Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 51 страниц)

Глава 6 Колодец

Глава 6. Колодец

Вид: Kenyapithecus wickeri

Время: около 13,7 миллиона лет назад, средний миоцен

Место: Восточная Африка, район современного Форт-Тернана, западная Кения

До воды оставалось совсем немного, когда дорога по деревьям закончилась.

Молодые не стали искать обход. Первый спустился по наклонному стволу, второй последовал за ним, и вскоре половина родни уже сидела в тени последнего большого дерева, разглядывая открытый участок впереди. До следующей густой полосы крон было метров сто, может, немного больше; между ней и нами тянулись трава, низкие кусты и несколько отдельных деревьев, на которые при необходимости можно было быстро взобраться, но продолжить путь по ветвям через них не получалось.

Мать задержалась у основания ствола и долго смотрела в траву, прежде чем двинуться следом за молодыми. Полоска пошла почти сразу, а Горлан сперва поднялся на задние конечности, распушил шерсть на плечах и принялся обозревать окрестности. Он делал так при каждом удобном случае и, кажется, даже перед пустой травой считал необходимым выглядеть крупнее, чем был.

Я тоже выпрямился. Смотреть поверх высокой травы действительно было удобнее: становились видны нижние части деревьев впереди, спины кормящихся вдали зверей и любое крупное движение. Стоять нынешнее тело позволяло вполне уверенно, но человеческая память о ходьбе очень быстро начинала спорить с тем, что имелось в моем распоряжении сейчас. Уже через несколько шагов мне приходилось следить за равновесием больше, чем за окружающим миром; таз двигался не так, как хотелось, а стопы не давали привычного толчка. Я опустился на четыре конечности и догнал остальных.

Такие переходы давно перестали быть редкостью. Я помнил жизни, когда в этих широтах можно было часами двигаться под почти непрерывными кронами, спускаясь лишь ради определенной пищи или потому, что сверху совсем не находилось удобного пути. Сравнивать один лес через миллионы лет было бессмысленно: между рождениями меня заносило на огромные расстояния, влажные места никуда не исчезали, а иной раз новое тело просыпалось в такой местности, что от прежней не оставалось ни одного знакомого растения. Но после бесчисленных возвращений в Восточную Африку кое-что уже невозможно было не замечать. Ветер чаще добирался до шерсти без помех, солнце дольше било в спину, большие деревья особенно густо держались возле воды и сырых низин, а сухое время года все чаще заставляло спускаться, проходить землю и только потом снова искать дорогу наверху.

Нынешняя молодежь никаких выводов из этого не делала. Они родились здесь и относились к промежутку между деревьями примерно так же, как я когда-то относился к лестнице между этажами: неприятно, если длинная, но другого пути все равно нет. Один подросток остановился посреди травы и поднялся, когда справа зашевелились стебли. Оттуда показались несколько легких длинноногих зверей с узкими мордами; они одновременно вскинули головы, несколько мгновений смотрели на нас, а затем неторопливо ушли в сторону. Подросток опустился и побежал дальше.

Ручей встретил нас тремя грязными лужами.

В начале сухого времени здесь еще текла нормальная вода. Теперь почву вокруг самой большой лужи превратили в месиво копыта, по краям лежал навоз, а поверхность регулярно взбалтывали приходившие звери. В мягкой грязи пересекались отпечатки широких трехпалых ног, более узкие парные следы и огромные округлые вмятины, оставленные чем-то тяжелым. Часть была вчерашней, часть совсем свежей.

Мы могли ждать, пока крупные посетители разойдутся, но чуть в стороне от русла я заметил полосу более темного песка. Верхний слой нагрелся на солнце и почти не отличался от остального, зато всего на несколько пальцев ниже оказался прохладнее. Я снял еще немного и добрался до песка, который уже слипался между пальцами.

Полоска вскоре подошла проверить, зачем я опять занимаюсь чем-то непонятным. Светлая полоска шерсти над ее левым глазом, благодаря которой она получила кличку еще подростком, с возрастом стала уже и тусклее, но привычка разбираться в полезных странностях сохранилась. Она опустила руку в яму, растерла влажный песок между пальцами и отошла, когда не нашла там ни личинок, ни корней, ни чего-нибудь съедобного.

