Текст книги "Фатерлянд"

Автор книги: Рю Мураками

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 43 страниц)

Чо прекрасно понимал, что ему просто не показывают комментарии, в которых выражалась критика действий Экспедиционного корпуса; скоро, видимо, придется заняться этим вопросом и потребовать предоставить ему неограниченный доступ к корреспонденции. Действительно, не видя полной и объективной картины, он не мог должным образом выполнять свою работу.

Вопросы были самые разные, и серьезные, и бессмысленные. «Какую вы предпочитаете музыку?», «Что вы едите каждый день?», «Каков ваш тип идеальной женщины?», «Почему вы так хорошо говорите по-японски?», «Как вступить в Экспедиционный корпус Корё?», «Будут ли у нас снова проводиться турниры по бейсболу?», «Будут ли у нас сниматься новые фильмы?», «Мой отец поехал в Токио незадолго до блокады – когда ему будет позволено вернуться?», «Думаете ли вы, что в Фукуоке начнутся боевые действия?», «Будет ли запрещено местным детям ездить на занятия в токийские школы?», «Будут ли в продаже свежие комиксы?», «Действительно ли ЭКК является повстанческой армией?», «По прибытии основных сил будут ли корейцы изучать японский язык?», «Какую работу сейчас проводит Экспедиционный корпус?», «Будет ли открыт порт Хаката для экспорта товаров?»…

– Н-да, это действительно что-то! – воскликнул Огава, показывая Чо одну из открыток, где был задан вопрос о том, почему программа не транслируется на всю Японию.

Дело в том, что за пределами Кюсю вместо полной версии передачи показывали только ее фрагменты.

Чо предположил, что причиной этого является решение правительства об ограничении пропаганды на территории Японии. Он был несколько удивлен тем, что транслирование варьируется в зависимости от региона. В Северной Корее такое было немыслимым.

– В области информационной политики на телевидении, – вздохнул Огава, – ведущую роль играет Токио. Теле– и радиовещание делится на три сектора: префектурный, региональный и национальный. Вот взять для примера телевидение Кюсю. Если группа школьников отправляется на фарфоровый завод Арита, на телевидении префектуры выйдет репортаж: «Дети рассматривают гончарный круг». Если же в той же школе произойдет массовое отравление, об этом сообщат по всему острову. А вот если один школьник убьет другого, то это уже национальный уровень. Однако региональные новости в Токио являются также и национальными. Даже если к юго-востоку столицы приближается хиленький тайфунчик, все будут буквально стоять на ушах. И конечно же, эта информация становится национальным достоянием, и нам, так как мы находимся в наиболее метеоопасном районе, бесконечно рассказывают о каком-то пердунском шторме.

Говоря, Огава смотрел в окно. От деревьев, росших у храма Гококу поблизости, матовое стекло приобрело зеленоватый оттенок. Он потягивал кофе, который подлила ему Хосода.

– Лет тридцать назад, когда утверждался бюджет для сверхскоростного экспресса на Кюсю, я работал в экономическом отделе токийского бюро «Эн-эйч-кей». Аудитор из Министерства финансов тогда пошутил: «Почему токийские налогоплательщики, задыхающиеся в вагонах в час пик, должны платить за поезд, который пойдет на Кюсю?» Смысл шутки заключался в том, что подразумевалось: этот поезд будет ходить пустым. Меня это взбесило, и я огрызнулся, типа, может, вы считаете, что ни на Кюсю, ни на Сикоку или Хоккайдо люди не живут? А он посмотрел на меня с видом, мол, ты чем-то расстроен? Конечно, я понимал его точку зрения: токийцы платят больше всех налогов, хотя и имеют прибыль от нескольких национальных проектов. Но вот вопрос: а есть ли у них в Токио и окрестностях атомные станции? Нет! Если ли там установки по переработке промышленных отходов? Не-а. И Токио систематически высасывает молодые мозги из провинции – сначала для учебы в университете, потом для госслужбы или работы в финансовых учреждениях и госкорпорациях. Так что вот как получается: в наше время все, кто остался жить в провинции, либо необразованны, либо стары.

