Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 51 страниц)

К этому времени у меня уже было две постоянные женщины. Первую я назвал Острой. Она вспыхивала быстрее большинства, мгновенно вмешивалась, если считала положение своим, и однажды прокусила ухо женщине, которая слишком настойчиво пыталась занять место возле меня. При этом опасность действовала на неё не парализующе, а наоборот: Острая первой бросалась туда, откуда остальные ещё только начинали отходить.

Вторая, Мягкая, была почти противоположной. Драки не любила, зато замечала их раньше. Если две женщины начинали слишком долго смотреть друг на друга возле пищи, Мягкая могла заранее увести ребёнка, бросить кусок в сторону или сесть между ними так, что конфликт терял смысл. Чужих детей терпела рядом с собой значительно лучше Острой, и уже через несколько месяцев половина малышей нашего сектора считала её подходящим местом, чтобы спрятаться от взрослого крика.

Сначала Острая пыталась вытеснить её. Мягкая не отвечала прямой борьбой и всё равно возвращалась. После рождения второго моего ребёнка отношения наконец устоялись: Острая получила более высокий статус возле меня, Мягкая – собственное место и такую сеть связей среди женщин, что трогать её стало невыгодно.

Детей к моменту моего отделения будет трое. Старшего сына я называл Задирой ещё до того, как он научился нормально держать длинную палку: любое новое действие он пытался повторить раньше, чем досматривал до конца. Второй ребёнок, девочка с более светлой полосой шерсти на плече, получила имя Светлая; она могла несколько минут сидеть рядом с работой взрослого, не лезть руками и только потом пробовать. Младший сын родился позже и первые годы почти не отходил от Мягкой. Ни один из них не был для меня «генетическим материалом». Смерть оценивал их совершенно иначе.

Он не относился к моим детям плохо. Наоборот, следил за ними внимательнее, чем за большинством, потому что считал потомство реинкарнатора особенно перспективным. Именно эта доброжелательность временами раздражала сильнее открытой угрозы.

На набегах я начал использовать новый статус для спасения людей. Поначалу я действовал довольно осторожно. Если Смерть собирался убить пленника, я показывал реальное достоинство: этот раньше других заметил обход, эта быстро копирует действия, тот хорошо держит ударник. Позже стал растягивать критерии. Спокойного человека я называл «надёжным», нервного – «внимательным», а мужчина, который просто удачно попал камнем, получал перспективу хорошего метателя.

Смерть обычно соглашался проверить. Ему не стоило ничего оставить человека на несколько месяцев, если другой реинкарнатор видел потенциальную пользу. Одним из спасённых стал Шрам.

Он получил кличку за глубокую старую полосу на груди. Во время захвата не показал ничего выдающегося: дрался нормально, бежал нормально, камень обрабатывал посредственно. Зато был молод, здоров и достаточно быстро понимал короткие указания. Смерть уже собирался отдать его на мясо после тяжёлого перехода, когда я заявил, что хочу проверить способность к обучению. Поэтому Шрам тогда остался жив.

Первые недели держался возле меня чаще, чем требовалось, уступал место и несколько раз приносил пищу. Потом привык, поднялся среди гамм и перестал изображать благодарность. Я был этому даже рад. Вечная преданность человеку, который однажды спас тебе жизнь, слишком хорошо работает в сказках и значительно хуже среди реальных людей. Проблему я увидел после следующего набега.

Я сохранил ещё двух, и группа снова выросла. Вечером Смерть прошёл среди своего сектора, остановился возле пожилого мужчины, который давно плохо ходил после травмы, и приказал его убить. Мужчина не сделал ничего нового. Просто теперь рядом существовали два молодых пленника, которые, по оценке Смерти, могли приносить больше пользы за ту же пищу.

Я вмешался, но аргумент оказался слабым. Старик действительно мало добывал, плохо переносил переходы и уже не размножался. Смерть показал на новых людей, затем на пищу и спросил, кого именно я предлагаю не кормить вместо него. Убедительного ответа у меня не оказалось. Пожилого мужчину в тот вечер убили.

В тот вечер я впервые понял, что мои спасения могут только переносить смерть с одного человека на другого. После этого спорить с ним только о жестокости уже не имело смысла; нужно было найти ошибку в самом расчёте.

