Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 51 страниц)

Я ранил его отравленным копьём у воды и едва успел отойти. Взрослое животное не сравнивалось с молодым. Оно долго сохраняло силу, уходило далеко, несколько раз разворачивалось на преследователей. Группа шла за мной, сначала не понимая, зачем я продолжаю след. Потом бегемот начал останавливаться, тяжело дышать и наконец лёг.

Туша изменила отношение ко мне за один день. Мяса было столько, что ели все. Высокоранговая самка, которая прежде держалась от меня на расстоянии, вечером села рядом и позволила мне взять часть пищи из её куска. Два взрослых самца наблюдали за этим так напряжённо, что мне пришлось держать копьё под рукой. Я был полезен и опасен, но всё равно оставался существом другой линии.

Вскоре мы встретили чужую группу таких же широколицых гоминин, как я. Это была не моя старая семья, а совершенно чужая группа. Чужие сами начали угрожать у воды, и драка стала неизбежной. На этот раз я сражался рядом с теми, с кем прожил больше года. Они действовали иначе, чем мои первые сородичи. Не идеально и не как человеческий строй, но несколько самцов держались вместе, заострённые палки уже были в руках, камни не приходилось искать под ногами. Я ранил одного противника, сбил второго, вытащил молодого товарища из-под более тяжёлого противника и едва не получил камнем в висок.

В конце концов наша сторона одержала победу. После боя мои новые спутники разделали тела. То, что моя первая группа считала неприемлемым, здесь никого не остановило: мясо убитых ели. Головы отделяли и не бросали. Через некоторое время черепа поместили в муравейники, и я впервые увидел, что очищение костей у них стало частью устойчивого порядка действий.

Когда насекомые сделали основную работу, я развёл огонь, чтобы обработать черепа по-своему. Молодые особи сразу отпрянули от появившегося огня. Один подросток закричал и потянул за собой младшего. Несколько взрослых тоже держались на расстоянии. Старики повели себя иначе: самый старый из тех, кто когда-то потребовал у меня череп, подошёл первым. Взял длинную палку, насадил кусок мяса убитого и поднёс к огню. Ещё двое повторили за ним. Они поворачивали мясо, отодвигали его, когда пламя становилось слишком сильным, и снова приближали к жару.

Потом один старик нашёл прямую палку, взял каменный отщеп и начал заострять конец. Закончив, подержал древесину у огня и несколько раз повернул. Я не показывал ему ни одного движения, и после этого сомнений почти не осталось. Эти старики действительно могли застать Счастье живой. Когда-то они видели огонь рядом с ней и учились пользоваться им. Молодые уже боялись того, с чем старики обращались уверенно. Полезное знание сохранилось в нескольких головах и почти не перешло дальше.

Черепа после обработки понесли к знакомой пирамидке. За прошедший год я успел увидеть, насколько строго вся группа относилась к этому месту. Если череп сдвигался, его возвращали. Молодых отгоняли, когда те пытались играть камнями. Новые головы приносили именно сюда. Старик несколько раз поправлял кладку, хотя её устойчивость от этого почти не менялась.

Я всё равно решил вмешаться. По дороге нашёл другой сухой навес, не хуже первого. Сложил новую пирамидку и положил возле неё один из свежих черепов. Старый самец заметил моё новое сооружение первым. Он заорал, показал отрицание и старое место. Я ответил: другое, ещё, здесь, потом. Для простой драки нашего языка хватало, но объяснить, что пирамидок должно быть много и стоять они должны в разных местах, я не мог.

Он несколькими движениями руки разрушил мою кладку. Я схватил его за запястье, и этого оказалось достаточно. Через секунды на меня налетели сразу несколько бывших товарищей. Я оттолкнул одного, получил удар палкой по плечу, выронил копьё и увидел, как его подхватил другой. Дротики рассыпались, нож вылетел из руки. За оружием я уже не вернулся. Сумка оставалась перевешена через тело, и только её удалось сохранить.

Бежать по суше от группы, знающей местность не хуже меня, было бессмысленно. Единственным разумным путём отхода для меня оставалась река. Плавать к этому времени я умел очень хорошо. За множество жизней приходилось переправляться через реки, спасаться от паводков и добывать пищу в воде. Но течение оказалось сильнее, чем выглядело с берега. Оно унесло меня вниз настолько далеко, что через некоторое время я перестал узнавать ориентиры.