При этих словах Хосода Сакико едва слышно вздохнула, словно спрашивая: «А это и ко мне относится?» Она быстро взглянула на Огаву, потом улыбнулась в сторону Чо. Он посмотрел на ее бледные и такие мягкие щеки и сразу вспомнил плакат на стене лифта, где было написано: «Гибель богов. Возвышенная эстетика декаданса». Когда он служил в отделе пропаганды в Республике, ему было поручено написать статью, разъяснявшую рабочим и колхозникам опасность такого явления, как упадок и разложение. Он читал японские романы, в которых описывалось нестандартное сексуальное поведение, смотрел южнокорейские фильмы на довольно откровенные темы, но не понимал, что именно в них подразумевалось. Чо предполагал, что это должно быть чем-то заманчиво, иначе зачем писать и снимать кино о таких вещах? Однако фотографии обнаженных женщин и описания полового акта сами по себе не были особо привлекательными. «В чем же дело?» – ломал себе голову Чо. Наконец ему пришла идея: чтобы объяснить концепцию декаданса и ее опасность простыми, доступными словами, нужно изложить свои мысли так, как понравилось бы высшему партийному руководству, с использованием характерных метафор, вроде «демонов» или «распространяющейся раковой опухоли», и сделать вывод, что единственным спасением от заразы может быть изучение и применение на практике другой концепции – концепции чучхе.

После опубликования статьи Чо получил Почетный знак Пегаса, а кроме того, ему вручили билет на грандиозное представление «Игры в Ариранге». Эти игры должны были ознаменовать девяностый день рождения Великого Вождя Ким Ир Сена, но их истинное предназначение заключалось в противостоянии Чемпионату мира по футболу, который проводили Япония и марионеточный режим Южной Кореи. Руководство играми взял на себя сам товарищ Ким Чен Ир. В мероприятии приняли участие более ста тысяч человек, в том числе дети дошкольного возраста, ученики школ, студенты высших учебных заведений, солдаты Народной армии, танцевальные группы, гимнасты, цирковые артисты и массовка. По своему масштабу «Игры в Ариранге» были беспрецедентным событием: тут и живые картины из людей, и лазерное шоу, и грандиозный фейерверк. Лучшие артисты Республики исполняли сложнейшие танцы, гимнасты раскачивались на трапеции на высоте шестьдесят метров – и все это под потолком гигантского стадиона имени Первого мая на сто пятьдесят тысяч мест. Несомненно, это было самое большое представление в мире, которое невозможно повторить. Целая армия исполнителей репетировала каждый день по шесть часов, причем за это им ничего не платили, хотя любой другой деятельностью во время репетиций было запрещено заниматься.

Чо видел во всем этом стремление избежать того, что называется «декадансом» или «упадком». Зрелище вышло прекрасным, но… вызывало лишь восхищение от проделанной работы и затраченных на него сил, не более. По мнению Чо, декаданс обладал особенной силой, которой было очень трудно сопротивляться, и люди легко поддавались его влиянию, даже зная о таящейся опасности. Неизбывным ингредиентом декаданса было чувство вины, которое всегда приводило к разочарованию и тоске. Декаданс только потреблял, сам по себе он ничего не создавал. И именно поэтому его и не чувствовалось на «Играх в Ариранге».

Хосода смотрела на Чо так, словно пыталась прочесть его мысли. В комнате было довольно тепло, и она сняла свой жакет. Увидев ее белые плечи и руки, Чо почувствовал, как участился его пульс. У него что-то сжалось в груди. Это было то же чувство, что он испытывал на тропинке среди азалий у себя на родине. И чувство это очень напоминало чувство вины. Чо попросил разрешения закурить и повернулся к окну. Он видел неясные колеблющиеся зеленоватые тени от деревьев, иногда в окне мелькали какие-то черные точки. Ему захотелось, чтобы это были ласточки, поскольку ни одна другая птица не могла летать так быстро.