11

Разговор начался после того, как Смерть приказал убить молодую женщину, которая несколько раз плохо справилась с переноской тяжёлых вещей и на охоте дважды испугалась раньше остальных. Она была здорова, нормально растила ребёнка и прекрасно запоминала места, но по основной шкале Смерти оставалась посредственной. Я остановил исполнителя и потребовал женщину себе.

Смерть согласился, но спросил, зачем. Я показал не её достоинства, а ошибку самого вопроса, а затем сформулировал то, к чему пришёл за последние месяцы: «Ты считаешь ртом того, кого я могу превратить в руки». Он оценивал людей по одному и тому же набору привычных задач, хотя слабый охотник не обязательно бесполезен в другой работе. Человека, который раньше остальных пугается прямой угрозы, можно поставить туда, где эта тревожность поможет раньше заметить опасность; тому, кто медленно осваивает новое, но способен часами точно повторять знакомое действие, выгоднее поручать повторяющуюся работу.

Смерть выслушал и спросил, собираюсь ли я изобретать отдельную работу для каждого плохого Homo только для того, чтобы не признавать его плохим. Это было хорошее возражение.

Я ответил, что хочу проверить практический результат, а не добиться от него согласия с моей моралью. Пусть отдаст мне несколько людей, которых уже собирается убрать. Если через разумный срок от них действительно будет меньше пользы, чем затрат на их содержание, его вывод останется в силе; если нет, придётся признать, что исходная оценка была слишком грубой.

Тогда я впервые показал ему мысль, которая позже станет главным принципом этой жизни: он считает ртом того, кого я могу превратить в руки.

Смерть рассмеялся и, если переводить его жесты нормальным русским, спросил: «Что, кастрировать тупых? Какой же ты ужасный человек. Лучше сразу убить, чем годами мучить. Я же не маньяк». Он ещё добавил, что живой мужчина всё равно будет хотеть самок, конфликтовать и тратить пищу, а запрет на размножение придётся постоянно поддерживать силой. Смерть сопровождал эту шутку настолько довольным выражением, что мне пришлось несколько секунд смотреть на него, прежде чем продолжить спор. Сам он явно считал ответ удачным, но проверку всё-таки разрешил.

Так возле меня появились люди, которых раньше я почти не замечал. Тревожного молодого мужчину я назвал Оглядышем. Он действительно постоянно оглядывался, первым отходил от незнакомого шума и хуже многих держал место, если впереди находилось крупное животное. Зато именно он раньше всех замечал движение в кустах. Второго, Широкого, Смерть не любил за медлительность. Самец был очень сильным, но каждую новую задачу приходилось показывать несколько раз. После этого он мог повторять её часами почти без ошибок. Тонкая, небольшая женщина с узкими кистями, плохо переносила тяжёлые вещи и избегала драки, зато замечала следы и мелкие изменения в растениях лучше большинства.

Никаких профессий я из них не делал. Оглядыш по-прежнему таскал воду, участвовал в сборе и держал копьё, если приходилось. Просто на стоянке его чаще ставили там, откуда нужно раньше заметить чужих. Широкий тоже охотился, но если требовалось долго таскать камень или держать тяжёлую деталь печи, выбирать более сообразительного человека было глупо. Тонкая вместе с женщинами собирала обычную пищу и иногда дралась, однако на следах я начал доверять ей больше.

Результат появился не сразу. Через несколько месяцев Смерть сам перестал считать Оглядыша бесполезным: тот поднял тревогу до подхода крупной кошки и дал детям время собраться возле вооружённых взрослых. Широкий оказался лучшим человеком для подноса руды по неудобному склону. Тонкая однажды нашла свежий след раненого копытного там, где двое мужчин прошли мимо.

Смерть не спорил с очевидным. Просто изменил оценку троих. Для него это вообще не было моральным спором: он просто увидел, что этих троих раньше оценил слишком грубо.

Именно поэтому следующий шаг предложил сам: если Удача настолько уверен в своём подходе, пусть возьмёт собственную группу и проверит систему без постоянной помощи отцовского общества. Я согласился быстрее, чем следовало бы осторожному человеку. Смерть это заметил и усмехнулся.

12

Людей я выбирал в основном из тех, кого Смерть ставил ниже среднего. Но «плохой» в его обществе уже означало совсем не то, что в случайной соседней группе. Безнадёжно больных и тяжело искалеченных он давно не кормил годами, а многие исправимые проблемы лечил. Поэтому среди моих будущих людей оказалось много молодых, здоровых взрослых, просто не лучших бойцов, не самых быстрых учеников или неудачных по одной конкретной шкале.