Крокодила заметил по глазам и едва успел изменить направление. Второй появился у самой отмели. Мне пришлось уйти обратно в глубину и проплыть ещё несколько сотен шагов по берегу, прежде чем нашлось место, где можно было выбраться.

На суше тело перестало слушаться. Я дополз до сухого песка и больше ничего не помнил. Очнулся от боли в боку: кто-то ткнул меня длинной палкой. Через несколько мгновений последовал ещё один тычок. Вокруг стояли более лёгкие гоминины, возбуждённо переговариваясь криками и жестами. Палки они явно подобрали здесь же: одна была кривой, другая покрыта свежими листьями, третья сломана на конце. Они не приближались вплотную и проверяли, насколько я опасен.

Судя по состоянию группы, сезон сейчас был хороший. Животы у детей не были втянуты, рядом валялись остатки плодов, взрослые не выглядели голодными. Ради мяса рисковать никто не хотел. Но чужой взрослый самец другого типа на их берегу оставался проблемой.

Крокодил появился прежде, чем они решили, что делать со мной. Он вышел из воды почти там же, где лежал я. Молодой самец стоял боком и заметил движение слишком поздно. Я увидел тяжёлый камень возле руки, схватил его обеими ладонями и поднялся навстречу хищнику. Первый удар пришёлся по верхней части головы, когда пасть уже раскрылась. Крокодил резко дёрнулся всем телом от удара. Вторым ударом я добил его, прежде чем он успел развернуться к воде.

Несколько секунд вокруг стоял такой шум, что я не различал отдельных криков. После гибели хищника незнакомцы наконец решились приблизиться. Один потянул тушу за хвост, другой схватил за заднюю лапу, ещё трое присоединились. Вместе мы оттащили крокодила от воды.

Сразу начались поиски острых камней. Они хватали любые обломки, пробовали провести краем по шкуре, бросали и брали другие. Толстая кожа крокодила почти не поддавалась случайным обломкам. Я нашёл подходящую гальку, несколькими ударами снял хорошие отщепы и раздал их тем, кто уже пытался резать.

С хорошими отщепами разделка сразу пошла значительно быстрее. Они быстро поняли пользу тонкой кромки, передавали отщепы друг другу, рассекали кожу и отделяли мясо. Но когда наелись, никто не забрал инструмент. Один отщеп остался в крови возле туши, другой бросили в песок, третий ребёнок подобрал, поиграл и швырнул в воду.

После года с прежней группой это было особенно заметно. После случившегося возвращаться мне фактически было некуда. Я не знал, насколько далеко меня унесло. К прежней группе идти не хотел, а моя старая родня находилась ещё дальше и прожила без меня больше года. У них почти наверняка давно был другой самец.

Я остался рядом с ними, и уже в первые недели увидел устройство группы, не похожее ни на мою первую семью, ни на прежних спутников. Здесь рядом двигались несколько небольших семей. Возле каждого взрослого самца обычно держались две-три самки с детьми. Они вместе переходили к новому корму, вместе устраивались на отдых и сообща реагировали, если соседний самец слишком настойчиво приближался к одной из самок.

Однажды две семьи одновременно пришли к дереву, на котором оставалось мало зрелых плодов. Самцы начали толкать друг друга, но почти сразу в драку вмешались их самки. Каждая группа действовала вокруг своего самца: одна самка кусала противника за руку, другая оттаскивала детёныша, третья не подпускала чужих к нижним ветвям. Победившая семья кормилась первой. Остальные члены большой группы наблюдали и не вмешивались, хотя спустя несколько часов все снова двигались одной массой к воде.

Через несколько недель молодая самка из проигравшей семьи стала всё чаще кормиться возле соседнего самца. Сначала её прогоняли его самки. Потом она начала чистить шерсть одной из них, стала ночевать ближе и постепенно перестала возвращаться к прежней семье. Её старый самец несколько раз угрожал новому, однако остальная группа не относилась к переходу как к нарушению общего порядка. Для меня этого хватило, чтобы понять: большая группа была союзом семей, а не единым гаремом.

