Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"
Автор книги: Сергей Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 104 (всего у книги 107 страниц)
Глава 21
Москва. Купеческий зал Гостиного двора. Несколькими днями ранее
Совет московского боярства собирался в этом зале уже третий век подряд. Дубовые стены, потемневшие от времени, помнили ещё споры о наполеоновских контрибуциях, а массивный стол, за которым сейчас сидели двадцать шесть человек, по преданию, был вырезан из цельного дуба, поваленного молнией в год основания первой московской мануфактуры.
Впрочем, преданиям в этом зале верили ровно до тех пор, пока они не мешали делать деньги.
– Господа, я повторяю в третий раз и могу повторить в тридцатый: это не наша война, – купец Савельев, грузный мужчина с густой бородой и перстнями на каждом пальце, говорил спокойно и уверенно, как человек, привыкший к тому, что его слушают. – Пускай они там сами варятся в своём котле интриг. Петербург – это столица, а столица – это змеиная яма, в которую лезут только дураки и честолюбцы. Мы – ни то ни другое.
По залу прокатился одобрительный гул. Несколько купцов застучали ладонями по столу в знак согласия.
– Это уже не первая попытка переворота и не последняя, – продолжал Савельев, оглядывая собравшихся. – И каждый раз находились те, кто бросался поддерживать одну из сторон, а потом терял всё, когда побеждала другая. А Москва стояла и стоять будет, потому что мы не лезем в чужие дрязги. Более того, это отличный повод для нас заработать. Пока они там грызутся, мы скупаем активы по дешёвке!
– Верно! – крикнул кто‑то из дальнего конца стола.
– Пусть хоть десять императоров сменится, деньги – вечны! – поддержал другой.
Морозов слушал всё это, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди, и с каждым словом Савельева его лицо наливалось краской. Когда одобрительные выкрики стихли, он поднялся. Стул за его спиной отъехал и с грохотом ударился о стену. Морозов был человеком крупным, и когда он вставал, это замечали все.
– Заработать, – повторил он, и в его голосе было столько презрения, что Савельев поморщился. – Заработать! Вот оно что, значит. Страна трещит по швам, а мы будем скупать активы по дешёвке. Молодцы, нечего сказать. Отцы и деды наши нами бы гордились.
– Михаил, не надо тут пафосных речей, – поморщился Савельев. – Мы люди деловые, давайте по существу.
– По существу? – Морозов ударил кулаком по столу и несколько чашек подпрыгнули на блюдцах. – Вот тебе по существу, Фёдор! Москва – крупнейший город империи. Богатейший. Мы кормим половину страны, одеваем армию, строим заводы и дороги. И при всём этом нас не слушают! Не спрашивают! Даже не считают нужным уведомить, когда принимают решения, которые касаются наших людей и наших денег!
– Ну и что? – пожал плечами Савельев. – Зато нас и не трогают.
– Не трогают! – Морозов развёл руками так широко, что сидящие рядом отшатнулись. – Да они нас просто не замечают! Для Петербурга мы – огромный денежный кошелёк, из которого можно тянуть сколько влезет! Они знают, что мы уткнём головы в песок и не будем высовываться, поэтому и считают что вправе решать судьбу страны, не считаясь с нашим мнением! Когда последний раз кто‑то из Петербурга спрашивал у Москвы, чего она хочет? Когда?!
В зале повисла тишина. Морозов обвёл зал тяжёлым взглядом.
– Я вам скажу когда. Никогда. Потому что они привыкли, что мы молчим. Привыкли, что мы считаем барыши, пока они решают, кому править. А мы молчим и молчим, и с каждым годом нас слышат всё меньше, потому что зачем слушать того, кто не открывает рта?
– Морозов, ты предлагаешь нам лезть в драку, в которой мы можем потерять всё, – подал голос Кузнецов, молодой промышленник, владевший тремя заводами на Урале. – У нас нет армии, нет политического влияния в столице. Что мы можем?
– Мы можем показать, что мы есть! – рявкнул Морозов. – Что Москва – это не сундук с деньгами, а город, за которым стоят люди! Люди, которые хотят решать судьбу своей страны и готовы нести за это ответственность!
