Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 107 (всего у книги 107 страниц)

Я нахмурился:

– Тут столько войск, что хоть сейчас иди на Англию. Сколько людей пробует проникнуть?

Слуга замялся:

– Пока одна, но она крайне опасна и агрессивна.

– Одна? – удивился Император.

– Но это судя по всему лишь начало! – торопливо добавил слуга.

И тут из‑за окна донёсся голос. Громкий, звонкий, яростный, пробивающийся сквозь стены и стёкла так, словно для него не существовало преград:

– УВАРОВ! Я УБЬЮ ТЕБЯ! ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ПРЯТАТЬСЯ ТАМ ВЕЧНО!

Я подошёл к окну, выглянул, увидел знакомую фигуру у ворот и улыбнулся.

– Впустите эту сумасшедшую, – сказал я. – Только умоляю, не говорите ей что я так её назвал.

Император посмотрел на меня с выражением, которое я не смог прочитать. Потом перевёл взгляд на окно, из которого продолжали доноситься угрозы, и я заметил, как уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке.

Похлопав себя по пустым карманам, я повернулся к императору и спросил:

– У вас есть ручка и бумага?

Эпилог

        Спустя шесть лет

– А ещё Лена постоянно катается на этой здоровенной собаке, я каждый раз поражаюсь их безрассудности, – говорила Вера, поправляя шарф и аккуратно счищая снег с гранитной плиты.

Кладбище было тихим и белым. Снег лежал ровным слоем на дорожках, на оградах, на крышах часовен, и только вокруг одной могилы он был тщательно вычищен. Свежие цветы стояли в гранитной вазе – зимние, стойкие, из тех, что Вера выращивала в своей лавке специально для таких случаев.

Мечников стоял рядом, заложив руки за спину, и слушал. Он приходил сюда с Верой каждый месяц, с тех пор как она узнала правду и приняла её. На его безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо – простое, золотое, без камней.

– Даниил на прошлой неделе звонил, рассказывал как недавно полк боевых магов имени Горшкова под командованием Романа Никитина за двое суток смог выбить бандитов, захвативших столицу Чили, – продолжала Вера, обращаясь к памятнику так, как обращаются к человеку, который слышит каждое слово. – Их даже наградили какими‑то там наградами.

– Не какими‑то там наградами, а высшими орденами Чилийской республики, – поправил её Мечников.

– Ой, да медальки как медальки, – отмахнулась она. – У Ромы таких уже с десяток наберётся. Он кстати тоже сегодня заедет к Дане. Всё‑таки крестины – дело важное.

Она помолчала, а потом продолжила, и в её голосе зазвучала гордость, которую она даже не пыталась скрывать:

– Данька открыл филиал агентства в Париже и Дублине. Представляешь? Парижское отделение ведёт Алиса, она там всех уже построила, французы её побаиваются. А в Дублине всем заправляет этот паникёр Стас, что раньше был главным редактором, представляешь? На удивление, он отлично справляется, хотя каждую неделю звонит и жалуется что ирландцы невозможные и с ними работать труднее чем с Юсуповым.

Мечников едва заметно улыбнулся.

– А ещё, – тише сказала Вера, – ходят слухи, что в Ирландской республике хотят поставить памятник Дане за вклад в освобождение их страны от тирании Англии. И правильно, я считаю, а то у его этой дурной собаки уже лет шесть как есть памятник, а у него нету!

Мечников посмотрел на часы и тихонько шепнул:

– Нам пора, Вера.

– Ты бы им гордился, Саш, – сказала она, и на её глазах навернулись слёзы. – Я в следующий раз расскажу как пройдут сегодняшние крестины.

Она провела ладонью по холодному граниту и отступила на шаг. Мечников задержался. Он положил руку на памятник и несколько секунд стоял молча, глядя на выгравированное имя.

– Не переживай, – тихо сказал он. – Я приглядываю за ними. Как и обещал тебе тогда.

Вера взяла его под руку и они пошли по узкой аллее кладбища. Под их ногами хрустел свежий снег, и тишина была такой полной, что казалось, весь мир замер и слушает их шаги.

