Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 51 страниц)

Глава 23 Сухой мир

Глава 23. Сухой мир

Вид: Homo sp.

Время: около 2,6 миллиона лет назад, конец плиоцена

Место: Восточная Африка, Афарская впадина, территория современной северо-восточной Эфиопии

Щёлк испортил третий кусок обсидиана подряд. Камень разлетелся у него в руках на несколько длинных пластин и мелкую крошку; один осколок чиркнул по пальцу. Щёлк прижал порез ко рту, посмотрел на остаток заготовки и швырнул его в пыль. Потом перевёл взгляд на меня. По выражению его лица выходило, что в том, как раскалывается обсидиан, виноват лично я.

Я подобрал самый крупный осколок и протянул обратно. Щёлк втянул воздух через зубы, но всё-таки сел и положил обломок на плоский камень. Рядом лежали два отщепа, сделанных им утром без моей помощи. Оба получились толще, чем нужно, площадки были грубыми, края местами уходили не туда, куда он рассчитывал, но резали исправно. Несколько сотен тысяч лет назад двух таких отщепов хватило бы, чтобы я до вечера следил за их владельцем. Теперь рядом с ними лежал испорченный обсидиан, и взгляд всё время возвращался к нему.

Щёлк отложил чёрный осколок, взял обычную гальку и сразу перестал стискивать челюсти. Здесь каждый удар был ему понятнее. Он выбрал край, примерился и получил широкий отщеп с острым боком, не дожидаясь ни моего жеста, ни поправки руки. Кисть, сидевшая у меня за спиной, протянула ладонь, провела свежей кромкой по сухому стеблю и цокнула. Щёлк расправил плечи, забрал отщеп и только после этого снова посмотрел на обсидиан.

С обычным камнем я уже мог уйти за холм и не возвращаться: на следующий день Щёлк всё равно расколол бы новое ядрище, Кисть выбрала бы острый отщеп, а Длинный подправил тяжёлой галькой своё простое рубящее орудие. С ножом и составным копьём разница оставалась огромной. Готовую вещь они использовали охотно, но повторить всю последовательность изготовления пока не могли.

Накануне я снова пробовал провести Щёлка через сборку составного копья. Он сам выбрал древко, вырезал посадочное место и правильно уложил каменный элемент, пока я показывал порядок, но затем перегрел смолу, намотал волокно так, что наконечник повело в сторону, а при попытке исправить крепление сдвинул камень ещё сильнее. Я распустил обмотку, вернул наконечник на место и помог собрать всё заново. Копьё после этого работало, однако без моих рук в середине процесса такого результата у Щёлка пока не получалось. Поэтому сложные наконечники я не раздавал всей группе: готовое оружие получали только те, кто уже пытался повторять хотя бы часть изготовления и не бросал вещь после первой удачной охоты.

Сумка лежала рядом на сухой траве. В ней были запасные волокна, кусок смолы, несколько заготовок, трут, два хороших отщепа и небольшой сосуд с ядом. Деревянная пробка входила плотно, сверху её удерживала кожа, а стык я промазал липкой растительной массой; носить такое рядом с едой мне всё равно не нравилось. Обсидиановый нож висел отдельно в ножнах. Составное копьё лежало справа от колена, а три лёгких дротика с обсидиановыми наконечниками я воткнул в землю подальше от Языка.

Язык получил кличку ещё подростком. Любую новую вещь он сначала крутил перед носом, потом нюхал, а если никто не успевал помешать, касался языком. Камень не причинял ему вреда, после некоторых растений его выворачивало, но выводов хватало ненадолго. Когда я впервые показал яд, он проследил за каждым движением так внимательно, что мне почти захотелось поверить в успех обучения.

Я дал Щёлку пустую палочку и показал, как наносить густую тёмную смесь на рабочую часть дротика, не пачкая пальцы и древко. Язык сидел рядом и повторял движение своей палочкой. Стоило мне отвернуться к Щёлку, за спиной раздалось тихое причмокивание. Я успел выбить сосуд из рук Языка раньше, чем палец коснулся губ. После удара по кисти он зашипел, отошёл к Кисти и до вечера смотрел на меня исподлобья. Через день снова полез к пробке. На этом совместное обучение работе с ядом закончилось.