– Красивые слова, – раздался негромкий голос из дальнего угла стола.
Все обернулись. Старый боярин Демидов, который всё это время молчал и пил чай из блюдца по старинке, аккуратно поставил чашку и посмотрел на Морозова. Демидову было за восемьдесят, он помнил три смены правительства и пережил два покушения, и когда он открывал рот, зал замолкал.
– Красивые слова, Михаил Игнатович, – повторил Демидов. – Но я за свою жизнь слышал красивых слов столько, что ими можно вымостить дорогу до Владивостока. Меня интересует другое. Что конкретно вы предлагаете?
Морозов выпрямился и посмотрел старику прямо в глаза:
– Я предлагаю идти на Петербург.
Зал взорвался. Кто‑то вскочил, кто‑то закричал, Савельев схватился за голову. Морозов поднял руку и переждал шум.
– Не воевать! – громыхнул он, перекрывая гвалт. – Слушайте меня! Не воевать – показать! Показать, что Москва пришла и с нашим мнением надо считаться. Мы соберём колонну, мы войдём в столицу и мы сядем за стол. Не как просители, а как равные. Чтобы каждый в этой стране видел: Москва больше не молчит.
– С колонной? – Кузнецов побледнел. – Какой колонной?
– А вы думали я на извозчике приеду? – усмехнулся Морозов. – У меня три завода, на которых стоит техника, и люди, готовые за мной пойти. У Семёнова – небольшая армия. У Белозёрова – охранные дружины. Мы соберём колонну, которую будет видно из космоса, и пусть попробуют нас не заметить.
– Это безумие, – прошептал Савельев.
– Это Москва! – отрезал Морозов. – Безумие – это сидеть и ждать, пока за нас всё решат!
Демидов долго молчал, глядя на Морозова из‑под кустистых бровей. Потом перевёл взгляд на Савельева, на Кузнецова, на остальных, и в его старых, выцветших глазах промелькнуло что‑то, чего там не было уже очень давно.
– Знаете, Михаил Игнатович, – медленно произнёс он, – мой дед говорил: если москвич сидит тихо, значит он копит деньги. А если москвич встал из‑за стола, значит закончились либо деньги либо терпение. Что из двух у вас?
– Терпение, Игорь Петрович, – ответил Морозов. – Терпение закончилось.
Демидов кивнул, один раз, медленно и тяжело, точно так же, как час назад в своём поместье кивнул Никитин. Только значило это совсем другое.
– Ну что ж, – сказал старик и поднялся из‑за стола. – Тогда я, пожалуй, поеду с вами. А то без меня вы там наворотите такого, что потом за три поколения не расхлебаете.
Зал загудел. Если Демидов встал – значит, дело серьёзное. Если Демидов поехал – значит, обратной дороги нет.
Морозов посмотрел на Савельева:
– Ну что, Савельев? Будешь сидеть и скупать активы?
Савельев молчал, и по его лицу было видно, как внутри него борются осторожность и гордость. Потом он тяжело вздохнул, снял с пальца самый большой перстень, положил его на стол и сказал:
– Чёрт с тобой, Морозов. Но если мы все из‑за тебя разоримся, я лично тебя задушу этими вот руками.
– Договорились, – широко улыбнулся Морозов и хлопнул его по плечу так, что Савельев качнулся на стуле.
***
Ставка Западного военного округа. Ночь
– Сколько? – коротко спросил Никитин, не поднимая глаз от карты.
– По предварительным данным – до трёх тысяч человек и порядка двухсот единиц техники, – доложил дежурный офицер и его голос дрогнул на слове "двухсот". – Движутся по Московскому шоссе в направлении Петербурга. Скорость колонны – около тридцати километров в час.
– Опознавательные знаки? – сухо спросил Никитин.
– Никаких, ваше сиятельство. Ни флагов, ни знаков различия. Разведка не может идентифицировать принадлежность. Но техника тяжёлая – бронетранспортёры, грузовики с усиленной бронёй, несколько единиц, которые по силуэтам похожи на…
– На что? – Никитин наконец поднял глаза.