Я докопал почти до локтя и получил только мокрый песок. Воды было недостаточно, чтобы она собралась на дне, поэтому после долгой работы пришлось перебраться ближе к старому изгибу русла. Здесь стенки дважды осыпались внутрь, пока я не сделал яму шире, зато внизу наконец появилась мутная жижа. Я выгреб ее ладонями и подождал, пока снизу снова начнет медленно просачиваться вода.

Полоска вернулась раньше, чем я успел напиться. Она сидела рядом, пока тяжелая муть оседала, затем попробовала воду следом за мной, после чего к яме начали подтягиваться остальные. Молодой поставил ладонь слишком близко к краю и обрушил внутрь песок, мать оттеснила его и сама наклонилась к воде, а Горлан сунулся с противоположной стороны и окончательно взбаламутил все, что успело отстояться.

Я отошел на несколько шагов и начал новую яму. Полоска уселась рядом, попробовала копать сама и довольно быстро поняла, что рыхлый край лучше не трогать. В следующие дни мы испортили или бросили больше ям, чем использовали: одна осталась почти сухой, другая наполнялась настолько медленно, что ждать возле обычной лужи было быстрее, третью за ночь вдавил в землю тяжелый зверь, оставивший в песке глубокий округлый след размером почти с мою грудь. Удачные места постепенно начали повторяться. Под затененным берегом влажный слой чаще лежал ближе, темный песок помогал, некоторые растения выдавали сырость под корнями, хотя еще много раз я тратил силы там, где после получаса работы получалась только холодная грязь.

Пальцам такая практика быстро надоела. Кожа на суставах была содрана, под ногти постоянно забивался песок, а плотные прослойки приходилось долго царапать. Я выбрал крепкую ветку, обломал мешающие сучки и стал разбивать ею грунт перед тем, как выгребать его руками.

Полоска пришла со своей палкой на следующий день. Ее ветка оказалась заметно короче моей и толще у рабочего конца. Она сильнее давила на нее корпусом, быстрее разламывала плотные комки и меньше уставала. Я попробовал ее вариант и у следующей собственной палки без колебаний отломил лишнюю длину.

Через несколько недель Полоска заставила меня пересмотреть уже не палку, а место.

Мы пришли к другому пересохшему участку. Я выбрал небольшое углубление возле бывшего русла, где песок выглядел достаточно темным, Полоска некоторое время ходила вокруг, трогала грунт и в конце концов ушла под нависший берег. Сверху там все казалось суше, поэтому каждый занялся своим.

Когда моя яма дошла до холодного влажного песка и остановилась на этом, у Полоски на дне уже блестела вода.

Я перебрался к ней и только тогда рассмотрел растения над краем, влажную почву между корнями и тень, которая держалась здесь дольше. Все признаки находились перед глазами с самого начала, просто Полоска связала их раньше. Спустя несколько недель она снова выбрала похожее место и опять добралась до воды быстрее, так что в третий раз я уже сначала посмотрел, куда пошла она.

Матери особенно понравилось, что теперь можно было пить вдали от общей толчеи. После наземных переходов она стала чаще останавливаться и уже не спешила следом за молодыми, как прежде. Однажды я быстро согнул подходящий кусок коры, стянул край полосой и принес ей немного воды. Мать выпила, погрызла край моей чашки и бросила ее рядом, после чего я не стал тратить время на вторую.

Хищник появился в середине следующего сухого сезона.

Мы копали в боковой части старого русла. Полоска нашла влажный участок под кустами, двое молодых выгребали песок, а я рыхлил плотный слой палкой. Ветер шел сбоку и ровно шевелил траву на склоне, поэтому несколько стеблей, качнувшихся в другом направлении, сразу привлекли внимание.

Между ними появилась голова.

Зверь держался очень низко и первые секунды почти не двигался. Размером он был примерно с очень крупную современную кошку, хотя широкая передняя часть делала его тяжелее на вид. Плечи выдавались под шерстью, передние лапы казались толстыми, короткая широкая голова сидела низко. Небольшие округлые уши были прижаты назад.

Он сделал несколько осторожных шагов. Когда голова повернулась, из-под верхней губы показался конец клыка, затем второй. Они заметно выступали даже при почти закрытой пасти.

Я подал сигнал опасности.

Мать находилась ближе остальных к деревьям и сразу полезла вверх, Полоска развернулась следом, но один подросток оказался по другую сторону выкопанной ямы и должен был пересечь открытый участок.

Хищник дождался именно этого.