С простыми копьями родня справлялась лучше. Почти у каждого взрослого самца и у нескольких крупных самок было длинное деревянное древко. Они сами выбирали прямой стволик, снимали сучки, обрабатывали конец камнем и, если рядом горел мой огонь, держали остриё возле жара, медленно поворачивая. Сложнее было получить сам огонь. Готовый костёр использовали все, но без меня очаг часто исчезал через одну ночь или один переход.

Дальше остальных продвинулся Щёлк: он мог долго работать с подготовленным сухим материалом и несколько раз получал тлеющую точку, но затем всё портил. Однажды дунул слишком сильно и рассыпал уголь, в другой раз растёр трут по земле, пока от жара ничего не осталось. Когда маленький язычок пламени всё-таки поднялся над сухими волокнами, Щёлк вскочил и позвал ближайших родственников, а следующим движением наступил на огонь пяткой. Почти минуту он смотрел на тёмное пятно под ногой, затем сел и снова взялся за дерево.

Длинный с добыванием огня расставался после нескольких неудачных попыток и уходил за более понятной работой, зато готовый очаг сохранял лучше Щёлка. Он подкладывал толстые ветки, не душил пламя охапкой сырого дерева и перед сном сгребал угли ближе друг к другу. Утром всё могло закончиться одинаково: Серая с детьми уходила вслед за другой семьёй, Длинный замечал их движение и сразу шёл следом, оставляя живые угли за спиной. Я несколько раз возвращал его жестом к очагу. Он смотрел на удаляющихся родных, на меня, снова на родных и выбирал их.

На стоянках родство было видно без всяких объяснений. Кисть и Острая жили со мной; у обеих были дети, за которых я отвечал как за своих, хотя определить отцовство всех младших не мог. Длинный держался с Серой и Круглой, Щёлк – с двумя молодыми самками, пока ещё без детей. Ещё две семьи чаще кормились отдельно и подходили ближе, когда появлялась крупная добыча или рядом замечали чужаков. Ни один самец не собирал вокруг себя большинство взрослых самок, а при переходе несколько семей могли разойтись и снова соединиться позже.

Старый Хриплый уже ни к одной семье толком не относился. Когда-то возле него держались три самки. Одна умерла, вторая ушла за взрослым сыном, третья несколько сезонов назад стала ночевать рядом с семьёй Длинного. Хриплый ещё пытался прогонять Длинного от пищи: поднимал шерсть на плечах, щёлкал зубами, делал два тяжёлых шага вперёд, однако теперь Длинный редко уступал место. Старик останавливался первым и через минуту устраивался там, откуда было удобнее следить за чужими кусками.

Хриплый почти всегда первым замечал большую птицу в небе и помнил несколько старых водных мест, которые остальные проходили мимо. В драку он не лез, если рядом находился кто-то моложе, кого можно было вытолкнуть вперёд криком или толчком. Детей старик отгонял от себя даже тогда, когда еды поблизости не было. Это только подзадоривало малышей: самые смелые подползали сзади, дёргали редкую шерсть на его плечах и убегали. Хриплый разворачивался, хватал воздух руками и ещё долго щёлкал зубами им вслед.

Клички за много жизней стали удобнее имён, которых у родни всё равно не было. Кисть получила свою за длинные тонкие пальцы и привычку перебирать ими всё, что попадало в руки. Острая – за узкое выступающее лицо; характер только помог кличке закрепиться. Длинный был выше большинства самцов и делал широкие шаги. Щёлк цокал языком, когда сосредоточивался. Язык пока ежедневно подтверждал, что менять его кличку рано.