Мне понадобились месяцы, чтобы перестать быть общим чужаком на краю. Я не лез к чужим самкам и не спорил за пищу, зато снова строил запруды, делал ловушки, показывал, как получать хорошие отщепы и выбирать прямые палки. Один подросток начал ходить за мной к камням и через несколько недель уже сам получал грубые сколы. Другой научился выбирать палку для копья, но бросал её после первой же удачной охоты. Некоторые показанные приёмы они запоминали, другие исчезали сразу после того, как пропадала непосредственная потребность.

Первая самка стала держаться возле меня после сезона, когда я несколько раз приводил её семью к воде безопасным маршрутом. Её прежний самец пытался отгонять меня, но самка возвращалась, а вскоре к ней присоединилась вторая. Мне пришлось один раз отбить нападение прежнего партнёра, после чего он ограничился угрозами. Так у меня появилась собственная маленькая семья внутри большой группы. Позже у обеих самок появились дети. Они знали меня с рождения, тянулись к сумке, пытались украсть камни и засыпали рядом с матерями. После этого я уже не воспринимал эту группу как временное убежище.

И всё же сравнение с прежней группой никуда не исчезало. Здесь хороший отщеп могли бросить, а в прежней группе его носили с собой. Здесь перед угрозой искали палку, а там приходили уже вооружёнными. Отдельный член нынешней группы мог быть сообразительнее отдельного представителя прежней, но в прежней группе больше полезных приёмов сохранялось и повторялось после первого удачного применения.

Через два года после моего бегства из старой группы мы встретились снова. Старых знакомых я узнал ещё издалека. Узнал старика, нескольких самок, шрам на плече молодого самца. Потом увидел оружие и остановился.

У одного самца было моё старое копьё. Другой нёс два моих дротика. Дерево потемнело, на одном древке появилась новая перевязка, но это были те самые вещи, которые я бросил, спасаясь от них два года назад.

Все взрослые уже держали заострённые палки. У части были камни и отщепы. Мои нынешние сородичи в этот момент только начали вооружаться: кто-то сорвал ветку, кто-то искал камень в траве.

Драка началась раньше, чем я решил, что делать. Убивать бывших товарищей я не хотел. Я слишком хорошо видел, что именно у них полезные навыки чаще сохраняются между поколениями. Но встать рядом с ними не мог. Здесь были мои самки и дети, а там меня могли убить просто потому, что я снова появился среди врагов. Я держался в стороне, оттаскивал молодняк и один раз сбил палкой бывшего товарища, который почти настиг одну из моих самок, но смертельных ударов не наносил.

Бывшие товарищи довольно быстро начали одерживать верх не потому, что каждый из них был сильнее, а потому, что они пришли подготовленными и действовали с оружием, которое не пришлось искать под ногами. Моя нынешняя группа вскоре начала беспорядочно разбегаться.

В суматохе троих их детей утащили с собой. Когда остатки нашей группы снова собрались, живы были только двое. Третьего уже убили и начали есть. Я смотрел на маленькое тело и вспоминал сына из прежней жизни. Того самого, которого у меня отняли и который мог бы стать самым способным существом своей группы, если бы прожил достаточно долго. Воспоминание было слишком точным, чтобы смотреть на двух оставшихся детей спокойно.

Тогда я окончательно решил вернуть двух оставшихся детей. Просто взять обоих и уйти не получилось бы. Они орали каждый раз, когда я пытался отвести их от остальных. Двое детей способны поднять на ноги всю группу, а взрослые легко догнали бы меня, пока я тащил сопротивляющихся пленников.

Тогда я вспомнил плодоносящую лиану, которую видел перед боем. Она росла недалеко от прежнего маршрута. На ветвях висели рыхлые гроздья небольших съедобных плодов. Я срывал кисти целиком и за короткое время собрал большую кучу, после чего использовал на них оставшийся у меня ядовитый состав. Хранить его после этого дня я не собирался.

Грозди я сложил вместе и позвал группу. После драки, бегства и нескольких часов без нормальной еды мои нынешние сородичи набросились на плоды сразу. Взрослые хватали кисти, дети лезли между ними и выдёргивали ягоды руками.