Первые метры он преодолел настолько быстро, что между медленным крадущимся зверем и ударом передних лап почти не осталось промежутка. Подростка сбило набок, хищник навалился сверху и прижал его передней половиной тела, пока тот кричал и пытался вывернуться. Голова уже поворачивалась к шее.

У меня в руках оставалась палка-копалка. Я подскочил, ткнул толстым концом в морду и тут же получил ответный удар лапой. Когти прошли мимо руки, зато ветку вышибло в сторону. Я схватил ее снова и опять достал зверя возле носа.

На этот раз лапа пошла точно к концу палки.

Хищник сбил ветку вниз, я поднял ее и снова направил в морду. Он ударил по древесине второй раз, а когда конец вернулся перед глазами, попытался прижать его лапой. Я дернул палку назад, ткнул сбоку и увидел, как зверь повернул голову вслед за самой веткой.

После следующего удара он попробовал схватить древесину зубами.

Я отступал, сохраняя между нами длину палки, а зверь снова и снова бил именно по ее концу. Стоило мне сместить ветку, как взгляд и лапа следовали за ней; когда я отдергивал ее, хищник на мгновение снова переводил внимание на меня.

Горлан подоспел сбоку со своей палкой и сразу добавил к происходящему столько шума, сколько вообще мог из себя выжать. Он ударил зверя по плечу, отскочил, когда тот повернулся, и полез вперед снова. Еще двое взрослых оказались рядом, причем один тоже держал ветку, которой до нападения рыхлил песок.

Согласованности у нас не было никакой. Горлан подходил слишком близко, я пытался держать зверя на конце палки, третий взрослый пару раз мешал нам обоим. Зато хищнику приходилось следить сразу за несколькими движущимися концами. Он ударил одну ветку лапой, попытался придавить мою к земле, потом вцепился зубами в палку Горлана и в этот момент получил новый удар сбоку.

Этих нескольких секунд хватило, чтобы остальные вытащили подростка к деревьям.

Хищник еще дважды пытался приблизиться, но перед мордой одновременно оказывались две или три палки. Одна попала в нос, другая ударила по плечу. Зверь отступил, несколько мгновений следил за концами веток, а затем развернулся и скрылся в траве, после чего мы тоже отошли к деревьям, не проверяя, насколько далеко он ушел.

Подростку разорвало бок и сильно повредило одну переднюю конечность, однако шея и живот остались целы. Первые дни он почти не пользовался рукой, позже начал понемногу на нее опираться и прожил после нападения еще много лет, хотя лазил уже заметно осторожнее.

Вечером я снова перебрал увиденное. По манере охоты первым вспоминался леопард из моего человеческого мира: так же использовать укрытие, подобраться как можно ближе и решить все коротким броском. Но стоило вспомнить самого зверя, и сходство быстро заканчивалось. Голова была шире, плечи тяжелее, передние лапы массивнее, а верхние клыки выступали из пасти так, как у современного леопарда никогда не выступали.

С палкой он тоже разобрался по-своему. После первых тычков зверь начал бить туда, откуда получал боль, хотя эта часть противника почему-то оказывалась почти на метр дальше самого тела. Этого объяснения мне было достаточно.

Похожие саблезубые морды попадались мне и раньше. В одной гораздо более старой жизни я видел зверя легче нынешнего, с более тонким телом и клыками, которые выступали совсем немного. В другой раз хищник уже выглядел тяжелее спереди и при нападении наваливался на добычу передними лапами, хотя сами зубы запомнились меньше. Сколько между ними было родства и кто кому приходился предком, я не знал; за миллионы лет мне доставались живые звери, а не подписанные музейные витрины.

Через несколько дней Горлан ударил своей палкой по кустам, когда там зашуршало что-то тяжелое. Полоска позже выставила ветку перед низким лохматым зверем с длинной мордой, который вышел к воде и недовольно щелкал челюстями, а затем отступила вместе с палкой, не бросая ее.

Пришли дожди, ручьи снова наполнились, и выкопанные ямы исчезли под водой. Полоска к тому времени уже была взрослой самкой, носила на кисти шрам после той давней драки с хищником и выбирала места для копания без моего участия. Горлан начал седеть возле морды, хотя по громкости этого было не заметно. Мать все чаще оставалась на дереве, пока остальные уходили дальше за кормом.