А издалека за ними наблюдала высокая фигура в чёрном пальто. Незнакомец стоял у дальней ограды и не сводил взгляда с удаляющейся пары. Потом развернулся, пошёл в другом направлении и снег тут же начал засыпать его следы.

***

        Поместье Уваровых

Поместье было видно ещё на подъезде. Архитектурная подсветка, вмонтированная в основание здания, заливала белоснежные мраморные стены мягким светом, и в ранних февральских сумерках казалось, что оно само светится изнутри. Здание возвышалось на холме, как и прежде, но теперь, полностью отреставрированное, оно выглядело так, словно его не перестраивали, а вернули из прошлого – величественное, спокойное, уверенное в собственной красоте.

Вера и Всеволод заехали на территорию и их тут же встретил парковщик в чёрной форме, который забрал машину и указал направление ко входу. Не успели они сделать и десяти шагов, как над их головами с рёвом пронёсся вертолёт и приземлился на одну из четырёх вертолётных площадок поместья, где уже стояло несколько бортов.

Мечников недовольно покачал головой:

– Больше похоже на аэропорт, нежели на аристократическое поместье.

– Не ворчи, – Вера прижалась к его плечу и потянула за собой.

Это было одно из красивейших поместий в столице, но место, на котором оно стояло, было без преувеличения лучшим в городе. Холм, с которого открывался весь Петербург, стал за эти годы ещё более ухоженным – дорожки вычищены, деревья подстрижены, фонари горят вдоль аллей. Но кое‑что за эти годы не изменилось.

– Сергей! Не вздумай! – закричала Вера и бросилась к краю холма.

Распутин шёл к склону с ватрушкой в одной руке и рыжеволосой четырёхлеткой в другой.

– Деда, скорее, там баба Вера бежит! – заверещала девчушка и бросилась к горке, утягивая за собой деда.

– Леночка, ты же замёрзнешь… – расстроилась Вера, остановившись у края холма и глядя сверху, как Распутин с внучкой на руках полетел вниз по склону.

Холодный ветер бил в лицо, но не он был причиной проступивших на глазах князя слёз. Суровый мужчина сжимал крошечную девочку в своих руках. У неё были такие же рыжие волосы, как у его погибшей возлюбленной, и такое же имя. И он поклялся всеми богами, что с головы этой малышки не упадёт ни один волос.

– Даня, Леночка ведь заболеет! – бросилась мама ко мне, едва я вышел на крыльцо поместья.

– Не беспокойся, мам, с нами опытный лекарь, думаю мы как‑нибудь с этим справимся, – улыбнулся я и пожал руку Всеволоду Игоревичу.

Он чуть улыбнулся и приобнял маму, пытаясь отвлечь от радостных криков внучки, доносившихся снизу склона.

– Прошу, проходите в дом, – я указал на парадный вход и в этот момент от вертолётной площадки послышались голоса.

К нам спешили двое. Впереди шёл Максим, раскрасневшийся с мороза и улыбающийся во все тридцать два зуба, а за ним шагал Морозов, в руках которого была огромная коробка с розовым бантом, которую он нёс перед собой, как солдат несёт знамя.

– Даня! – Максим обнял меня так, что хрустнули рёбра. – Еле вырвались, в Москве такой снегопад, что даже Морозов чуть не струсил лететь.

– Я не трусил, – пробасил Морозов, аккуратно ставя коробку на расчищенную дорожку. – Я проявлял разумную осторожность.

– Как завод на Урале? – спросил я.

Максим отмахнулся:

– Не хочу сегодня говорить о работе. Сегодня у нас дела поважнее.

Мы прошли внутрь, и огромный зал поместья встретил нас теплом, светом и гулом десятков голосов. Все были здесь, и на секунду мне показалось, что я смотрю на ретроспективу собственной жизни, собранную в одной комнате.

У камина стоял Иван Васильевич Васнецов и о чём‑то беседовал с Никитиным‑старшим, который кивал с тем выражением, с каким генералы слушают штатских – вежливо, но с лёгким превосходством. Рядом его дочь Наталья держала за руку Александра Никитина, а их двое детей носились между гостями, уворачиваясь от взрослых ног. Роман Никитин стоял чуть в стороне, в парадном военном кителе, увешанном орденами, и его супруга что‑то тихо говорила ему на ухо, от чего он едва заметно улыбался.