К куче одновременно побежали четверо детей: двое моих и двое похищенных. Я успел схватить похищенных – одного левой рукой, второго правой. Оба орали, кусались, выворачивались и тянулись к еде. Мои дети уже протискивались между взрослыми. Я дёрнулся к ним и остановился: чтобы схватить хотя бы одного, пришлось бы отпустить ребёнка, ради спасения которого я всё это устроил.

Один из моих сыновей обернулся на шум и посмотрел прямо на меня, сжимая в руке гроздь. Я рванулся ещё раз, но ребёнок под правой рукой почти выскользнул и побежал бы обратно к куче. Пришлось перехватить его обеими пальцами за предплечье и снова прижать к боку. Мой сын тем временем засунул в рот сразу несколько плодов.

Первые взрослые начали слабеть через несколько минут. Один сел, перестав жевать, затем лёг на бок. Самка рядом попыталась подняться и не смогла. Мои дети потерялись среди ног и тел, и я уже не видел, сколько они успели съесть. Через несколько минут крики сменились беспорядочным движением ослабевших взрослых. Никто больше не следил за мной, а два похищенных ребёнка всё ещё пытались вырваться.

Я ушёл с ними, не имея возможности вернуться к своим детям, пока группа оставалась возле отравленной еды. Оба сопротивлялись почти всю дорогу. Я менял хват, тащил одного на боку, второго за руку, потом снова обоих прижимал к себе, когда они пытались разбежаться. Их крики наверняка слышали далеко, но моя прежняя группа за нами не появилась.

Стоянку прежней группы я нашёл ближе к вечеру. Они заметили нас почти одновременно. Дети закричали ещё громче и рванулись вперёд. Я втащил обоих на открытое место, пытаясь не выпустить раньше времени. Первый камень я даже не увидел: удар пришёлся в лицо. Челюсть хрустнула, рот сразу наполнился кровью и обломками зубов. Я упал на колени, но ещё видел, как оба ребёнка вырвались и побежали к своим.

Второй камень ударил в голову. За столько смертей я научился отличать потерю сознания от конца жизни. Здесь ошибки не было: я умер.

Научный комментарий

Ньяянга находится на полуострове Хома в западной Кении, у современного залива Винам озера Виктория. Археологическая последовательность памятника охватывает приблизительно 3,04–2,58 млн лет назад; один из наиболее известных горизонтов относится примерно к 2,9 млн лет. Исследования показывают, что местная среда представляла собой сочетание травянистых и более древесных участков в мезической саванне, связанное с древним водотоком и источником пресной воды. На памятнике найдены останки бегемотов и других животных, а на костях зафиксированы следы обработки каменными орудиями. В общей фауне Ньяянги и полуострова Хома представлены бегемоты, полорогие, древние лошади, обезьяны, хоботные и крупные крокодилы; такое сочетание соответствует водоёмам, пойменным участкам, кустарникам и открытой растительности.

Позднеплиоценовая летопись гоминин Восточной Африки между 3 и 2,5 млн лет назад остаётся фрагментарной. В Ньяянге непосредственно подтверждён Paranthropus sp. Самые ранние общепринятые остатки Homo из Леди-Герару в Эфиопии датируются примерно 2,80–2,75 млн лет назад. Самые поздние хорошо датированные остатки Australopithecus afarensis относятся примерно к 3,0 млн лет назад. Эти даты показывают, насколько близко во времени существовали разные линии, хотя одновременное присутствие всех трёх непосредственно в Ньяянге ископаемыми остатками не доказано.

Каменный комплекс Ньяянги относится к раннему Олдуваю. В нём присутствуют ядрища, отщепы, изделия со следами ударного использования и свидетельства обработки как животных, так и растительных ресурсов. Особенно важны новые исследования сырья: значительная часть прочных камней, использованных для орудий, не встречалась непосредственно возле памятника. Кварцит, риолит и некоторые другие подходящие породы приносили с расстояний свыше десяти километров; для части кварцита ближайшие известные источники находятся примерно в тринадцати километрах. Это означает, что изготовители орудий знали распределение качественного сырья на большой территории, выбирали его и переносили туда, где собирались использовать. Сам таксон изготовителей пока установить невозможно.