– Ласточки… – едва слышно произнес он, вспомнив гнезда под карнизом своего дома в родном Пхеньяне.

Изначально это здание предназначалось для советских политических инструкторов. После их отъезда сюда переехали преподаватели вузов, судьи, дипломаты и партийные работники. Весной у ласточек появлялись птенцы, и их писк ласкал слух. Когда Чо был совсем маленьким, он однажды увидел, как его отец оторвался от работы, чтобы посмотреть, как птицы носят своим птенцам еду. Это было еще до того, как он сжег томики Пушкина и Горького.

Отец Чо был профессором литературы и иностранных языков в Университете имени Ким Ир Сена и одним из ведущих поэтов Республики. В шестидесятых, когда ему было тридцать девять лет, он написал стихи для песни «Когда закончится жизнь». Эта песня звучала в очень популярном в те годы фильме «Кровавая дорога». Ее пели все, и стар, и млад, ее разучивали во всех школах. Отец написал также множество других песен, и в любой стране, где существовало понятие авторского права, он стал бы миллионером. Но он никогда не жаловался и говорил, что профессора не принадлежат к привилегированному классу. Семья вела скромную жизнь, однако в Республике интеллигенция пользовалась уважением, поскольку корейцы все еще были проникнуты конфуцианской моралью. Великий Вождь, маршал Ким Ир Сен, вычистил всех своих политических врагов, переписал историю, но не смог искоренить традиционные национальные ценности.

В комнате, что занимала их семья, стоял японский телевизор. Конечно же, он был не по карману семье. Телевизор пожаловал отцу Чо сам Ким Чен Ир, который был в восхищении от сборника революционной поэзии, опубликованного еще в 1984 году. На задней панели телевизора была сделана надпись, гласившая, что этот предмет является даром от члена Президиума Политбюро ЦК, Секретаря ЦК, члена Центрального Военного Комитета партии. На боку отец сделал еще одну надпись большими буквами: «Для моего Су Ёма, в честь его шестого дня рождения».

В начале девяностых годов скудные урожаи и наводнения вкупе с оттоком иностранного капитала привели к тому, что топлива стало катастрофически не хватать, и это негативно сказалось на распределении продуктов. Республику охватил голод. Те из жителей Пхеньяна, кто не мог ездить на китайскую границу, чтобы отовариться, вынуждены были продавать свои электроприборы и мебель. Но даже тогда отец Чо остался непреклонен в своих принципах. Те, у кого были связи среди высокопоставленных партийцев, умудрялись получать более высокие зарплаты и зарубежную гуманитарную помощь, которую присваивали себе чиновники наверху. Но отец постепенно дистанцировался от правительственного аппарата и его функционеров, и вскоре он превратился в изгоя. Его бывшие студенты, ныне члены партии, иногда предлагали ему рис, кунжутное масло или свинину, но отец упорно отказывался принимать подношения, объясняя, что не желает становиться мишенью для провокаций. От безденежья он продал телевизор, авторучку «Монблан», письменный стол розового дерева, холодильник – подарок младшей сестры, которая была дипломатическим посланником в одной из африканских стран, и, наконец, стулья, посуду, шторы и даже предметы медицинского назначения, так что остались лишь книги и кухонная утварь. Он продавал и книги, но все продать было невозможно – среди них были запрещенные произведения.

Со временем отец Чо потерял право на освобождение от пятничной трудовой повинности, которой облагались все служащие и работники умственного труда. Изначально он был освобожден от физического труда ввиду возраста, но теперь каждую пятницу надевал рабочий комбинезон и отправлялся носить кирпичи или убирать мусор после наводнений. Приблизительно тогда же он перестал обедать дома, говоря, что питается в университетской столовой. Лишь позднее стало ясно, что он просто стеснялся есть дома, так как не мог обеспечить едой свою семью, а на самом деле не ел вообще ничего. Он уже примирился со скорой смертью. Чо часто заставал мать в слезах, но она не говорила ему, отчего плачет.