Следующий сухой сезон снова обнажил песок. Полоска пришла к руслу с привычной короткой толстой веткой, Горлан подобрал палку по дороге, а молодые, которые не видели моей первой ямы, начали копать, наблюдая уже не за мной.

Именно тогда мы впервые услышали соседей.

Незнакомый крик пришел снизу по руслу, и наши остановились. Горлан поднялся на задние конечности и ответил так громко, что из-за деревьев отозвались сразу несколько голосов. Матери с маленькими сместились ближе к стволам, взрослые и часть молодых медленно пошли вперед.

Я взял оставленную возле ямы палку. Полоска уже держала свою.

Чужая группа появилась между кустами и остановилась примерно в нескольких десятках метров.

Главное отличие бросалось в глаза сразу. У нашей родни шерсть на туловище была в основном темно-коричневой и сравнительно короткой, у пришедших она росла длиннее на плечах и предплечьях, а общий оттенок был светлее; несколько взрослых на солнце выглядели почти рыжеватыми. По росту, лицам, телам и движениям они ничем существенным от нас не отличались.

Горлан распушил шерсть, пробежал вперед, ударил ладонями по земле и принялся трясти тонкое дерево. Крупный чужак ответил криком, раскачал куст и сделал короткий бросок навстречу, остановившись задолго до настоящего контакта. Горлан тут же рванул вперед и тоже остановился, не дойдя нескольких шагов.

Остальные подхватили демонстрацию. Взрослые выпрямлялись, показывали клыки, трясли ветви, били по земле, подходили ближе и снова отступали. Один чужак дважды оказался настолько близко, что я уже перенес вес вперед и приготовил палку, но оба раза он остановился первым. Матери с малышами тем временем ушли дальше к деревьям.

До укуса никто не спешил. Глубокая рана кисти, поврежденный глаз или сломанный палец могли через несколько дней убить даже того, кто формально выиграл драку.

Однако чужаки не уходили. За нами находились свежие ямы, в которых уже собиралась вода, а они пришли по тому же пересохшему руслу в самый разгар сухого времени и продолжали держаться напротив.

Горлан схватил палку и ударил ею по сухому стволу. Резкий звук заставил нескольких чужаков отпрянуть. Я начал стучать своей по земле, Полоска хлестнула куст, к шуму подключились еще двое взрослых, но пришедшие лишь отступили немного и снова начали приближаться.

Один молодой чужак в очередной раз бросился вперед и на этот раз не остановился. Наш подросток тоже сорвался с места, они столкнулись, схватились, и взрослые с обеих сторон почти одновременно рванули к ним.

Долгая демонстрация превратилась в короткую беспорядочную свалку. Кто-то кусал, кто-то цеплялся за шерсть, двое прокатились по песку. Горлан сцепился с крупным противником и почти сразу лишился палки. Один чужак попытался обойти основную драку сбоку и оказался передо мной; я ткнул его в грудь, он отшатнулся, снова бросился вперед и получил удар Полоски с другой стороны.

Молодой рядом размахнулся настолько широко, что едва не попал по своему. У другого ветку вырвали из рук. Горлан уже вовсю работал зубами и руками. Там же, где палки оставались в руках, чужакам приходилось останавливаться раньше, ловить удар или пытаться схватить древесину прежде, чем удавалось добраться до тела.

Один взрослый из чужой группы первым отступил от свалки. Второй последовал за ним после короткой погони, затем начали отходить остальные. Наши преследовали их вдоль русла несколько десятков метров, пока светлые спины не скрылись среди деревьев, и только тогда вернулись к воде.

Полоска сидела возле одной из ям и прижимала прокушенную кисть к груди. Один молодой сильно хромал, у взрослого кожа на плече была разорвана до крови. Чужаки тоже оставили на песке несколько кровавых капель.

Прошло еще несколько сухих сезонов.

Мать стала заметно медленнее и однажды не вернулась после того, как осталась отдыхать в знакомой полосе деревьев. Мы нашли ее только на следующий день, уже холодную. Полоска к тому времени сама ходила с подросшим детенышем и больше не бросалась вперед так быстро, как в молодости. Горлан потерял часть зуба в какой-то драке и теперь кричал с немного перекошенной губой, что ничуть не уменьшило его энтузиазма.

Светлошерстную группу я увидел снова возле маленькой грязной лужи.