Местность вокруг тоже была знакомой, хотя с каждым большим промежутком между жизнями узнавать её становилось труднее. Некоторые низкие каменистые гряды сохранялись достаточно долго, чтобы я узнавал их через десятки тысяч лет. С реками и озёрами было хуже: русла смещались, мелкие водоёмы появлялись и исчезали, влажная низина могла превратиться в сухую впадину, а спустя много поколений снова наполниться после очередного изменения стока. Я давно перестал пытаться хранить старую карту целиком и вместо этого заново определял воду по рельефу, растительности и следам животных.

Общее изменение, однако, нельзя было объяснить только смещением русел. В нескольких прежних жизнях мне приходилось проходить здесь по длинным полосам кустарника, почти не выходя на открытое место; теперь те же возвышенности разделяли большие участки сухой травы. Деревья сохранялись по берегам и в низинах, местами образуя плотные заросли, а после дождей некоторые участки быстро зеленели, но расстояния между ними увеличились. Всё больше животных проводило большую часть дня на открытом грунте.

На открытых участках особенно часто попадались крупные стада. Утром на дальнем склоне могли появиться сотни светлых спин, медленно двигающихся в одном направлении. Более тяжёлые животные с широкими мордами держались плотнее и при тревоге сначала сбивались вместе, а уже потом уходили; лёгкие длинноногие формы быстрее разбегались и легче меняли направление. Небольшие рогатые животные кормились низко к земле и постоянно поднимали головы, пока другие щипали траву. Рядом проходили стада стройных трёхпалых животных с узкими мордами: при опасности они почти одновременно разворачивались в одну сторону и быстро уходили на расстояние.

Разницу я иногда видел уже после охоты, когда снимал мясо с челюсти. У животных, постоянно срезавших низкую траву вместе с пылью и песком, всё чаще попадались высокие коронки; даже сильно стёртый зуб ещё долго оставался пригодным для жевания. Другие держались ближе к кустарнику, тянулись к листьям и побегам, и их зубы были устроены иначе. За одну жизнь такую перемену не заметишь, зато я мог сравнивать нынешних животных с теми, которых видел здесь десятки тысяч лет назад. На открытых участках всё чаще встречались формы, способные долго кормиться низкой травой и много ходить между кормом и водой.

Хищники тоже не оставались прежними. Крупная пятнистая самка несколько сезонов держалась возле одного водоёма и почти никогда не тратила силы на долгую погоню. Она могла час лежать в редком кустарнике, прижавшись к земле, а потом сорваться на короткий бросок. После промаха останавливалась через несколько десятков метров, возвращалась к тени и била хвостом по сухой земле, не сводя глаз с ушедшего стада. Я назвал её Терпеливой за долгие засады, хотя после неудачного броска она ещё долго не могла улечься спокойно.

Другой высокий хищник с длинными ногами и узкой мордой действовал иначе. Один самец несколько раз сопровождал нашу группу, оставаясь на таком расстоянии, чтобы не получить копьём. Он проверял отставших, останавливался, когда мы разворачивались, а через полчаса снова появлялся в траве. Острая обычно замечала его первой и прижимала копьё к боку. Самец отвечал коротким лающим звуком и отходил на несколько шагов. За морду я назвал его Узким. Он следовал за нами до тех пор, пока не убеждался, что никто не остаётся один.

Возле туш чаще всех появлялись крупные падальщики с мощными челюстями. Старая самка с порванным ухом запомнила нас, а мы – её. Рваное Ухо приходила на край видимости и садилась. Если мы кричали, отходила; если пытались прогнать, убегала ровно настолько, чтобы преследователь сбавил шаг, и возвращалась. Молодые родственники то и дело делали несколько нетерпеливых шагов к мясу. Рваное Ухо разворачивалась, кусала ближайшего в бок и снова садилась ждать. К туше она подходила только после того, как мы действительно начинали уходить.

Рядом с добычей и хищниками продолжали жить несколько заметно разных типов двуногой родни. Один из них я узнавал особенно хорошо: в таких телах мне доводилось рождаться много раз. В конце сухого дня мы встретили их у небольшого водоёма.