Однажды, когда Чо уже исполнилось тринадцать лет, отец отвел его на пустырь за их домом, где они сожгли все оставшиеся книги. Обратив к сыну истощенное лицо, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты стал писать хорошие стихи. Их не нужно сочинять, они сами приходят. Хороший поэт – это тот, кто умеет смотреть в темноту собственного сердца. Стихотворение, насыщенное яркими образами или красивыми рифмами, – не обязательно будет хорошим стихотворением. Поэзия, которая не трогает читателя, не имеет реальной силы. Понимаешь меня, Су Ём? Пиши только такие стихи, которые затронут сердце читателя.

По официальному заключению, отец Чо умер от туберкулеза. Но главной причиной его смерти было недоедание. За несколько месяцев до кончины он выражал желание умереть, но это не означало, что он хотел покончить с собой. В Республике самоубийство считалось преступлением, а родственники самоубийцы признавались соучастниками и отправлялись в отдаленные горные районы. Отец отказался от самоубийства не оттого, что это было запрещено законом, – он сам считал, что добровольное лишение себя жизни хуже убийства. Но принятие смерти все же отличается от выбора способа умереть. Отец Чо продолжал бороться за то, во что верил, даже после принятия факта неизбежного ухода из жизни.

Чо поступил в саманскую среднюю школу, которая высоко котировалась после того, как ее посетил Великий Руководитель. Он преуспел в изучении литературы, иностранных языков, математики и тхэквондо. Окончив впоследствии Литературный институт, был принят в Восьмой корпус спецназа. То, что говорил ему перед смертью отец относительно поэзии, так и оставалось для Чо тайной. Нет, конечно же, отец не имел в виду, что поэт должен искать какого-либо компромисса с читателем, стоять «бок о бок» с народом. Стихи… они были субъективными, слишком личными, формировались, исходя из чувства языка. Только много позже Чо понял, что отец имел в виду на самом деле.

Огава все еще продолжал бубнить о противостоянии Токио и Кюсю:

– Более двадцати лет назад грязевой поток, образовавшийся в результате извержения горы Унзен, повредил или разрушил огромное количество домов. – Огава обхватил чашку обеими руками, словно хотел согреться. – Гора Унзен находится здесь, на Кюсю, – продолжал он, – но приблизительно в это же время произошел необычайный подъем воды в Пяти озерах Фудзи, что привело к затоплению нескольких туристических бунгало вдоль побережья озера Сайко. Угадайте, какое событие освещалось больше? Ну, или возьмем болезнь Минаматы. Спросите любого, кто родился и вырос на Кюсю, и он скажет вам, что если бы загрязнение воды метиловой ртутью, которое вызвало это заболевание, обнаружилось в Токийском заливе, а не здесь, то реакция правительства была бы совсем другой. А теперь Фукуока стала ключевым городом в плане торговых отношений с Китаем, так что все стало несколько по-другому… но вот не так давно наш префект – а он управляет территорией, на которой живет пять миллионов человек, между прочим! – так вот, наш префект оправился Бюро бюджетного планирования Министерства финансов и был вынужден там кланяться перед какой-то накрашенной дурой на стойке приема… Жалкое зрелище, вот что! А когда они организовали блокаду Фукуоки, я сразу подумал: «Ага! А то я не догадывался!»

Огава посмотрел на Чо и закончил свои жалобы фразой, которая должна была послужить детектором реакции Чо:

– Начало должно быть очень тяжелым, но я уже давно понял, что независимость была бы для нас не самым плохим вариантом.

– Я уверена, что все наши зрители нашли легенду о «Трехлетием перевале» весьма интересной. И комментарии рассказчика были довольно оригинальными, не правда ли? Думать своей головой действительно очень важно, хотя это тот случай, когда легко говорить, нежели делать.

Вероятно, из-за света софитов на лбу и кончике носа Хосоды блестели капельки пота. Студия была затемнена, и только они с Чо находились в освещенном кругу. Позади камер возились члены съемочной группы. Огава сидел, скрестив на груди руки. Симоды не было, а его заместитель был представлен Чо непосредственно перед началом записи.