Всего вышло тридцать два взрослых и около десятка детей. Острая пошла со мной без колебаний. Мягкая сначала держалась возле общего женского участка, затем взяла младшего за руку, позвала Светлую и тоже присоединилась. Задира к этому времени уже считал переход новым приключением и несколько раз пытался утащить деревянное копьё, которое было длиннее его самого.

Шрам тоже вошёл в группу. Оглядыш, Широкий и Тонкая – разумеется. Перед уходом Смерть заставил меня ждать почти весь день. Я решил, что он передумал или собирается поставить последнее условие. Вместо этого несколько мужчин принесли свёртки из кожи.

Внутри лежало около десяти бронзовых наконечников, короткий меч, топор и полный комплект защиты: шлем, нагрудные пластины, часть плечевых элементов. Некоторые вещи я узнавал. Мы делали их вместе, и я был уверен, что очередной комплект уйдёт в тайник.

Смерть объяснил смысл без всякой сентиментальности. Если он хочет сравнить две системы, бессмысленно намеренно давать моей группе худшее оружие. Часть изделий изначально предназначалась для эксперимента.

Я почти поблагодарил его как отец сына. Вовремя вспомнил, что Удача не должен относиться к Смерти как к отцу больше, чем позволяет нынешняя биология. Поэтому просто принял оружие.

В первую ночь мы остановились у небольшого ручья на территории, которую я знал по одной прежней жизни. Поблизости хватало корней, сезонных плодов и мелкой добычи; дальше начинались влажные участки, способные поддержать группу хотя бы первое время. Люди устали после перехода и быстро занялись едой. Я сел у огня, выбрал подходящее древко и начал крепить первый бронзовый наконечник.

Крепление получилось достаточно надёжным. Я несколько раз проверил его, поднял копьё и уже собирался отдать Широкому – он был одним из сильнейших взрослых, – когда посмотрел на остальные девять наконечников.

Получалось ровно десять металлических копий. Десять людей, которые привыкли к системе Смерти. Если закрепить оружие за сильнейшими, через несколько месяцев у меня будут собственные беты, даже если я назову их как-нибудь красивее. Я снял готовый наконечник.

Окружающие смотрели с непониманием. Пришлось показать правило многократно: бронза не принадлежит конкретному человеку. На охоту или опасный переход наконечники получат те, кому они нужны именно сейчас. После возвращения металл сдаётся обратно. Деревянные копья остаются личными настолько, насколько вообще личными бывают вещи в такой группе. Бронзовые наконечники должны были оставаться общими.

Меч и доспех я оставил у себя. Противоречие было очевидным, и мне оно не нравилось. Но только я умел нормально работать коротким клинком против копья, знал слабые места защиты и пока оставался единственным человеком, без которого вся новая система могла исчезнуть за один день. Демонстративно раздать броню ради красивой последовательности означало бы устроить самоубийство группы. Топор стал рабочим инструментом. Я держал его возле себя, но выдавал на конкретную работу. Первое испытание нового порядка пришло той же ночью. Проснулся я не от Шрама, а от Острой.

Она издала короткий резкий крик и всем телом ударила человека, который уже стоял возле моей головы с поднятым камнем. Удар пришёлся ему в бок, руки ушли в сторону, камень грохнул рядом с плечом. Я успел перекатиться, схватить Шрама за запястье и вместе с подскочившими мужчинами прижать к земле. Полгода назад я спас ему жизнь.

Теперь старого хозяина рядом не было, новый лидер спал, а убийство могло освободить место наверху. С точки зрения Шрама попытка не была безумной.

Острая продолжала кричать и пыталась добраться до его лица даже после того, как опасность закончилась. Двум женщинам пришлось удерживать уже её. Мягкая тем временем собрала детей подальше и стояла между ними и дракой, не сводя с Шрама глаз. Я мог убить его. Система Смерти именно так и поступила бы: человек доказал опасность и ненадёжность.

Но тогда первое правило моей группы прозвучало бы ровно как старое правило Смерти: хозяина нельзя трогать, потому что хозяин убьёт. Мне требовалось установить другое правило.