Они были сравнительно невысокими, длиннорукими, с хорошо знакомыми мне пропорциями лица и корпуса. По одной походке взрослой самки я уже мог отличить уход от обычной смены места кормления. Изменилось другое: всё чаще направление всей группы определяли не самцы.

У воды находилось около двух десятков особей. Крупный самец стоял ближе остальных к открытому берегу и первым увидел нас. Он поднялся, расправил плечи и издал низкий предупреждающий крик. Я остановил своих; Длинный встал рядом, Кисть подтянула детей, Острая перехватила копьё двумя руками. Чужого самца я назвал Громким: даже до драки он успел несколько раз ударить ладонями по земле и перекричать всех вокруг.

За его спиной взрослая самка с белёсым пятном над правым глазом выдёргивала мягкие стебли у самой воды. Молодая попыталась протиснуться к тому же месту. Белобровая толкнула её плечом, молодая ударила в ответ, и к ней сразу подошли ещё две взрослые. Белобровая отступила на шаг, позвала своих союзниц и снова полезла вперёд. Через несколько мгновений у воды уже толкались пять самок, а детёныши шарахались между ног. Громкий вмешался, схватил молодую за плечо и отбросил в сторону. Три самки развернулись на него одновременно. Одна вцепилась в предплечье, вторая ударила сбоку, третья полезла к лицу. Громкий вырвался, отступил и больше к их спору не приближался.

После этого он снова занялся нами. Громкий подошёл ближе, поднял сухую ветку и швырнул её в сторону Острой. Ветка упала перед ногами, но Острая ответила выпадом и остановила остриё в воздухе между ними. С края чужой группы прилетел камень и ударил Длинного по голени. Он вскинул своё копьё, Щёлк шагнул рядом, и обе стороны ещё несколько мгновений сокращали расстояние, пока Белобровая не подала резкий зов за спиной Громкого.

Белобровая уже уходила вдоль берега. С ней двигались две взрослые самки с детьми, за ними поднялась четвёртая, а молодняк начал собираться вокруг. Громкий оглянулся, ударил веткой по земле и остался перед нами ещё на несколько секунд, после чего бросил ветку и пошёл за ними вместе с остальными самцами. В прежних жизнях среди этой родни женские связи тоже решали многое, однако теперь несколько связанных самок всё чаще могли заставить крупного самца отступить и без него определяли, куда двинется большая часть группы.

Мы напились и ушли в другую сторону. Язык подобрал ветку, которой размахивал Громкий, и немедленно попытался повторить его демонстрацию перед Острой. Она вырвала ветку и толкнула молодого в грудь. Язык посмотрел на исчезнувших за кустами самок, на Острую и решил больше ничего не показывать.

В тот же сезон я снова занялся старой проблемой переноски воды. Раньше удавалось обходиться выбором маршрута по источникам, движением в прохладные часы, сочными растениями и неглубокими колодцами там, где вода оставалась близко к поверхности. Эти способы годились, пока нужно было просто добраться из одного подходящего места в другое, но охота на больших открытых пространствах всё чаще уводила нас дальше, чем позволяла безопасная дорога обратно.

После полудня мы почти догнали стадо крупных рогатых животных, которое долго кормилось против ветра и подпустило нас ближе обычного. Я уже выбрал молодого самца с повреждённой задней ногой и назвал его Хромым, Длинный заходил сбоку, а Щёлк держал копьё правильно, не поднимая его над плечом. В этот момент Кисть коротко позвала меня.

Младшая дочь сидела у неё на бедре и тяжело дышала. Острая тоже выглядела хуже обычного: рот приоткрыт, движения стали экономнее, на губах быстро высыхала слюна. До ближайшей надёжной воды оставалось несколько часов обратного пути. Продолжив охоту, мы могли получить мясо, но возвращаться пришлось бы в темноте с детьми, которые уже сейчас хотели пить.