– Давайте сделаем перерывчик минут на пять, – предложил Огава.

Он спросил Чо, не желает ли тот вернуться в отведенную им комнату, но Чо ответил, что ему и здесь неплохо. В студию вошли гримеры и аккуратно промокнули пот с лица Чо и Хосоды. Затем им принесли холодной воды, и Чо сказал:

– Извините, кажется, я не очень хорошо выступил.

Хосода легко коснулась его бедра:

– Не говорите глупостей. Все прошло прекрасно.

Ее ногти были коротко обрезаны и не накрашены. Чо обратил внимание, какие длинные и красивые у нее пальцы. Кто-то из работников студии поправил ей закрепленный на воротнике микрофон. Гримерша подмазала помадой губы.

– Нет, – покачал головой Чо. – Я знаю, что говорить я не мастер. Стоит мне подумать, сколько людей меня сейчас слушают, я начинаю чувствовать, что уже не так искренен.

Хосода хотела возразить, но сдержалась.

К Чо подошел техник – худощавый молодой человек с длинными волосами. Настраивая микрофон, закрепленный на лацкане куртки, он случайно задел какой-то твердый предмет во внутреннем кармане и понял, что это пистолет. Парень робко извинился и, закончив свои манипуляции, сказал:

– Если вы позволите мне заметить, у вас прекрасный голос.

Чо благодарно кивнул.

После перерыва Чо стал отвечать на вопросы телезрителей, которые сперва зачитывала ему Хосода.

– Какую музыку вы предпочитаете?

– Вообще, я слушаю классическую музыку, но мне также чрезвычайно нравится корейский фольклор.

– Когда появятся в продаже новые комиксы?

– Я полагаю, что этот вопрос лучше адресовать японскому правительству, а не Экспедиционному корпусу Корё.

– Откуда вы так хорошо знаете японский язык?

– Когда я учился в университете, то спал по четыре часа, не больше. Я очень много учился.

– Как вы думаете, начнутся ли в Фукуоке боевые действия?

– Я понимаю, что вы подразумеваете печальный инцидент в парке Охори, но я могу обещать, что ЭКК никогда не спровоцирует военный конфликт.

– Действительно ли, что ЭКК является повстанческой армией?

– Мы, то есть Экспедиционный корпус Корё, никогда себя так не именовали. Но верно то, что мы восстали против коррумпированных элементов в системе нашего государственного управления. Они являются причиной многих бед, в том числе неравенства, от которого страдает народ. Мы подняли восстание, чтобы раз и навсегда решить этот вопрос.

– Будет ли открыт порт Хаката?

– ЭКК получил информацию о том, что китайское правительство может потребовать от Японии возобновления работы иностранных консульств в Фукуоке. Если это произойдет, правительство Японии будет вынуждено снять блокаду.

Хосода прочитала последний вопрос:

– Какая женщина для вас была бы идеальной?

– Во-первых, – проговорил Чо, – она должна быть хорошо образована. Во-вторых, обладать добрым сердцем, широтой души и улыбкой – такой же прекрасной, как гладь моря.

Глядя на Хосоду, Чо спустя мгновение добавил:

– Мне также нравятся большие глаза.

– Спасибо за приятную беседу, – закончила трансляцию Хосода и ласково улыбнулась Чо.

После съемок все вернулись в комнату, где Чо воспользовался горячим полотенцем, чтобы снять с лица макияж. Затем он позвонил заместителю командующего Ли Ху Чолю. Ему хотелось узнать мнение Хосоды насчет похорон погибших товарищей, но было бы неплохо сделать это в отсутствии Огавы, то есть вне студии.

Дозвонившись до штаба, он начал объяснять ситуацию, но связь была неважной, и Ли попросил его говорить громче. Сзади послышался восхищенный вздох. Чо отдернул трубку от уха и обернулся. Рядом с ним стоял Ли Сон Су и указывал на его левое запястье.