На следующий день я заставил всех взрослых смотреть. Несколько мужчин удерживали Шрама, пока я бил его связкой длинных гибких прутьев. Не по голове, не по суставам и не так, чтобы оставить человека инвалидом. По спине, ягодицам, бёдрам. Каждый удар был достаточно сильным, чтобы он кричал и дёргался, но я сознательно следил за тем, куда приходится следующий.

Мне было мерзко не от крови – крови почти не было. Мерзко было от знакомой логики. Вор Смерти кричал ради памяти группы. Шрам сейчас тоже кричал ради памяти группы. Я лишь ограничил цену так, чтобы человек после наказания снова мог жить среди остальных.

Когда закончил, показал правило ещё раз: никто не решает сам, кого из своих можно убить. Нападение на человека группы касается всей группы.

Шрам неделю ходил медленно и спал на животе. Ему дали таскать длинные древки и другую работу, которую можно выполнять без резких движений. Острая ещё долго оскаливалась при каждом его приближении. Мягкая первой через несколько дней села рядом, когда он ел, и не ушла. Шрам не стал моим другом, но после наказания остался жив и снова включился в жизнь группы.

13

Первую чужую группу мы встретили через несколько дней после наказания Шрама. Их было около десяти взрослых плюс несколько детей, которых я заметил позже. Они кормились у заросшего берега, когда нас увидели. Мужчины подняли палки и камни, женщины сразу начали собирать малышей ближе к кустам. По набору вещей эти люди выглядели ровно так, как должен был выглядеть мир вокруг нас: несколько хороших отщепов, простые ядрища, деревянные древки, никакой брони, никакого постоянного огня, который нужно было бы переносить с собой.

Моя группа отреагировала раньше, чем я успел решить, что делать. Тринадцать или четырнадцать молодых мужчин и подростков пошли вперёд. Не все одновременно, но достаточно согласованно, чтобы чужаки поняли угрозу. Несколько наших начали собирать камни. Один человек поднял длинное деревянное копьё. Никто не ждал приказа. Смерть хорошо их учил.

Для людей, выросших в его обществе, маленькая чужая группа означала добычу, новых пленников и мясо. Моё решение уйти в сторону просто не входило в привычный набор вариантов.

Я надел шлем и нагрудные пластины ещё до того, как начались первые броски. Не ради впечатления, а потому что останавливать придётся собственных людей между двумя возбуждёнными сторонами.

Чужаки сначала кричали и демонстрировали силу. Когда это не сработало, один бросил камень. Наш молодой мужчина ответил, остальные ускорились. Я вошёл между ними и получил первый удар в плечо почти сразу. Камень звякнул о бронзу и ушёл в сторону. Второй попал ниже пластины и больно ударил по ребру.

Для чужаков зрелище оказалось достаточно убедительным. Они никогда не видели человека, по которому камни ударяют с металлическим звуком и не оставляют ожидаемой раны, поэтому несколько отступили. Один, наоборот, бросился вперёд с такой решимостью, что я сначала решил: сейчас получу копьё в живот. Он попытался меня укусить.

Самец был широкоплечим, тяжёлым и странно ставил левую стопу наружу, за что позже я назвал его Косолапым. Он вцепился зубами в край нагрудной пластины, вероятно, рассчитывая добраться до кожи или оттащить защиту, и я услышал сухой хруст. Косолапый сразу отшатнулся, открыл рот и заревел. Два верхних клыка обломились почти у основания, кровь потекла по подбородку. Я успел подумать, что это, пожалуй, худший способ познакомиться с металлургией, и тут пришлось развернуться к своим.

Молодой гамма уже шёл мимо меня на чужую женщину. Я ударил его древком в грудь и отбросил. Другой попытался обойти, получил по плечу. Третий оскалился на меня вместо чужаков. Ему пришлось ударить сильнее, по бедру, так что он упал и несколько секунд не мог подняться.

Я кричал, показывал запрет и оттеснял своих назад, пока чужаки наконец не поняли, что появилась возможность уйти. Женщины скрылись первыми, а мужчины отступали, продолжая бросать камни. Косолапый держал ладонь у кровавого рта и всё равно ушёл последним, дважды обернувшись на меня.