Я ещё некоторое время смотрел на удаляющееся стадо. Хромой действительно отставал, и при других обстоятельствах мы имели хороший шанс его догнать. На этот раз охоту пришлось прекратить не из-за плохого подхода, недостатка оружия или скорости животного. Через несколько часов детям понадобилась бы вода, а вся наша вода оставалась у источника за спиной.

Через несколько дней я начал с того, что росло прямо у воды. Высокие жёсткие растения образовывали плотные заросли вдоль мелкого протока. Стебли были разделены узлами, а длинные участки между ними оставались полыми. До настоящего бамбука из человеческой памяти им было далеко, но для моей задачи сходства хватало.

Первую трубку я отрезал так, чтобы нижний узел остался целым, а верхний конец закрыл пробкой из мягкого дерева, обмотал волокнами и промазал липкой массой. Налитая внутрь вода не вытекла даже после нескольких километров ходьбы, если не считать нескольких капель возле пробки. К вечеру я счёл результат достаточно удачным и сделал ещё четыре трубки.

Вода в трубках держалась, но уже на следующем переходе выяснилось, насколько неудобно их носить. Длинные стебли цеплялись за кусты, у одного после удара о камень треснул бок, а второй начал медленно течь возле узла. Чтобы унести приличный запас, приходилось связывать несколько стеблей вместе, и тогда они мешали ещё сильнее. Язык снял пробку с одной из неудачных трубок, выпил остаток и начал дуть в неё, получая громкий низкий звук; вскоре к нему присоединился ребёнок Кисти, и вместо переноски воды два моих сосуда до вечера использовали для шумной игры.

Две наиболее удачные трубки я всё-таки продолжал носить, потому что даже небольшой запас воды иногда позволял не возвращаться к источнику раньше времени. Через несколько недель нашёлся гораздо более удобный сосуд, но сначала его пришлось отобрать у очень опасных хозяев.

Кисть первой заметила кладку и остановилась на открытом участке, вытянув руку в сторону светлых овальных предметов между редкими пучками травы. Каждый был размером с небольшую голову, всего их лежало больше десятка, а взрослых хозяев поблизости в первые секунды не было видно.

Я сразу вспомнил вкус содержимого и почти одновременно прикинул объём скорлупы. Такое яйцо вмещало намного больше воды, чем одна моя трубка, при этом не торчало за спиной длинной палкой и имело готовые прочные стенки. Оставалось проверить, переживёт ли скорлупа переноску и удастся ли нам вообще уйти с ней от кладки.

Острая уже пошла к яйцам. Я поймал её за предплечье и показал ждать. Она выдернула руку, оскалилась на меня, но осталась рядом. Длинный присел и стал осматривать траву, Щёлк поднял копьё, а Язык сделал шаг к кладке и облизнул губы. В его случае большой незнакомый предмет прежде всего требовал проверки на съедобность.

Самец появился из-за низкой складки местности, где до этого над травой изредка мелькала только длинная шея. Выпрямившись, он оказался выше любого из нас: массивное округлое тело было покрыто чёрными перьями, по краям больших рыхлых крыльев шли белые, а маленькая голова на почти голой шее выглядела безобидно только до тех пор, пока взгляд не опускался к ногам. Толстые голени заканчивались двумя сильными пальцами, на внутреннем был крупный коготь.

Самец остановился примерно в тридцати метрах и вытянул шею. Через несколько секунд расправил крылья, пригнул голову и пошёл вперёд, быстро переходя на бег. Я встречал таких птиц достаточно часто и не собирался проверять силу ног на себе, поэтому поднял копьё и позвал своих назад.

Острая не отступила вместе с остальными. Она выставила простое копьё, согнула колени и дождалась птицу. Самец замедлился только перед столкновением, развернул корпус и ударил ногой. Острая успела убрать бедро не полностью; коготь оставил длинный разрез сбоку. Она закричала и ткнула копьём почти вслепую. Остриё прошло по перьям на груди. Самец отскочил, расправил крылья и после этого следил прежде всего за ней.