Ах, часы! Именно в этот день командование выдало ему водонепроницаемые электронные часы. Предыстория была такая: пытаясь раздобыть витаминные добавки, Ким Хван Мок наткнулась на склад наручных часов с большими циферблатами. По-ви-димому, эта модель была популярна несколько лет назад, но потом спрос упал, и нераспроданные экземпляры оказались на складе. Ким потратила около полумиллиона иен, чтобы приобрести три с половиной тысячи часов и батарейки к ним. Предполагалось, что часы в качестве награды будут вручаться участникам первой волны захвата Фукуоки, сначала офицерам, а потом солдатам, которые проявили себя с наилучшей стороны.

Чо вновь принялся объяснять по телефону суть проблемы, и майор пообещал решить этот вопрос.

– С нашей стороны никаких возражений, а что касается Огавы, я позвоню ему сам, – кричал он в трубку. – Скажу ему, что она нужна тебе приблизительно на час, чтобы обсудить важный материал. Но куда ты собираешься везти ее? Где лейтенант Чо Су Ём, звезда местного телевидения, собирается поговорить с прекрасной дикторшей, так похожей на Лю Хва Ми?

Лю Хва Ми была самой популярной артисткой в Республике. В основном она снималась в исторических драмах, и между ней и Хосодой действительно имелось определенное сходство.

Чо сказал, что подумает и перезвонит. Брать Хосоду с собой в штаб-квартиру ЭКК или же прогуляться с нею по парку было бы чистым безумием. Проще всего было проехаться с ней вокруг лагеря.

В конце концов все вопросы были согласованы. Ли Сон Су, охранник Чо, ждал распоряжений. Чо сказал ему, что задаст женщине несколько вопросов в машине по пути в лагерь. Ли щелкнул каблуками и взял под козырек.

Из окон автомобиля струился оранжевый свет заката, отражаемый водами озера в парке Охори. День потухал. Одной вежливой просьбы хватило, чтобы Огава согласился отпустить Хосоду, сказав ей с улыбкой, что дело очень важное. Они сели в черную «тойоту» – служебный автомобиль телекомпании с логотипом «Эн-эйч-кей» на капоте. Всякий раз, когда Чо смотрел на этот логотип, он представлял себе флажки ЭКК, которые скоро будут развеваться на всех машинах Фукуоки.

Хосода Сакико сидела впереди, рядом с водителем, позади которого устроился Ли. Салон «тойоты» был довольно просторным. Заднее сиденье было снабжено выдвижным подлокотником посередине, и в него был вмонтирован телефон. Чтобы позвонить, нужно было всего лишь сунуть в ухо наушник и набрать номер.

Ли, ни на секунду не расставаясь со своим автоматом, пристально всматривался в окно, но иногда переводил взгляд на небольшой жидкокристаллический экран слева от водителя. Это устройство принимало радиосигнал, отраженный от спутника связи, и показывало местоположение транспортного средства. Кроме того, прибор отзывался на голосовые запросы водителя. «Какой сейчас трафик на Кокутайской дороге?» – спросил тот, и прибор тотчас же отозвался приятным женским голосом: «Трафик плотный, но движение есть». В дополнение к этой функции устройство предлагало альтернативные маршруты. Увидев такую штуку в первый раз, Чо подумал, что она могла бы кардинально изменить проведение специальных операций, позволяя оперативным сотрудникам разделяться и при этом не терять друг друга. На потолке был укреплен двенадцатидюймовый жидкокристаллический телевизор, а рядом с подлокотником находился пульт дистанционного управления размером с пачку сигарет.

Как только автомобиль миновал парк Охори, Чо обратился к Хосоде, сказав, что хотел бы знать ее мнение по одному вопросу. Та повернулась и взглянула на Чо:

– Ну, конечно, разумеется! Я хотела бы, чтобы вы увидели район Накаса.

Не дав Чо произнести ни слова, она велела водителю ехать к мосту Хариёси в Накасу 1-тёмэ. Чо был потрясен. Он планировал проехаться по дороге вокруг отеля «Морской ястреб», и только.

– Нет, в Дзигёхаму! – сказал он водителю.