После их исчезновения моя группа не выглядела благодарной. Молодой, которого я ударил по бедру, хромал и сердито держался подальше. Несколько женщин продолжали смотреть туда, где скрылись чужаки, а Острая подошла ко мне, ткнула пальцем в их сторону, затем указала на рот и живот. Она не понимала, зачем я отпустил людей, которых группа уже считала доступной пищей.

Она не обвиняла меня в нарушении гуманистических принципов. Она обвиняла меня в том, что я испортил охоту. На следующий день еды оказалось мало. Ещё через день – тоже.

Знакомый участок корней был выкопан другой группой или животными. Плоды на нескольких деревьях закончились. Небольшую тушу, найденную утром, уже успели открыть гиены, и спорить с ними за остатки я не стал. Разделить людей на далёкие маленькие отряды пока было опасно: дети, хищники, чужие группы, невозможность удержать найденный большой ресурс. Сорок с лишним человек двигались вместе и выедали подходящее место быстрее, чем успевали найти следующее.

На третий голодный день двое подростков решили проблему самостоятельно. Шрам сидел в стороне и правил длинное древко. После побоев он уже почти восстановился, но двигался медленнее обычного. Подростки подошли с двух сторон, оба с обожжёнными копьями. Первый удар вошёл в спину. Шрам развернулся, успел схватить древко, второй ткнул в живот. Через несколько минут он лежал неподвижно. Я прибежал на крик слишком поздно.

Один из убийц стоял над телом, тяжело дышал и был совершенно счастлив. Он показал пищевой сигнал, ткнул в Шрама и снова повторил его; если переводить смысл на нормальный русский, подростки почти кричали друг другу: «Мясо, мы нашли мясо!» Для них это действительно было удачным решением сегодняшней хозяйственной проблемы.

И ведь, с их точки зрения, действительно нашли. Поэтому я наказал обоих подростков. Не за то, что после смерти Шрам станет едой. Даже собственное отвращение к каннибализму давно перестало быть тем, чем было в XXI веке. За миллионы лет человеческое тело слишком часто оказывалось просто ещё одной тушей после того, как человек уже умер. Сейчас группа была голодна, мясо свежее, выбрасывать его ради моральной идеи, которой окружающие не понимали и которую я сам уже не считал абсолютной, было бессмысленно. Нарушение состояло в другом. Два подростка самостоятельно решили, что живой член нашей группы должен перестать быть живым.

Их держали так же, как Шрама. Я бил прутьями меньше, но достаточно, чтобы связь запомнилась. Потом заставил обоих участвовать в разделке тела, хотя один неожиданно отказался от мяса и ушёл к воде. Второй подросток ел вместе с остальными.

Острая долго не подходила к Шраму. Она его не любила, особенно после покушения на меня, но всё время поглядывала на тело и резко отгоняла детей, если они подходили слишком близко. Мягкая посадила младших рядом с собой и не позволила им участвовать в разделке. Широкий, который часто работал со Шрамом после наказания, долго сидел в стороне, затем взял кусок бедра и ел, не глядя на остальных. На следующий день мы пришли к хорошему кормовому месту, и там уже жили чужие.

Их было меньше, но достаточно, чтобы драка получилась настоящей. Если бы я отступил, мои дети снова легли бы спать голодными. Задира уже второй день пытался жевать кору, которую раньше выплёвывал. Светлая почти перестала играть и держалась возле Мягкой. Я посмотрел на чужих детей, потом на своих и впервые за эту жизнь сознательно приказал вытеснить группу.

Мы не убивали тех, кто уходил. Не гнались ради мяса. Но бронза, численность и длинные копья сделали угрозу понятной. После короткой драки чужаки отступили от воды и ушли вдоль склона. Теперь голодать предстояло им.

Вечером я представил довольную усмешку Смерти и почти без усилий восстановил его возражение. Я отпустил одну группу, потому что не хотел убивать её ради еды, а через несколько дней силой отнял кормовой участок у другой, потому что голодали мои дети. Разница для меня существовала, но удобным моральным объяснением последствия для изгнанных не менялись.

14

Следующие месяцы не принесли красивого решения. Мы несколько раз уходили от чужих без боя, дважды отгоняли маленькие группы от воды, один раз потеряли молодого мужчину в драке за тушу. Убитых врагов после таких столкновений ели, а погибшего своего тоже разделали после того, как его женщина несколько часов не подпускала остальных и наконец сама ушла к детям. К нам начали присоединяться чужие.