Вторая взрослая птица появилась с другой стороны кладки. Серо-бурая самка была менее заметна на фоне сухой земли и сначала держалась иначе: отбегала от яиц, приседала, широко расправляла крылья и снова отходила в сторону, постоянно проверяя, следим ли мы за ней. Язык сделал несколько шагов следом, и Кисть сразу схватила его за плечо, не позволив удалиться от остальных.

Как только Кисть дёрнула Языка назад, самка резко развернулась и помчалась прямо к ним. Кисть отпустила Языка, подхватила ребёнка и отступила за меня. Я выставил составное копьё, не пытаясь колоть: самка затормозила так резко, что вокруг ног поднялась пыль, шарахнулась в сторону и тут же пошла на второй заход. Она снова и снова возвращалась между нами и кладкой, а при каждом движении к яйцам ускорялась и старалась перехватить именно того, кто отходил от общей группы.

Самца я назвал Чёрным, самку – Пыльной. После первых атак стало ясно, что кладку они не отдадут после одного крика. Чёрный снова пошёл на Острую. На этот раз она отскочила раньше и ударила древком по шее, не вкладываясь в укол. Птица подпрыгнула, взмахнула крыльями и ударила ногой. Острая потеряла равновесие и упала на бок. Поднимаясь, она уже не смотрела на яйца и держала копьё между собой и Чёрным.

Пока Чёрный теснил Острую, Длинный рванул к кладке. Пыльная заметила его мгновенно и метнулась поперёк, но Щёлк вышел ей навстречу с копьём. Он не атаковал, только держал остриё между собой и птицей, как я учил. Пыльная остановилась, несколько раз ударила ногами по земле и с шипением начала смещаться в сторону; Щёлк двигался вместе с ней, не позволяя обойти себя. Он крепко сжал челюсти, но руки сохраняли правильное положение на древке.

Длинный успел схватить два яйца и прижал их к груди. Язык, увидев успех, бросился за ещё одним, Кисть взяла четвёртое, а Острая поднялась с земли, оставляя на бедре полосы крови, и потянулась за пятым. Я уже собирался дать сигнал к отходу, когда Чёрный снова сорвался к ней.

Острая бросилась к нам, но яйцо удержала только несколько шагов: оно выскользнуло, ударилось о землю и раскололось, а она продолжила бежать, не тратя времени на добычу. Чёрный настигал её так быстро, что длинная шея и тяжёлое туловище уже не казались неуклюжими. Я швырнул тяжёлый камень перед его ногами; он ударился о сухую землю и поднял пыль. Птица резко ушла в сторону, потеряла несколько метров и позволила Острой добежать до остальных.

Отступали мы без порядка: Длинный каким-то образом сохранил оба яйца, Кисть несла одно вместе с ребёнком и двигалась медленнее остальных, однако Пыльная выбрала целью Языка. Он бежал, прижав яйцо к животу и постоянно оглядываясь, пока не зацепил ногой камень и не растянулся на земле. Удар Пыльной пришёлся рядом; Язык успел перекатиться, но яйцо оказалось под локтем и треснуло. Он не сразу вскочил и несколько мгновений смотрел на растекающееся содержимое. Пыльная подняла ногу для нового удара, после чего Язык оставил разбитое яйцо и побежал уже не оглядываясь.

Самка преследовала Языка ещё несколько десятков метров, затем остановилась; Чёрный тоже остался позади. Обе птицы долго стояли на открытом месте, тяжело дышали и следили за нами. Пыльная первой вернулась к кладке, обошла яйца и несколько раз наклонила голову к разбитой скорлупе, а Чёрный ещё несколько раз расправил крылья в нашу сторону и только после этого пошёл за ней.

Мы унесли три целых яйца. На бедре Острой тянулась неглубокая кровавая полоса, Язык содрал ладони и колени, а Щёлк ещё долго шёл с копьём перед собой, хотя птицы остались позади. Круглая заметила его руки и несколько раз фыркнула тем смехом, которым встречала чужие промахи. Щёлк быстро опустил оружие, отвернулся и цокнул. Когда через неделю мы снова увидели Чёрного издалека, именно Щёлк первым поднял копьё.