Офицер сглотнул:
– На танки, ваше сиятельство.
В штабе стало тихо. Никитин выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на карту, где красным пунктиром была отмечена траектория движения неизвестной колонны. Красная линия тянулась от Москвы и упиралась в Петербург.
Вот оно. То, чего он боялся больше всего. То, о чём думал час назад за семейным столом, держа в руке бокал с вином и глядя на улыбающуюся невестку.
– Поднимайте всех, – сказал он.
Путь от штабного корпуса до вертолётной площадки занимал три минуты. Никитин прошёл его за две, и за эти две минуты увидел достаточно, чтобы понять: люди напуганы.
У входа в казарму двое солдат спорили, размахивая руками – один тыкал пальцем в одну сторону коридора, другой в противоположную, и оба не знали где их взвод. Сержант, пробегавший мимо, споткнулся, выронил планшет и несколько секунд собирал разлетевшиеся бумаги трясущимися руками. В оружейной комнате кто‑то ронял магазины – металлический звон разносился по коридору, перемежаясь с руганью.
У выхода на площадку молодой лейтенант стоял с телефоном, прижатым к уху, и говорил быстрым шёпотом. Увидев Никитина, он побледнел, спрятал телефон и вытянулся. По его глазам Георгий понял – он звонил жене. Или матери. Неужели прощался?
Никитин прошёл мимо, ничего не сказав. Что тут скажешь? Он и сам не попрощался с семьёй. Просто встал из‑за стола и вышел.
На вертолётной площадке был слышен шум работающих двигателей. Дождь начался двадцать минут назад и капли стучали по бетону, смешиваясь с рёвом турбин. Три вертолёта стояли в ряд, и у каждого суетились техники, проверяя последние системы.
Никитин забрался в головной борт, за ним следом влезли два генерала – Фомин и Черкасов, оба с серыми лицами и с папками документов, которые они зачем‑то взяли с собой, словно бумаги могли помочь против танковой колонны. Георгий сел и пристегнулся.
Вертолёт оторвался от земли и Никитин посмотрел вниз через иллюминатор.
Под ним разворачивался механизм, который он приводил в действие одной короткой фразой двадцать минут назад. Колонны техники выползали из ангаров, пехота грузилась в транспорт, на перекрёстках стояли регулировщики с фонарями, направляя потоки машин. Тысячи людей, сотни единиц техники – всё это двигалось, рычало, гудело и перемещалось в одном направлении.
Именно так выглядит начало войны, – подумал Никитин и отвернулся от иллюминатора.
– Ваше сиятельство, – Фомин развернул карту на коленях. – Мы выдвинули заградительные позиции на Пулковских высотах. Если они продолжат движение, через сорок минут мы их встретим. Два полка уже на месте, артиллерия разворачивается.
– Связь с колонной установили? – спросил Никитин.
– Пытались, – подал голос Черкасов. – Они не отвечают ни на одной частоте. Молчат.
– Или у них нет военных раций, – тихо сказал Никитин, но генералы его не услышали за гулом двигателей.
Через двадцать минут полёта штурман повернулся к ним:
– Господин генерал, визуальный контакт с колонной. Прямо по курсу.
Никитин посмотрел вперёд и замер.
Он ожидал увидеть колонну. Он увидел реку. Бесконечную реку из огней, которая текла по шоссе от горизонта, теряясь в дождевой мгле. Фары, тысячи фар, выстроенные в два ряда, заливали мокрый асфальт жёлтым светом, и в этом свете блестели мокрые борта бронетехники, кузова грузовиков, тенты и брезент.
– Мать честная… – прошептал Фомин, вцепившись в подлокотник. – Это сколько же их…
– Разведка докладывала о двухстах единицах техники, – Черкасов побледнел и быстро листал свои бумаги, словно надеялся найти в них ответ. – А тут наверное раза в три раза больше.
– Откуда у москвичей столько? – не унимался Фомин. – У них же нет армии!
– У них есть деньги, – ответил Никитин, не отрывая взгляда от колонны под ними. – Очень много денег.