Первым остался подросток, которого никто специально не приглашал. Несколько дней он держался на расстоянии, подбирал остатки возле места кормления и уходил, когда взрослые подходили. Потом Мягкая дала ему часть корня. На следующую ночь он спал на краю нашей стоянки. Через неделю уже таскал воду вместе с остальными.

Потом пришла молодая женщина с ребёнком. Она несколько раз появлялась возле наших участков, наблюдала, как люди едят, и каждый раз отступала, если Острая подходила слишком близко. Мягкая постепенно позволила ей сидеть среди женщин. В один из дней чужая просто не ушла. За год таких стало около десяти.

Они не выбирали общественную модель и не сравнивали мои правила с системой соседей. Они видели простые вещи: здесь чаще есть еда, дети выживают, огонь не исчезает после первой же ошибки, раненого не обязательно добьют, а человек, которого вчера могли считать чужим, сегодня ест рядом со всеми. Этого хватало, чтобы оставаться, и вслед за новыми людьми снова возникла старая проблема нехватки пищи.

Численность нашей группы продолжала расти. Старшие дети постепенно становились взрослыми. Одновременно в группе рождались новые дети. Хороший участок, которого хватало на сорок человек, не превращался автоматически в участок на шестьдесят только потому, что мы стали дружелюбнее. В один особенно плохой период я впервые поймал себя на расчёте, который раньше считал главным признаком Смерти.

У нас оставалось немного пищи. Широкий мог работать ещё весь день и действительно расходовал больше, Мягкая кормила младшего, а Оглядыш был худым, но именно он первым замечал опасность. Пожилая женщина почти не ходила далеко, зато удерживала возле себя пятерых детей, пока остальные собирали пищу. Молодой мужчина недавно повредил ногу и временно ничего не приносил. Я начал мысленно распределять, кому дать больше и кого группа переживёт легче. Потом дошёл до следующего вопроса: если положение не изменится, чья смерть нанесёт наименьший вред?

Я ушёл от костра и долго смотрел на людей, которых только что мысленно начал оценивать почти теми же критериями, что Смерть; никакой новой еды от этого, разумеется, не появилось.

Смерть был прав в одной части спора. Если пищи физически не хватает, добрые намерения не превращают десять порций в двадцать. Если ничего не решать, от голода будут умирать те, кому случайно досталось меньше пищи, кто заболел в неподходящий момент или оказался слабее именно сейчас; среди них с той же вероятностью может оказаться хороший мастер, способный ребёнок или человек, которого группа могла бы сохранить меньшими потерями. Искусственный отбор Смерти был чудовищным, но естественный отбор действительно ничего не планировал.

Я мог составить список почти так же, как он. Тогда впервые всерьёз возникла мысль разделить группу. Она казалась очевидной: несколько меньших отрядов выедают разные территории и меньше давят на один ресурс. Я отказался не из-за невозможности самой идеи, а потому что порядок пока существовал главным образом во мне.

Оставалось решить, кому доверить бронзовое оружие. Если вооружить сильного лидера дочерней группы, не получу ли через год собственного Лоба? Кто будет решать споры? Кто остановит подростков, решивших, что сосед – удобное мясо? Кто будет лечить, распределять общие наконечники, удерживать правила и заставлять людей вернуться позже? Окружающие понимали отдельные привычки. Но всей системы целиком они не понимали.

Отправить двадцать человек самостоятельно означало через несколько лет получить обычную группу Homo с несколькими странными воспоминаниями о моих правилах. Или группу Смерти, если он встретит их раньше. Поэтому я снова вернулся к вопросу еды.

До сих пор мы со Смертью оба исходили из неизменного количества доступной пищи. Он предлагал уменьшать число потребителей, а я пытался лучше использовать каждого человека. Но при постоянном объёме ресурса даже самые полезные дополнительные работники рано или поздно увеличивают потребность группы в еде. Следовательно, нужно было попытаться увеличить сам объём доступной пищи.

Я уже однажды делал нечто похожее очень давно, в теле обезьяны, возле зарослей болотных растений. Тогда сородичи научились возвращать часть корневищ в грязь почти как механическую привычку. Они не понимали хозяйства, не планировали сезон и не выбирали лучшие растения в человеческом смысле. Просто несколько действий повторялись достаточно часто, чтобы некоторые стали копировать их сами. Нынешние Homo были другими.