В Ньяянге обнаружены два коренных зуба Paranthropus. Один найден на поверхности слоя, второй – непосредственно в раскопе рядом с олдувайскими орудиями и костями бегемота со следами разделки. Находка не доказывает, что Paranthropus изготовлял эти орудия, но и не позволяет исключить такую возможность. Она показывает, что представители этой линии присутствовали в непосредственном археологическом контексте раннего Олдувая. Почему два зуба оказались на памятнике и принадлежат ли связанные с ними действия Homo, Paranthropus или нескольким видам, неизвестно. Если после финала главы захочется объяснить и второго парантропа, остаётся только надеяться, что гибель первого не создала ещё одну местную традицию.

Череп и зубы Paranthropus заметно отличаются от более грацильных ранних гоминин. Для восточноафриканского Paranthropus характерны очень крупные премоляры и моляры с толстой эмалью, массивная нижняя челюсть, широкое лицо и развитые места прикрепления мощной жевательной мускулатуры. У разных австралопитеков и ранних Homo сочетание размеров зубов, массивности лица и пропорций черепной коробки иное. Большая серия черепов действительно позволила бы опытному наблюдателю, много лет видевшему живых представителей разных групп, уверенно замечать такие различия, хотя точное определение вида по отдельному повреждённому черепу потребовало бы гораздо большей осторожности.

Изотопные исследования более поздних представителей Paranthropus boisei показывают очень высокую долю ресурсов C4 в питании – вероятно, трав, осок или их подземных и стеблевых частей. Огромные жевательные зубы не означают, что этот гоминин обязательно специализировался на орехах или другой исключительно твёрдой пище. Сочетание изотопных данных и микроследов на зубах указывает на более сложную картину. Возможность эпизодического употребления животной пищи сама по себе не противоречит известной экологической пластичности ранних гоминин, но прямых данных о том, как конкретно Paranthropus Ньяянги относился к мясу или жареной пище, нет.

Надёжных свидетельств регулярного контролируемого использования огня в Ньяянге около 2,9 млн лет назад нет. При этом сильный нагрев способен изменять цвет, структуру и минералогические свойства камня и кости. Если локальный очаг существовал и камни подвергались повторному нагреву, часть таких изменений могла сохраняться значительно дольше золы и древесного угля. Одного визуального кольца камней, однако, недостаточно для археологического доказательства древнего очага: в реальных исследованиях требуются контекст и физико-химические признаки нагрева.

Acokanthera schimperi – восточноафриканское ядовитое растение, исторически использовавшееся в Кении для стрелочных ядов. В традиционных составах обнаружены карденолиды, включая аколонгифлорозид K, уабаин и родственные соединения. Они нарушают работу сердца и особенно опасны при попадании через рану в ткани и кровоток. Этнографические данные Восточной Африки подтверждают использование таких ядов при охоте на животных различного размера. Добычу после охоты с отравленным оружием употребляли в пищу; поражение связано прежде всего с попаданием токсина в организм через рану, а не с равномерным распределением по всей туше. Современный ареал A. schimperi охватывает Восточную Африку, в том числе Кению, но её присутствие непосредственно у Ньяянги 2,9 млн лет назад палеоботаническими находками не подтверждено.

Cissus rotundifolia относится к семейству виноградовых и встречается в Восточной Африке, включая Кению. Это лиана с небольшими съедобными плодами, собранными в рыхлые кисти, поэтому их можно срывать целыми гроздьями. Для художественной сцены она подходит как местный родственник винограда. Наличие современного вида в регионе не доказывает присутствие именно той же популяции у Ньяянги 2,9 млн лет назад, однако семейство и соответствующая жизненная форма экологически согласуются с восточноафриканской растительностью.

Геология полуострова Хома хорошо объясняет, почему каменное сырьё в главе имеет такое значение. Местные породы нередко уступали по качеству более прочному кварциту, риолиту, кварцу и кремнистым материалам, которые приходилось приносить из других районов. Обсидиан не был обычным доступным сырьём Ньяянги, а наличие знаний о металлах само по себе не решает проблему добычи и обработки руды. Для производства металлического оружия нужны подходящее месторождение, руда достаточной концентрации, топливо, контролируемый нагрев и последовательность операций. Поэтому использование дерева и качественного камня в данном регионе объясняется доступностью сырья, а не утратой технических знаний.