– Георгий Викторович, – Черкасов собрался с духом, – если они не остановятся на Пулковских высотах, мне нужен приказ открыть огонь. Нужно понимать наши правила…
– Никаких правил, – оборвал его Никитин. – Сажайте вертолёт.
Оба генерала уставились на него.
– Куда сажать? – не понял Фомин.
– Перед колонной. На шоссе, – холодно произнёс граф, не сводя взгляда с колонны.
– Ваше сиятельство, вы не можете… – начал Черкасов.
– Я хочу поговорить с тем, кто ведёт эту колонну, – оборвал его Никитин.
– Поговорить?! – Фомин привстал с места, но вертолёт резко нырнул вниз и он упал на своё место. – Георгий Сергеевич, там неопознанная вооружённая колонна из нескольких сотен единиц техники, которая движется на столицу и не выходит на связь! Это не ситуация для разговоров, это ситуация для…
– Для чего? – Никитин повернулся к нему. – Договаривайте, Фомин.
Генерал осёкся.
– Я выйду и поговорю с ними, – спокойно сказал Никитин. – Лично.
– Это самоубийство! – Черкасов вскочил, насколько позволяли ремни. – Если с вами что‑то случится…
– Вы забыли, каким родовым даром я обладаю? – Никитин холодно посмотрел на него и Черкасов осёкся.
Дар сверхрегенерации. Никитины восстанавливались после ранений, которые убивали обычных людей. Пули, осколки, ожоги – всё это было для Георгия неприятностью, но не угрозой. Именно поэтому Никитины были потомственными военными – не потому что любили войну, а потому что могли себе позволить не бояться её.
– Сажайте вертолёт, – повторил Никитин.
Фомин и Черкасов переглянулись, и в их взглядах читалась одна и та же мысль: он сошёл с ума.
– Экипаж! – крикнул Фомин в сторону кабины. – Не выполнять! Это безумие, мы не имеем права рисковать жизнью высшего руководящего состава!
Вертолёт продолжал снижение.
– Я сказал – не выполнять! – повторил Фомин, повышая голос.
Из кабины пилотов, не оборачиваясь, раздался спокойный голос:
– Вижу подходящий участок шоссе в двух километрах впереди колонны. Захожу на посадку.
Фомин побагровел:
– Пилот, вы что, не слышали мой приказ?!
– Слышал, господин генерал, – ответил голос из кабины. – Но за штурвалом этого вертолёта – капитан Александр Георгиевич Никитин, и приказы главы моего рода имеют для меня первостепенный приоритет.
Никитин позволил себе едва заметную улыбку. Сын даже не обернулся – просто сделал то, что считал правильным. Когда Георгий увидел его в кабине перед вылетом, он ничего не сказал. И Александр ничего не сказал. Они просто кивнули друг другу, потому что всё было понятно без слов.
Вертолёт пошёл на снижение. Фомин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, а Черкасов вцепился в свои бумаги так, что костяшки побелели.
Машина коснулась мокрого асфальта и Никитин резко отстегнул ремни. Александр заглушил двигатели, и когда лопасти замедлились, наступила тишина, в которой был слышен только шум дождя, бьющего по металлической обшивке.
Никитин открыл дверь и спрыгнул на шоссе. Дождь тут же ударил в лицо, холодный и плотный. Он обернулся – Александр уже стоял рядом, в лётной куртке, без шлема, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.
– Я не просил тебя выходить, – сказал Георгий.
– Ты и не запрещал, – ответил сын.
Никитин посмотрел на него, потом на вертолёт, где за мутным стеклом виднелись бледные лица Фомина и Черкасова, которые и не подумали выйти.
– Пойдём, – сказал он и зашагал навстречу колонне.
Они шли по мокрому шоссе вдвоём, отец и сын, и за их спинами стоял вертолёт, а впереди, в пелене дождя, нарастал гул сотен двигателей и приближался свет тысяч фар.
Колонна остановилась в трёхстах метрах от них. Двигатели продолжали работать, фары горели, и в их свете дождь превращался в сплошную стену из золотых нитей. Никитин и его сын стояли на пустом шоссе, два силуэта в луче фар, и ждали.