Хосода снова повернулась к нему и со смехом произнесла:

– Ни за что!

На мгновение Чо остолбенел, словно вдруг перестал понимать по-японски. Он не мог поверить своим ушам: Хосода его не послушалась!

Вместо того чтобы повернуть в сторону Дзигёхамы, автомобиль проследовал по дороге Кокутай в сторону Тендзина и Накасы. Слева показались развалины старого замка – Чо узнал его, так как вместе с Пак Мёном несколько дней подряд изучал карту Фукуоки, готовясь к управлению городом. Значит, скоро они пересекут границу Тендзина и проедут станцию Ниситецу-Фукуока. По обеим сторонам широкой трехполосной дороги возвышались жилые и административные здания; мелькали вывески гостиниц и автозаправок. Машина резво двигалась прочь от корейского лагеря.

Чо почувствовал, как у него участился пульс. Они остановились перед светофором; водители соседних машин взглянули на них и отвернулись. Становилось все темнее, так что вряд ли кто-нибудь из них догадался, что в машине находятся люди из Экспедиционного корпуса. Впрочем, Ли Сон Су был в форме, но занавеска на окне прикрывала его от посторонних взглядов. Чо посмотрел вперед – включился зеленый сигнал светофора, но машина и здесь не повернула в нужном направлении.

Лейтенант был в замешательстве. Он не привык, чтобы ему не подчинялись, чтобы ему бросали вызов. «Ловушка!» – пронеслось в голове. Тогда, в парке Охори, преступник вступил в сговор с полицией, чтобы заманить в засаду Специальную полицию. Неужели и Хосода туда же? Нет, конечно нет… Решение проконсультироваться с ней было принято через несколько минут после записи, а до этого она все время была с Чо и не имела возможности связаться с кем-нибудь из полиции. Только Огава и еще пара человек знали, что Хосода находится вместе с ним в служебной машине «Эн-эйч-кей». Немыслимо, чтобы полиция или Силы самообороны ждали их сейчас в Накасе.

– Хосода-сан, послушайте! – сказал он.

– Да? – Хосода в очередной раз повернулась к Чо.

Однако язык ему не повиновался. Что-то в мозгу заклинило: Чо хотел объяснить ей, что не имеет права удаляться от лагеря и территории телекомпании, но японские слова повыскакивали из головы. Что ж такое? Почему он внезапно перестал понимать и говорить на ее родном языке?

– Мы почти на месте, – сказала Хосода и принялась что-то объяснять водителю.

Чо не знал, что ему следует предпринять в этой ситуации. В Республике, будь то армия, завод, школа или собственный дом, никто из подчиненных (впрочем, Хосода не совсем подходила под эту категорию) не осмелился бы противоречить ему. Это было аксиомой. Подчиненные, младшие братья и сестры, дети, даже великовозрастные, не должны противоречить старшим. Правило не касалось лишь младенцев. Такая своевольная женщина, как Хосода, мигом вылетела бы из армии или партии и отправилась в удаленный исправительно-трудовой лагерь вместе со всей своей семьей. И она оказалась бы в изоляции: с момента выражения неповиновения всякое общение с таким человеком прекращалось.

– Хосода-сан, – повторил Чо, наклоняясь в ее сторону. – Нам нужно в Дзигёхаму, а не в Накасу.

Голос его не слушался, и Хосода различила лишь невнятный шепот.

– Простите, что вы сказали?

Что он должен сделать сейчас? Заорать, что им нужно возвращаться в Дзигёхаму; назвать ее дурой и ударить? Но это ничего не решит. Как Хосода отреагирует, если он вдруг прибегнет к насилию? Сожмется в комочек? Или окажет ожесточенное сопротивление? В любом случае он не сможет узнать ее мнение насчет захоронения товарищей, а время-то истекает… Но здесь было еще одно обстоятельство: его тяга к ней и возникающее из-за этого чувство вины. Нет, он не хотел бить ее или кричать.