Они могли удерживать более длинную связь между действием и результатом. Меня интересовала не абстрактная теория на годы вперёд, а проверяемая связь: здесь раньше делали так, а теперь здесь еды больше. Эту связь я и решил проверить.

15

Первым подходящим растением оказался рогоз в заболоченной низине. Точный вид я, разумеется, не определял по листьям, но подземные части были съедобны после простой обработки и главное – растение разрасталось корневищами. Рядом росла осока с небольшими клубневидными утолщениями. Некоторые из них уже ели местные люди, обычно выкапывая всё, до чего могли добраться.

Я начал с самого простого ограничения: не забирать участок подчистую. Тонкая поняла движение быстрее остальных. Когда я вытащил длинное корневище, отломил съедобную часть и вернул остаток с живыми почками во влажную землю, она внимательно смотрела на руки. Потом выкопала соседнее растение и повторила почти правильно. Широкий в тот же день попытался помочь, потянул слишком сильно и вырвал половину заросли. Пришлось отправить его носить уже собранное.

Оглядыш в посадке не проявил особенного таланта, зато постоянно прерывал работу, вскидывал голову и смотрел на кусты. Раньше это раздражало бы человека, который хочет закончить быстрее. Теперь я специально оставлял его на краю.

Мы переносили части корневищ в другие влажные места; несколько посадок погибли, одну раскопали свиньи, другую смыло после дождя. На третьем участке растения прижились. К осени разница была уже заметна.

Я привёл туда Тонкую, Широкого, несколько женщин и детей. Сначала никто не связал густую полосу листьев с нашими действиями месяцы назад, но Тонкая вспомнила быстрее остальных. Она нашла старый участок, где сама прижимала корневище в грязь, раскопала рядом и несколько раз возбуждённо позвала остальных.

Задира быстро связал результат с тем, что мы делали раньше, хотя объяснял это по-своему. Он решил, что если посадить один кусок полезно, то закапывать вообще всё найденное ещё полезнее. Через день я обнаружил в грязи кость, два несъедобных плода и камень, который сын тщательно присыпал землёй. Пришлось объяснять различия на практике.

Светлая училась немного иначе, чем остальные. Она долго наблюдала за Тонкой, потом начала оставлять часть клубней в яме без моих напоминаний. Первый раз я решил, что случайность. Через несколько дней она сделала то же самое на другом участке.

С этого момента я перестал считать посадку только собственной идеей. Мы не создавали поля. Не расчищали огромные площади, не пахали, не сеяли зерно рядами и не жили возле одного участка круглый год. Большая часть пищи по-прежнему приходила из собирательства, охоты, падали, рыбы и любых удачных находок. Я лишь постепенно увеличивал число мест, где съедобное растение росло потому, что мы помогли ему там оказаться или не уничтожили при прошлой добыче. Но даже такая мелочь изменила работу группы.

Широкий теперь таскал влажные корневища и землю, переносил камни для защиты края участка, помогал тащить тяжёлую добычу. Тонкая стала незаменима при аккуратном сборе: она лучше других чувствовала, где можно подкопать, не уничтожив всё растение. Пожилая женщина, которая раньше почти не приносила пищу, запоминала детей и участки; пока взрослые работали, рядом с ней оставалось по пять-шесть малышей. Несколько ловких мужчин делали древки и чинили сумки лучше, чем охотились. Люди с хорошей памятью запоминали расположение удалённых влажных мест.

После случая, когда Оглядыш первым заметил чужих возле одной из посадок, его тревожность перестали считать только недостатком. Он не пошёл к ним проверять намерения и не стал изображать храбрость. Прибежал к нам раньше, чем чужаки успели добраться до корневищ. Именно его страх дал время собрать взрослых. Я перестал пытаться сделать его смелее.

В этом не было смысла. Человек, который слишком рано боится, может оказаться плохим бойцом первой линии и отличным наблюдателем. Широкий плохо решал новые задачи, зато после показа выполнял знакомую работу дольше любого умника. Тонкая физически уступала многим женщинам, но её аккуратность давала больше еды, чем чужая сила.

Смерть сравнивал людей по нескольким качествам и уже поэтому замечал больше, чем дал бы один грубый признак силы. Но полезность одной и той же черты зависела ещё и от того, какую работу группа вообще умеет организовать. Вторая охота на панду позволила проверить это без долгих рассуждений.