Где‑то в хвосте колонны загудел клаксон, потом ещё один, и звук пошёл по цепочке, пока не затих.
Головная машина – огромный бронированный тягач с московскими номерами – мигнул фарами три раза. Дверь со стороны пассажира открылась и на мокрый асфальт тяжело спрыгнула массивная фигура.
Даже в темноте и дожде Морозов был узнаваем. Огромный, широкоплечий, в военном кителе и меховом плаще, наброшенном на плечи, он шёл навстречу Никитину так, как ходят люди, привыкшие что дорогу уступают им, а не они. За его спиной из машины вылез ещё один человек – невысокий, в длинном пальто и с тростью. Никитин сразу же узнал его. Демидов. Старик шёл медленно, опираясь на трость, и дождь стекал по полям его старомодной шляпы.
Четверо мужчин остановились посреди шоссе, между вертолётом и колонной, между армией и купечеством, между Петербургом и Москвой.
Никитин смотрел на Морозова. Морозов – на Никитина. Дождь хлестал по лицам, по плечам, по мокрому асфальту, и в свете фар их тени вытягивались и переплетались.
Георгий знал, что сейчас, в эту секунду, сотни людей с обеих сторон держат пальцы на спусковых крючках. Его солдаты, занявшие позиции на Пулковских высотах, смотрят в прицелы на колонну. Люди Морозова, сидящие в бронетехнике, готовы открыть огонь при первом выстреле. Один неверный жест, одна случайная очередь – и всё полетит к чертям.
Никитин коротко кивнул.
Морозов улыбнулся – широко, по‑московски, всем лицом – и протянул руку.
Рукопожатие было крепким, настоящим, таким, после которого болят пальцы.
– Рад, что вы с нами, – хмыкнул Морозов.
Никитин высвободил руку и ответил:
– Я не с вами. Я со своими людьми. А они поверили в Уварова.
Морозов чуть наклонил голову, принимая ответ, а Демидов, стоявший чуть позади, негромко произнёс:
– Разумная позиция, генерал. Значит, договоримся.
Никитин посмотрел на старика, а затем обернулся туда, где за стеной дождя, в темноте стояли его войска. Те, кто пошёл за ним. И те, кто не пошёл и остался верен Императору. Армия раскололась, и он знал об этом ещё до того, как колонна москвичей появилась на горизонте.
Не все поддержали. Далеко не все. Два полка отказались выполнять приказ о выдвижении, командиры сослались на необходимость получить подтверждение из Зимнего. Ещё один полк выдвинулся, но встал на полпути и ждал, чем всё закончится, готовый примкнуть к победителю. Только те, кто был рядом, кто знал Никитина лично, кто видел его глаза и слышал его голос – лишь они пошли без вопросов.
Этого было достаточно, чтобы не начинать войну. Но недостаточно, чтобы её выиграть, если до этого дойдёт.
– Ваши люди вооружены? – спросил Никитин у Морозова.
– А как же, – усмехнулся тот.
– Пускай спрячут оружие, – сказал Никитин. – Мы входим в Петербург вместе. Но входим мирно, без единого выстрела и без единого поднятого ствола. Если хоть один из ваших москвичей пальнёт в воздух от радости, я лично разверну всю вашу колонну обратно.
Морозов хотел было возразить, но Демидов положил руку ему на плечо:
– Генерал прав, Михаил Игнатович. Мы приехали показать силу, а не применить её. Пусть прячут.
Морозов вздохнул, но кивнул.
Никитин повернулся к вертолёту, где за стеклом всё ещё сидели Фомин и Черкасов:
– Александр, – не сводя взгляда с вертолёта обратился он к сыну.
– Да, отец.
– Передай генералам, что стрелять не нужно. И что им пора выходить, а то неудобно перед москвичами, – и, помолчав, добавил: – И позвони маме. Скажи, что у нас всё хорошо.
Глава 22
Штаб‑квартира медиа‑холдинга Юсуповых
– Вы не имеете права! – голос Романа Юсупова сорвался на визг. – Это моя компания! Мой отец передал её мне и только мне!