Чо снова тихо сказал, что им нужно возвращаться в Дзигёхаму. Голос его был слаб и дрожал, как в тот раз, когда он просил начальство прекратить «дедовщину». Хосода никогда не жила в стране, где все общение состояло исключительно из команд, выражения подчинения и покорных просьб.

– А, вы все о том же? – произнесла Хосода с оттенком легкого раздражения. – Ну, в таком случае я выхожу.

«Н-да, у нее настоящий характер!» – подумал Чо. Нет, она не играла, не дразнила его. Если он сейчас откажется ехать в Накасу, она и правда выйдет из автомобиля. Поступит точно так же, как и тогда, когда заявила Огаве, чтобы тот искал другого ведущего для передачи.

Тем временем машина уже проехала мимо темных и безлюдных, забранных цепями выходов станции Ниситецу-Фукуока. Поскольку блокада стала свершившимся фактом, район обезлюдел, стянутые сюда полицейские силы были отозваны. Даже если и будет трафик, то до Накасы 1-тёмэ они доедут минут за пять. Чо вспомнил, что, собственно, хотел поговорить с Хосодой в машине. Ли Ху Чоль дал ему разрешение, но не указал конкретного места, где следует провести беседу. Глядя сквозь занавеску на улицу, другой Ли, охранник, спросил, куда они направляются.

– В Накасу, – негромко ответил Чо.

Ли несколько озадаченно посмотрел на него, но, поскольку он не знал, где именно расположен этот район, кивнул и продолжил изучать окрестные пейзажи.

Движение постепенно замедлялось, и наконец машина встала около моста Хариёси, где уже скопилось несколько десятков автомобилей. На западе небо еще слабо голубело, но здания вдоль берега превратились в черные тени. Из машины было видно, как на поверхности реки Нака отражаются разноцветные неоновые огни и как покачиваются на ветру прибрежные ивы. Слева был ресторан с вывеской в форме большого краба, клешни которого двигались в разные стороны. Чо поймал себя на том, что не может оторвать от него взгляд. Река, конечно, не шла ни в какое сравнение с Тэдонганом, но огромное количество людей и плотная застройка поражали воображение. Улицы, казалось, вибрировали от света и звука. Все это напоминало рой светящихся насекомых. Между машинами ловко сновали мотоциклы, доставляющие лапшу и пиццу. От киосков на берегу реки поднимались дымки, в патинко-салонах зажегся свет, вверх и вниз по улицам тянулись вереницы женщин в сверкающих блестками платьях.

Чо знал, что через реку Нака переброшено не менее двадцати мостов. Служащие мэрии, работающие в лагере ЭКК, говорили ему, что где-то здесь, на маленьком, длиной чуть более километра островке, по форме напоминающем дельфина, расположено огромное количество закусочных, пабов, баров, не говоря уже о развлекательных центрах, кинотеатрах и магазинах. По размеру и по объему продаж этот район был крупнейшим в Японии. Всякий раз, когда речь заходила о Накасу, служащие мэрии сразу начинали советовать заглянуть туда, чтобы расслабиться и выпить. Полковник Хан Сон Чин в таких случаях с кислой усмешкой говорил, что, вероятно, их примут за токийских чиновников, если они появятся в этом районе. Но самое интересное заключалось в том, что с момента захвата Фукуоки район стал еще более оживленным. Наверное, люди, чья жизнь внезапно изменилась, за развлечениями пытались забыть о блокаде и оккупации.

Однако это было далеко не то место, где пассажиры «тойоты» могли свободно разгуливать. Хосода слишком заметна, Чо, как ведущего телепрограммы, могли узнать в лицо, а Ли был вооружен и одет в военную форму. Случись конфликт с каким-нибудь пьяницей или толпой агрессивно настроенной молодежи, проблем не избежать. Впрочем, подумал Чо, если Хосода захочет выйти из автомобиля, он сможет узнать мнение по интересующему его вопросу хотя бы у водителя. Конечно, Хосода образованная и умная, но, как говорится, за неимением лучшего… Да, он определенно свалял дурака, выбрав для консультации эту женщину.