Несколько знакомых взрослых еще были там, но часть исчезла, а среди молодых появились те, кого я прежде не видел. Они пили по очереди и отдыхали в тени. Метрах в двадцати под старым берегом лежал темный песок, в котором я давно начал бы копать, однако за весь день никто туда не подошел с палкой.

В моей группе подсказки уже почти никому не требовались. Полоска выбирала места сама, молодые приходили к руслу с ветками, иногда начинали работать раньше, чем я успевал решить, где лучше рыть. В следующие недели я несколько раз возвращался к соседям и каждый раз видел то же самое: открытая вода была для них водой, сухой песок оставался просто песком.

За прежние жизни я столько раз менял группы, что порядок действий давно не требовал особых размышлений. Иногда нового взрослого через несколько дней уже терпели рядом, иногда гоняли неделями, а несколько особенно неудачных знакомств закончились моей смертью. Я знал, что первые дни лучше не лезть к малышам, не спорить за кормовое дерево и вовремя отходить, если крупный взрослый начинает распушаться и сокращать расстояние.

В начале следующего сухого сезона соседи снова прошли неподалеку, и я двинулся за ними.

Контактные крики прежней родни еще долго звучали сзади. Полоска ответила дважды, Горлана было слышно дальше всех, но к вечеру расстояние стало слишком большим и голоса стихли.

Чужая группа заметила меня утром. Двое взрослых сразу распушились, закричали и двинулись навстречу, поэтому я отошел раньше, чем им пришлось решать, нападать ли по-настоящему. Когда они продолжили путь, я последовал на расстоянии.

Первые дни приходилось кормиться отдельно и выбирать другое дерево для сна. Молодые смотрели на меня чаще взрослых, но приблизиться им не позволяли. Один крупный самец особенно внимательно следил за моими перемещениями и начинал демонстрацию всякий раз, когда я подходил ближе, чем ему нравилось.

Сухое русло оказалось полезнее любых попыток понравиться.

Группа остановилась возле небольшой мутной лужи. Я прошел дальше, выбрал темный песок и начал рыхлить его палкой. Молодые наблюдали издалека, взрослые время от времени поворачивали головы, но никто не приблизился. Когда на дне появилась вода, я напился и ушел вверх по руслу.

Они подошли к яме почти сразу после моего ухода.

На следующий день я выкопал другую. Через несколько дней молодой с особенно светлыми концами шерсти на плечах взял длинную ветку и начал ковырять песок возле моей старой ямы. Я назвал его Светлым.

Поначалу он держался достаточно далеко, чтобы в любой момент удрать к взрослым, но любопытство постоянно перетягивало его обратно. Светлый любил ветки длиннее моих и, вместо того чтобы укоротить неудобную палку, перехватывал ее ближе к середине. После Полоски у меня уже не возникало желания переделывать чужой способ только потому, что сам я выбрал бы иначе.

Однажды мы оба оказались на большом кормовом дереве. Я сидел почти у края кроны, куда взрослые обычно вытесняли меня без всякой драки, Светлый кормился несколькими ветками выше. Он постепенно перебрался ниже, потом оказался на соседней ветви и продолжил есть, хотя между нами оставалось всего несколько метров. Взрослая самка с маленьким детенышем долго смотрела в нашу сторону. Я ожидал, что сейчас она позовет молодого или уйдет сама, но она только пересела удобнее и вернулась к еде.

Никто не закричал, когда вечером я выбрал дерево ближе к остальным, чем обычно.

На следующий день крупный взрослый по-прежнему распушился, когда я подошел слишком близко к его корму, так что никаких чудес не произошло. Просто расстояние, на котором мое присутствие считалось проблемой, понемногу уменьшалось.

Светлый самостоятельно добрался до воды во второй сухой сезон после моего прихода. Место он выбрал посредственное и долго рыхлил плотный слой, зато дождался влажного песка и продолжил, пока внизу не собралась вода. В следующий раз рядом с ним копал другой молодой.

Еще через несколько лет Светлый уже был взрослым. Его плечи стали шире, светлые концы шерсти почти исчезли, но длинные палки остались. Когда русла высыхали, он приходил к ним со своей веткой и иногда начинал работу раньше меня. Молодые смотрели на него так же, как когда-то Полоска смотрела на меня.

Дожди снова наполняли ручьи, потом вода уходила, и ветки возвращались в руки. К этому времени я уже спал вместе с группой, кормился среди остальных и перестал каждый раз замечать, что шерсть вокруг светлее той, с которой родился.