Зал заседаний совета директоров напоминал поле боя. Двенадцать человек сидели за длинным столом из красного дерева и все двенадцать смотрели на Романа с одинаковым выражением: смесь усталости, раздражения и брезгливости, которую уже не считали нужным скрывать.
– Роман Павлович, – заговорил Кравцов, финансовый директор, седой мужчина с папкой цифр, которую он принёс как улику на суд. – За четыре месяца вашего управления компания потеряла сорок процентов рекламных контрактов. Тиражи трёх из пяти ведущих изданий упали вдвое. Телеканал лишился двух крупнейших рекламодателей. А убытки за последний квартал превысили годовую прибыль. Годовую, Роман Павлович.
– Это временные трудности, – Роман вцепился в подлокотники кресла. – Рынок нестабилен, политическая ситуация…
– Политическая ситуация, в которую вы нас втянули, – перебила его директор по развитию – женщина с короткой стрижкой и взглядом хирурга. – Вы превратили наши издания в рупор чужой пропаганды. Вы публиковали материалы, которые не прошли ни одну проверку фактов. Вы позволили постороннему человеку диктовать редакционную политику и использовать наши площадки для личных целей.
– Я руководил так, как считал нужным! – Роман вскочил. – И если вам не нравится – можете уволиться! Все! Я найду новых!
– Мы не увольняемся, – спокойно сказал Кравцов. – Мы созвали внеочередное собрание акционеров с правом вынесения вотума недоверия действующему руководству.
Роман побледнел:
– Вы не посмеете. У меня контрольный пакет.
– У вас тридцать один процент, – Кравцов открыл папку. – Остальные шестьдесят девять распределены между членами совета, которые единогласно проголосовали за созыв этого собрания. Единогласно, Роман Павлович. Включая вашу сестру.
Роман открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом его лицо исказилось яростью:
– Кристина? Это всё она устроила?
В этот момент двери зала заседаний открылись.
Павел Алексеевич Юсупов вошёл так, как входил в любое помещение последние сорок лет – неторопливо, уверенно, занимая собой всё пространство. Он был в простом тёмном костюме, без галстука, и выглядел так, словно зашёл на минуту проведать старых знакомых.
– Кто его сюда впустил? – взвизгнул Роман, тыча пальцем в отца. – Охрана, выведите постороннего. Он больше не имеет права здесь находиться.
Павел Алексеевич остановился посреди зала и посмотрел на сына. Не с гневом и не с презрением, а с той тяжёлой, каменной усталостью, которая бывает у людей, наблюдающих как рушится дело всей их жизни.
– Это мы попросили Павла Алексеевича приехать, – негромко сказал финансовый директор, и в его голосе была такая спокойная уверенность, что Роман осёкся.
Юсупов‑старший обвёл взглядом стол. Двенадцать лиц, двенадцать человек, которых он когда‑то нанимал, учил, продвигал. Некоторые работали с ним по двадцать лет. Они смотрели на него сейчас так, как смотрят на человека, которого давно ждали.
– Павел Алексеевич, – Кравцов поднялся. – Совет директоров единогласно просит вас вернуться и возглавить компанию. Мы понимаем, что обстоятельства вашего ухода были…
– Нет, – сухо отрезал Юсупов.
Зал замер. Кравцов застыл на полуслове. Даже Роман, готовивший очередную тираду, закрыл рот.
– Я не вернусь, – Павел Алексеевич прошёл к окну и встал, заложив руки за спину. – Не потому что не хочу и не потому что не могу. А потому что это будет шаг назад. Моё время прошло, и если я сяду в это кресло снова, то через десять лет мы окажемся ровно там же, потому что за мной снова не будет никого, кто сможет продолжить.
– Но Павел Алексеевич… – начала директор по развитию.
– Я пришёл не для того, чтобы вернуться, – он повернулся к ним. – Я пришёл, чтобы предложить вам человека, который сделает это лучше меня.
Повисла тишина. Юсупов посмотрел на дверь.
– Кристина, заходи.
Дверь открылась и в зал вошла молодая женщина в строгом сером костюме. Кристина Юсупова была похожа на отца – те же глаза, тот же подбородок, та же привычка оценивать помещение одним взглядом, прежде чем сделать первый шаг.