Содержимое одного яйца мы съели сразу. Второе я открыл небольшим отверстием, вылил пищу в сложенный кусок кожи и сохранил скорлупу. Третье оставил целым до вечера, потому что после драки никому уже не хотелось возвращаться за добавкой. Промыть внутреннюю поверхность оказалось сложнее, чем я рассчитывал: пришлось несколько раз заливать воду с мелким песком, встряхивать скорлупу и снова ополаскивать, пока запах и остатки содержимого почти не исчезли. Пробку вырезал из мягкого дерева, обмотал волокном и посадил на липкую массу. Кисть сплела вокруг скорлупы простую сетку, которая распределяла нагрузку и не позволяла гладкому сосуду выскальзывать из рук.

Первый заполненный сосуд я несколько дней носил сам. Он вмещал значительно больше воды, чем полая трубка, не протекал через стенки и почти не мешал шагу, если обвязка была затянута правильно. Через неделю мы снова подошли к кладке, и Чёрный с Пыльной узнали нас раньше, чем удалось приблизиться: самец сразу пошёл навстречу, а самка держалась сбоку и следила, кто попытается обойти. На этот раз мы забрали только два яйца и ушли без серьёзной драки, хотя Чёрный ещё долго провожал нас, расправляя крылья и не позволяя повернуть обратно.

В следующие месяцы добывать целую скорлупу приходилось регулярно. Иногда попадались пустые яйца после вылупления, но пригодные сосуды встречались редко; иногда удавалось стащить яйцо, пока взрослые птицы находились далеко. Дважды Чёрный догонял нас, и один раз Длинный получил удар по спине, после которого два дня ходил скрючившись и шипел на любого, кто пытался потрогать синяк. Пыльная чаще заходила сбоку и несколько раз едва не направила наш отход прямо на Чёрного. После нескольких таких встреч я уже не считал её менее опасной: она просто реже шла в прямое столкновение.

Кисть лучше остальных обращалась с сосудами: снимала сумку перед тем, как садиться, проверяла пробку после каждого перехода и не позволяла детям играть с полной скорлупой. Длинный тоже быстро освоился, а Щёлк однажды разбил сосуд на каменистом склоне и после этого несколько дней носил следующий двумя руками, прижимая к груди. Язык установил рекорд и за один сезон уничтожил четыре: один уронил, второй положил рядом с местом, где взрослые толкались за мясо, третий попытался открыть камнем из-за застрявшей пробки, а четвёртый забыл снять с плеча перед тем, как лечь на бок.

После четвёртого разбитого сосуда я перестал давать Языку отдельный запас воды. Он полдня ходил за мной, показывал на чужие обвязки и подставлял пустые руки. Кисть наконец вручила ему свой пустой сосуд и жестом заставила носить до вечера; скорлупа уцелела. На следующий день Язык получил немного воды, ещё через два дня снова уронил яйцо, но оно ударилось в мягкую землю и осталось целым. Он поднял сосуд обеими руками, прижал к груди и несколько раз провёл пальцами по стенкам, проверяя, не появилась ли трещина.

С несколькими наполненными скорлупами мы стали уходить дальше от источников. Раньше семьи расходились от воды в разные стороны и к жарким часам постепенно возвращались; теперь несколько взрослых могли провести большую часть дня на далёком кормовом участке, а часть запаса оставалась с самками и детьми. Мы чаще выбирали ночлег там, где было безопаснее, а не обязательно ближе всего к берегу, и реже зависели от того, позволит ли чужая группа подойти к конкретной луже. Несколько дополнительных часов пути уже заметно меняли выбор маршрута.

Первая серьёзная стычка с другой группой таких же тел произошла из-за воды. К мелкому источнику мы пришли ближе к вечеру и увидели чужаков на берегу. Их было немного меньше, однако взрослые самцы выглядели крепкими. Один, особенно широкий в плечах, сразу вышел вперёд. За ним самки подтянули детей. Семьи внутри общей группы располагались почти так же, как у нас. Широкоплечего я назвал Плечом ещё до того, как он успел ударить кого-нибудь.