Однажды у широкого русла я снова увидел темную спину.

Горлана невозможно было спутать даже издали. Он заметно постарел, двигался тяжелее, чем прежде, и часть шерсти вокруг морды поседела, но голос остался прежним. Рядом шла Полоска; она тоже уже не была той быстрой молодой самкой, которая когда-то первой полезла руками в мою яму.

Наши взрослые вышли вперед, прежняя родня ответила тем же. Поднялась шерсть, послышались крики, несколько самцов продемонстрировали клыки и потрясли кусты, однако воды вокруг хватало, численность сторон почти не различалась и никто не стал подходить на расстояние, с которого уже трудно отступить без драки.

У Горлана в руке была палка. Полоска держала свою короткую толстую ветку, а немного позади молодой рыхлил похожей влажный песок.

Рядом со мной Светлый опирался на длинную ветвь, еще несколько палок лежали возле ям.

Через некоторое время старая родня ушла вверх по руслу, а мы остались ниже.

Полоску я потом еще дважды видел издалека. Горлан исчез раньше, чем я успел встретить его снова. Большинство знакомых из первых лет этой жизни постепенно сменилось молодыми, которых тогда еще вообще не было, а Светлый успел обзавестись собственным потомством и теперь отгонял слишком назойливых подростков от еды почти теми же жестами, которыми когда-то отгоняли меня.

Мое тело менялось заметнее, чем окружающий мир. Прыжок, который раньше получался без размышлений, теперь хотелось сначала оценить. После долгого наземного перехода я чаще отдыхал, а пальцы на ногах и руках по утрам приходилось некоторое время разминать прежде, чем они начинали нормально цепляться за ветви. Молодые спускались с деревьев, пробегали открытый промежуток на четырех конечностях и снова исчезали наверху, пока я еще выбирал место, где удобнее слезть.

Светлый тоже старел. Он уже не так легко подтягивался на высокую ветку, зато длинным палкам не изменял и таскал их к воде даже тогда, когда любая разумная обезьяна давно укоротила бы ветвь вдвое.

В последний сухой сезон мы вышли к руслу рано утром. Несколько взрослых несли палки, подростки подбирали ветки по дороге, возле старых мест уже начали копать. Мне понадобилось больше времени, чем остальным, чтобы пройти открытый участок, и к кустам впереди я подошел одним из последних.

Молодой уже свернул в узкий проход, где густая растительность закрывала обзор.

Ветки впереди резко разошлись, и из них поднялся носорог.

Я видел подобных зверей во множестве прежних жизней и остановился раньше, чем успел подумать. Этот не относился к самым огромным носорогам, которые мне встречались, но все равно весил во много раз больше любого из нас. Тяжелый корпус стоял на мощных ногах, голова держалась низко, на морде поднимались два рога, причем передний заметно превосходил задний. Уши повернулись в нашу сторону, затем зверь развернулся почти всем телом.

Взрослые начали отходить к деревьям.

Молодой, оказавшийся впереди, замер между носорогом и кустами. Чтобы добраться до ближайшего ствола, ему нужно было пройти почти перед мордой зверя; отступить к нам тоже означало сначала двинуться в его сторону. Он дернулся вправо, остановился и бросился назад.

Носорог сделал несколько тяжелых шагов следом.

Сначала он двигался достаточно медленно, чтобы молодой еще мог уйти без паники, но тот побежал быстрее, и зверь почти сразу ускорился. Я оказался ближе остальных к его пути, а палка, с которой шел к руслу, все еще была в руке.

Я выставил ее вперед и ударил по морде возле переднего рога.

Ветка треснула примерно посередине. Носорог только дернул головой и продолжил движение.

Первый бросок удалось пропустить мимо себя, резко уйдя в сторону. Молодой уже добрался до кустов, зато зверь развернулся быстрее, чем я ожидал от такой массы, и теперь находился между мной и ближайшим деревом.

Я пошел вбок, стараясь увеличить расстояние. Носорог двинулся следом, а когда я ускорился, он снова бросился вперед.

Мне почти удалось уйти с его пути, но последнего шага не хватило.

Передний рог вошел в левый бок ниже ребер. Удар поднял меня с земли и отбросил в сторону, воздух исчез из легких, а несколько мгновений спустя вернулся коротким судорожным вдохом вместе с болью, разошедшейся от живота к груди и спине.

Носорог остановился неподалеку.