– Вы шутите? – взорвался Роман. – Она ничего не смыслит в…
– Она последние три года управляла цифровым подразделением и вывела его в прибыль, пока ты разваливал всё остальное, – ровным голосом произнёс Павел, даже не повернувшись к сыну. – Она знает каждого сотрудника, каждый контракт и каждую цифру в отчётности. И в отличие от тебя, она не позволит ни одному постороннему человеку диктовать ей, что печатать в её газетах.
Кристина остановилась у стола и посмотрела на совет директоров. Она не улыбалась и не волновалась. Она просто стояла и ждала, и в этом ожидании было больше уверенности, чем во всех криках Романа за последние четыре месяца.
– Я не прошу вас доверять мне, – сказала она. – Я прошу дать мне три месяца. Если за это время результаты не начнут улучшаться, я уйду сама.
Представители совета директоров переглянулись.
– Голосуем, – сказал финансовый директор.
Через минуту было решено. Одиннадцать голосов – за, один – воздержался. Роман не голосовал. Он сидел в своём кресле и смотрел на сестру, на отца, на людей, которые только что отняли у него всё, и на его лице сменяли друг друга ярость, обида и что‑то похожее на облегчение, которое он ни за что бы не признал.
Павел Алексеевич подошёл к дочери, положил руку ей на плечо и тихо, так чтобы слышала только она, сказал:
– Не повторяй моих ошибок. Запоминай их имена.
Потом он развернулся и вышел из зала, не оглядываясь. У него была газета, которую нужно было сдавать в печать к утру, и корректор Наталья Сергеевна, перед которой он до сих пор не извинился.
***
Центр города. Вечер
Они шли по набережной, и Мечников говорил о погоде.
– Завтра обещают потепление, – сказал он, глядя прямо перед собой. – Градусов до пятнадцати. Можно будет открыть окна в клинике, а то пациенты жалуются то на духоту, то на кондиционеры. Их хлебом не корми – дай пожаловаться…
Вера молчала. Она шла рядом, держа его под руку, и смотрела не на небо и не на реку, а на бронетранспортёр, стоящий на перекрёстке. Возле него курили трое солдат в полной экипировке.
– А ещё Семёновна из терапии принесла варенье, – продолжал Мечников тем нарочито бодрым тоном, которым врачи разговаривают с тяжёлыми больными. – Из крыжовника. Говорит, по рецепту бабушки. Я попробовал, вполне съедобно, хотя сахара она не пожалела.
Они прошли мимо ещё одного поста. Два солдата стояли по сторонам шлагбаума и провожали прохожих настороженными взглядами. Прохожих, впрочем, было немного – большинство жителей района предпочитали сидеть дома.
– Всеволод, – тихо сказала Вера.
– М? – он повернулся к ней и увидел её лицо.
– Я не глухая и не слепая, – она остановилась и высвободила руку. – Вокруг танки, солдаты, половина магазинов закрыта, а ты рассказываешь мне про варенье из крыжовника.
– Вера, это просто учения, я же объяснял… – попытался объяснить он.
– Хватит, – её голос дрогнул и она сжала кулаки. – Хватит мне врать.
Мечников замолчал. Слово "врать" ударило его так, словно она дала ему пощёчину. Он стоял перед женщиной, которую любил больше всего на свете, и которой врал каждый день на протяжении долгих лет, и это короткое слово из пяти букв вместило в себя всё – и стёртую память, и тайну происхождения её сына, и его собственное молчание, которое с каждым днём становилось всё тяжелее.
– Я вижу что происходит, – Вера смотрела на него и в её глазах стояли слёзы. – Я вижу эти газеты. Я вижу фамилию моего сына на каждой первой полосе. Я вижу военных на наших улицах. И я вижу, как ты каждый вечер приходишь ко мне и делаешь вид, что всё нормально.
– Вера, я не могу…
– Не можешь или не хочешь? – она шагнула к нему. – Всеволод, он мой сын. Мой. И что бы там ни происходило, я имею право знать.
Мечников стоял и молчал. Мимо них прошёл патруль – четверо солдат с автоматами. Вера даже не повернула головы.