Чужаки тоже обрабатывали камень: у двоих я заметил острые отщепы, у Плеча – тяжёлую гальку с оббитыми краями; несколько взрослых держали палки, одну даже заострили. В другой день я бы подошёл к их камням внимательнее. Сейчас заострённый конец чужой палки был направлен в сторону Кисти, и рассматривать чужие приёмы обработки было не время.

Я остановил своих и поставил на землю два яйца с водой. Плечо сразу заметил круглые сосуды. Он посмотрел на них, потом на мелкую воду в нескольких шагах и снова на сосуды. Одна из его самок подошла ближе, услышала плеск и протянула руку. Плечо не остановил её; наоборот, придвинулся следом и потянул шею, стараясь заглянуть внутрь.

Кисть схватила оба яйца раньше чужой самки и отступила. Та вскрикнула, Плечо сделал шаг вслед за ней, Острая выставила копьё. Чужая самка толкнула древко в сторону и сразу получила толчок плечом в ответ. Через несколько секунд у воды уже сталкивались взрослые с обеих сторон.

Плечо бросился к Длинному первым. Его палка была короче копья, а заострённый конец уже расслаивался. Длинный не замахнулся сверху, как сделал бы ещё несколько лет назад, а коротко подал копьё вперёд и задел чужака остриём по плечу. Плечо отскочил, посмотрел на кровь и тут же попытался зайти сбоку. Щёлк встал рядом с Длинным, Острая прикрыла Кисть, а я поднял дротик для броска; второй самец заметил наконечник и сразу сбавил шаг.

Никакого строя у нас не было, да я его и не требовал. Пользу давали несколько более простых привычек. Лучшие ученики кололи длинным копьём вместо широкого удара, не бросали древко после первого движения и держали остриё между собой и противником. За годы повторений эти действия перестали зависеть от каждого моего жеста.

Плечо снова полез к Длинному и получил обожжённым остриём в бедро. Второй самец сцепился со Щёлком, но тот отступил, сохранил копьё в руках и снова выставил конец вперёд. Чужая самка метнула камень в Острую и попала ей в плечо. Острая ответила таким криком, что дети с обеих сторон спрятались за взрослыми, затем рванулась вперёд. Чужаки начали увеличивать расстояние и уже не пытались хватать древки голыми руками.

Один молодой чужой самец всё же погиб. Он попытался проскочить между мной и Длинным, получил дротик под рёбра и пробежал ещё несколько шагов, прежде чем упал. Плечо сразу оглянулся на тело, дважды выкрикнул что-то своим и начал пятиться. Остальные отходили вместе с ним. Мы не преследовали: за водой пришли все семьи, а ещё одна драка могла оставить у берега больше мяса, чем нам требовалось.

Молодой самец остался у воды. Я вытащил дротик и проверил наконечник. Кисть тем временем открывала одно яйцо, Длинный промывал бедро, Щёлк сидел рядом и всё ещё часто дышал. Язык первым подошёл к телу, коснулся крови на боку и понюхал пальцы. Затем посмотрел на меня и вытер руку о траву. До рта она на этот раз не дошла.

Вечером мы съели часть мяса. Крупные куски я срезал ножом, остальные работали обычными отщепами. Тело было почти таким же, как наши, но принадлежало чужой группе, а его родственники ушли. Хриплый добрался до разделки раньше детей и успел схватить свой кусок. Острая отняла половину и отдала младшей дочери Кисти. Старик оскалился, прижал остаток к груди и отполз подальше.

Щёлка больше заинтересовал чужой отщеп, найденный возле тела. Он положил его рядом со своим ядрищем, несколько раз провёл пальцем по краю, сравнил углы и убрал находку в сумку. Другая группа раскалывала камень немного иначе, и Щёлк решил разобраться сам. Несколько миллионов лет назад я бы после такого случая ещё неделю ходил за ним и проверял, не потерял ли он чужой камень.