Вова Волченко стоял у окна и разглядывал зал с выражением человека, который не верит собственным глазам. Он обернулся ко мне и покачал головой:

– Знаешь, Дань, это поместье никогда не было столь великолепным. Даже когда его только построили. Мой род владел им поколениями, и я могу сказать точно – ни один Волченко даже близко не смог бы восстановить нечто подобное.

– Может потому что у твоих предков не было моего прораба? – усмехнулся я.

– А может потому что оно наконец‑то попало в правильные руки, – тихо сказал Вова и хлопнул меня по плечу.

Вика и Гагарин из редакции подошли ко мне с бокалами шампанского и виноватыми лицами:

– Стас передаёт привет и извинения. Не смог вырваться из Ирландии, там опять какие‑то забастовки и самолёты не летают, – сказал Гагарин.

– Забастовки… боюсь представить как возмущался Стас, сообщая вам об этом, – усмехнулся я.

– Кстати, а Юсупов уже тут? – с лёгким испугом спросила она.

Вместо ответа я указал в дальний угол, где в кресле сидел Павел Алексеевич с бокалом коньяка и наблюдал за происходящим с тем особым выражением, которое появлялось у него крайне редко – довольство. Не самодовольство, а именно довольство: спокойное, тёплое, почти отеческое.

– Блин, поскорее бы он допил бокал, а то чую устроит взбучку, что мы не согласовали условия выкупа тех двух московских редакций, – поёжилась она.

– Думаю, сегодня не устроит, – кивнул я. – Тем более он сказал, что уже закрыл этот вопрос сам.

Оставив их с этой ужасной новостью, я отошёл в сторону и достал свой телефон.

Пёс прислал голосовое сообщение длиной в четыре минуты, из которого можно было разобрать поздравления, пожелания, три нецензурных слова, обещание заехать как только закончится концертный тур по Европе и настоятельную просьбу назвать следующего ребёнка в его честь. Я дослушал до конца и решил, что некоторые просьбы лучше оставить без ответа.

В этот момент мимо меня пронеслась Акали, а на её спине, вцепившись в шерсть, восседал трёхлетний малыш. Несмотря на возраст, у него был на удивление проницательный и не по годам серьёзный взгляд, словно он не катался на собаке, а инспектировал территорию.

Я подхватил его и снял с собачьей спины:

– Так, полководец, а где мама?

Малыш ловко вскарабкался мне на плечи, устроился там, как на троне, и с видом опытного генерала указал рукой в сторону коридора.

Мы прошли по знакомому коридору и оказались в моём кабинете. Всё тот же стол из красного дерева, тот самый отреставрированный диван, что стоял здесь ещё при прежних хозяевах. Некоторые вещи не стоит менять – стоит лишь вернуть им прежний лоск.

Алиса сидела за столом с телефонной трубкой у уха и пылко угрожала кому‑то на том конце провода:

– ...и если эти документы не окажутся у меня на столе к утру понедельника, я приеду лично и засуну их вам так глубоко, что вы сможете прочитать что там написано, открыв рот напротив зеркала!

Я подошёл и положил руку на рычаг телефона, оборвав звонок.

– Уваров, ты совсем страх потерял? – зажёгся огонь в её глазах.

– Насчёт страха не знаю, но тебя не только я потерял, – улыбнулся я. – Все гости собрались, нам пора.

Она недовольно фыркнула и неловко поднялась из‑за стола, потому что ей мешал огромный живот.

– Пинается? – спросил я, приложив руку к животу.

– Если не пропустишь меня быстрее к туалету, то пинаться буду уже я, – с улыбкой произнесла она.

– Мама, фватит пустыф угхос, мы наем что ты не будеф пинася, – с трудом выговаривая слова, произнёс ребёнок, сидящий у меня на плечах.

– Так, Саша, это папа тебя такому научил? – с прищуром посмотрела она на меня, с любовью потрепав малыша по волосам.

– Я не мавенький, – фыркнул он, поправляя свою причёску, а затем строго скомандовал:

– Фсё, нам уве пова тут заккугляться. Нас шдут феликии дила.