– Скоро всё решится, – наконец сказал Мечников, и это были первые честные слова за весь вечер. – Я не могу рассказать тебе всё, потому что это не моя тайна. Но скоро всё решится, и тогда ты узнаешь правду. Всю правду.
– Когда это скоро будет? – её голос сорвался.
– Скоро… – тихо ответил он.
Вера смотрела на него, и по её щекам текли слёзы, и она не вытирала их, потому что обе руки были сжаты в кулаки.
– Всеволод, – прошептала она, – во что ты втянул моего сына?
Мечников не ответил. Он шагнул к ней, обнял и прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и её плечи затряслись от беззвучного плача. Он стоял, держал её, гладил по волосам и молчал, потому что любые слова сейчас были бы ложью, а лжи между ними и так было слишком много.
Мимо прогрохотал военный грузовик. Солдат на посту переключил рацию. Где‑то за домами взлетел вертолёт.
А они стояли посреди тротуара и держались друг за друга, двое немолодых людей в мире, который менялся слишком быстро.
***
Букингемский дворец. Лондон
– Дублин держится, но Корк мы потеряли, – министр обороны стоял у карты и голос его был сух, как рапорт о потерях. – Австрийцы зашли на наш задний двор, перебросили свежие части через Ла‑Манш и закрепились на южном побережье Ирландии. Они пообещали Ирландцам независимость и местные сражаются плечом к плечу с австрийцами. Наши гарнизоны отступают на север.
Королева сидела в кресле и слушала. Камин потрескивал, за окнами темнел Лондон, и обстановка в кабинете была бы почти уютной, если бы не красные стрелы на карте, показывающие направления австрийских ударов.
– Потери? – спросила она.
– Существенные, Ваше Величество. Два полка понесли тяжёлые потери под Корком, ещё один практически перестал существовать как боевая единица. Австрийцы воюют так, словно им нечего терять, и у них, похоже, неограниченные запасы снарядов, отчитался министр.
– Русские снаряды, – уточнила Королева.
– Так точно. Поставки из России не прекращаются, конвои идут через Средиземное море под прикрытием русского флота. Пока Россия снабжает Австрию, мы воюем не с одной страной, а с двумя.
Министр обороны замолчал и посмотрел на министра иностранных дел, который стоял у камина и, в отличие от своего коллеги, выглядел абсолютно спокойным.
– Ситуация тяжёлая, но контролируемая, – сказал министр иностранных дел, и в его голосе звучала уверенность человека, который знает то, чего не знают другие. – Нам нужно продержаться совсем немного.
– Немного – это сколько? – министр обороны не скрывал раздражения. – Мои люди гибнут каждый день, а вы говорите "немного"?
– Завтра, – ответил министр иностранных дел. – Завтра все преграды будут устранены.
Министр обороны нахмурился:
– Что значит "завтра"? Что изменится завтра?
Министр иностранных дел посмотрел на Королеву, и та едва заметно кивнула. Он повернулся к коллеге:
– Завтра наш человек займёт российский трон. И первое, что он сделает – прекратит поставки Австрии и откроет второй фронт против неё с востока. Австрийцы окажутся между молотом и наковальней, и война закончится в считанные недели.
Министр обороны уставился на него:
– Вы серьёзно? Вы хотите сказать, что все эти месяцы…
– Все эти месяцы мы работали над тем, чтобы решить проблему не на поле боя, а за кулисами, – министр иностранных дел позволил себе улыбку. – Пока вы теряли людей в Ирландии, мы готовили операцию, которая изменит расстановку сил на всём континенте.
– Наш агент в Петербурге подтвердил готовность, – продолжил он, обращаясь уже к Королеве. – Претендент назначил встречу с Императором на завтра. Как только он войдёт в Зимний дворец, можно будет считать, что трон уже наш.
– А если что‑то пойдёт не так? – спросил министр обороны.
– Не пойдёт, – уверенно ответил министр иностранных дел. – Во дворце уже несколько месяцев находится наш агент. Он пользуется абсолютным доверием окружения Императора. Никто не подозревает, кто он на самом деле и на кого работает.