Светлый и остальные кричали из кустов и с деревьев, но вниз никто не полез. Один молодой бросил палку, ветка упала далеко перед зверем и осталась лежать в пыли.

Носорог постоял еще немного, затем отвернулся и ушел через кусты.

Светлый оказался возле меня первым.

Я попытался подняться, но после первого движения снова лег. Шерсть на боку быстро пропитывалась кровью, каждый вдох отдавался болью под ребрами, а живот сводило при любой попытке опереться на левую сторону. Остальные помогли оттащить меня только до ближайшего дерева.

Светлый ушел к руслу и вернулся с широким сложенным листом, в котором сохранилось несколько глотков воды. Большую часть он расплескал по дороге, но оставшегося хватило, чтобы смочить рот. Через некоторое время он сходил еще раз и принес столько же.

К вечеру живот стал твердым и болезненным, слабость усиливалась даже тогда, когда я лежал неподвижно, а глубокий вдох уже почти не получался. За множество прежних смертей я слишком хорошо знал, куда ведут такие ощущения.

Неподалеку двое молодых продолжали раскапывать влажный песок. Один рыхлил плотный слой короткой веткой, второй выгребал землю руками, а потом к ним присоединился еще один подросток со своей палкой. Светлый сидел возле меня, положив длинную ветвь поперек ног, и время от времени приносил воду из постепенно заполнявшейся ямы.

Когда солнце опустилось за деревья, удары древесины по плотному песку все еще доносились от русла. Я закрыл глаза, продолжая их слышать, а больше открыть уже не смог.

Научная основа художественной реконструкции

Kenyapithecus wickeri

Kenyapithecus wickeri известен прежде всего из среднемиоценовых отложений Форт-Тернана в западной Кении. Современные геохронологические оценки помещают местонахождение приблизительно в интервал 13,7–13,8 млн лет назад. Наиболее надежно этот гоминоид представлен зубами и челюстями, поэтому его зубочелюстная анатомия изучена существенно лучше остального тела.

Реконструкция посткраниального скелета требует осторожности. Часть восточноафриканских находок, которые раньше включались в широко понимаемый Kenyapithecus, впоследствии была отнесена к Equatorius africanus. Особенно важен связанный частичный скелет Equatorius из Кипсарамона, сохранивший значительную часть посткраниальной анатомии. Он дает ценный сравнительный материал по среднемиоценовым гоминоидам Восточной Африки, но не позволяет автоматически приписать K. wickeri те же пропорции тела и тот же набор способов передвижения.

Поэтому кратковременное выпрямление в художественной реконструкции не означает постоянной двуногости. Современные человекообразные способны стоять и делать несколько шагов на задних конечностях, оставаясь анатомически специализированными совсем не так, как человек. Обычное наземное передвижение героя показано четвероногим, а деревья по-прежнему имеют важнейшее значение для кормления, отдыха и спасения.

Форт-Тернан и среда среднего миоцена

Палеоботанические и геологические данные Форт-Тернана не соответствуют ни современной безлесной саванне, ни представлению о сплошном влажном тропическом лесу. Местная растительность включала древесные участки и существенный травянистый компонент. Такой ландшафт удобнее представлять как мозаику лесистых, более открытых и приуроченных к воде участков.

Средний миоцен был временем заметных климатических изменений. После миоценового климатического оптимума примерно между 14,5 и 13,5 млн лет назад происходило глобальное охлаждение и расширение антарктического оледенения. Изменения растительности в Восточной Африке были неодинаковы в разных местах и не сводились к одновременному исчезновению лесов по всему континенту.

Поэтому более частые переходы по земле между отдельными древесными участками являются осторожной реконструкцией поведения в мозаичной среде, а не утверждением о переходе Kenyapithecus к постоянной наземной жизни.

Рытье воды

Прямых свидетельств того, что Kenyapithecus wickeri рыл ямы в пересохших руслах, нет. Однако такое поведение не выходит за пределы возможностей человекообразных обезьян.

У диких шимпанзе сообщества Waibira в Уганде подробно описано рытье небольших колодцев. Особый интерес представляет пришлая самка Onyofi, которая регулярно добывала воду таким способом; другие шимпанзе наблюдали за ней, а впоследствии сходное поведение появилось у части членов сообщества. Этот случай показывает, что относительно простой способ добычи воды способен распространяться через наблюдение без человеческой речи и формального обучения.