Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 51 страниц)

Собрать несколько десятков особей в такой обстановке было невозможно. Пока я пытался понять, кого ещё можно удержать рядом, вспомнился пустой каменный навес, который я проверял несколько часов назад. Теперь важными оказались широкий потолок, почти голая площадка перед входом и положение скалы относительно нашего маршрута: всё то, на что при поиске пирамидки я почти не обращал внимания.

Рядом оставались Рваноухая с Клещом и Упрямая с Писком. Обе пытались двигаться, но детёныши в панике висели на них не так, как при обычном переходе: Клещ цеплялся за грудь и руку матери одновременно, Писк постоянно соскальзывал и снова хватался. Если просто увлечь самок за собой, они могли потерять меня в следующем облаке дыма.

Составное копьё осталось в пепле, потому что обе руки были нужны для детей. Клеща пришлось буквально оторвать от матери; Рваноухая сразу закричала и рванулась следом, пока детёныш кусал меня за предплечье и пытался вернуться. Писка я выдернул у Упрямой почти тем же способом и побежал, держа по ребёнку каждой рукой. Жалеть оружие можно было потом, если это «потом» вообще наступит.

Обе матери последовали за собственными детьми без всяких дополнительных сигналов. Через несколько десятков шагов рядом появился Тяжёлый; копья у него уже не было, а одна рука кровоточила после царапины. На переходах он много раз шёл за мной, когда я резко менял направление, и сейчас без задержки пристроился сбоку. Пальцы возникла позже, на мгновение остановилась, оглядываясь в сторону исчезнувшей родни, и затем побежала за нами. В руке у неё оставался обломок какой-то палки, но на следующем трудном участке она бросила его, чтобы хвататься за ветви.

Когда дым ненадолго поредел, рядом держались только Тяжёлый, Пальцы, обе матери и двое детей – вместе со мной семеро. Я нёс Клеща и Писка, матери бежали почти вплотную, Тяжёлый держался сбоку, а Пальцы несколько раз исчезала в серой взвеси и снова догоняла. Упрямая потеряла длинное древко раньше, когда Писк сорвался с живота; Рваноухая, насколько я успел заметить, бросила своё при перелезании через упавший ствол. К тому времени, когда впереди показалась знакомая скала, ни у одного взрослого не осталось оружия.

4

Под навес мы ввалились вместе с новой волной пепла. Детёнышей я не отпускал, пока все пятеро взрослых не добрались под каменный выступ. Клещ немедленно вцепился в Рваноухую и спрятал морду в её шерсти. Упрямая подтянула Писка к животу, несколько раз быстро обнюхала его и лишь затем перестала удерживать обеими руками.

По каменному потолку непрерывно стучали пепел и мелкие обломки, которые на открытом месте падали бы прямо на нас. Перед скалой почти не осталось травы и кустарника, поэтому огонь подходил сбоку, но не добирался до самого входа. Ветер заносил дым под выступ порывами; в глубине от него становилось только хуже, зато через широкий открытый край густой дым постепенно уходил наружу.

Тяжёлый несколько раз пытался выйти на крики снаружи. Первый раз я удержал его за руку, второй он сам остановился у края после того, как в лицо ударили пепел и дым. Где-то совсем рядом пробежало крупное животное; по площадке перед навесом простучали копыта, затем звук исчез. Через некоторое время над выступом начали чаще ударять более крупные фрагменты, и каждый стук заставлял Писка снова кричать.

Жар усилился, когда загорелся кустарник сбоку от скалы. Рваноухая повернулась к огню спиной и прижала Клеща к животу, а Упрямая так же закрыла собой Писка. Пальцы сначала забилась вместе с ними к задней стене, но там закашлялась сильнее, отползла ближе к открытому краю и через несколько вдохов позвала нас. Мы сместились к ней: здесь дым тоже щипал глаза и горло, однако его хотя бы уносило наружу.

Пепел прилипал к влажной шерсти на морде и груди. Кашель становился болезненным, глаза слезились, во рту оставалась сухая грязь, которую нечем было нормально смыть. Клещ почти перестал отрываться от матери, а Писк после очередного крика закашлялся так долго, что Упрямая прижала его мордой к шерсти на груди и удерживала, пока дыхание не выровнялось.

В один из более тихих промежутков я узнал участок задней стены, где несколько часов назад разгребал наносы и проверял старые кости. Навес запомнился мне не из-за размера и не потому, что я заранее считал его убежищем: я задержался здесь только в надежде найти ещё одну пирамидку. Без двух старых находок этот скальный выступ ничем не отличался бы в памяти от множества других, мимо которых мы прошли за день. Счастья под навесом я не нашёл, пирамидки тоже; место удалось вспомнить лишь потому, что во время пустого осмотра я запомнил его положение относительно маршрута.

Огонь уходил из района постепенно: один очаг выгорел слева, позже другой приблизился справа; иногда ветер уносил дым, иногда заставлял всех снова кашлять и прижиматься ниже. Пепел тоже выпадал неравномерно: после почти спокойного промежутка по потолку снова начинали часто стучать мелкие каменистые частицы. Со временем этот стук стал реже, а воздух у открытого края дольше оставался пригодным для дыхания.

Когда Тяжёлый очередной раз вышел к самому краю и смог простоять там без кашля, я присоединился к нему. Перед навесом лежал толстый слой серого материала, кусты почернели, на отдельных стволах ещё сохранялось открытое пламя. Дальше видимость оставалась плохой, но рядом со скалой открытого огня уже не было. Мы переждали ещё некоторое время и только потом решились выйти всемером.

Едва стало возможно отходить от скалы, мы начали искать родню. Я подавал знакомые сигналы, Тяжёлый кричал по-своему, Рваноухая несколько раз отвечала на далёкие звуки, которые оказывались птицами или другими животными. К вечеру голоса стали хриплыми, но ни одного знакомого ответа мы так и не услышали.

Толкача нашли первым, уже на следующий день. Он лежал возле выгоревшей полосы кустарника, сильно обгоревший со спины и сбоку. Тяжёлый подошёл вплотную, обнюхал морду и толкнул плечо; когда Толкач не шевельнулся, толкнул ещё раз, сильнее, затем сел рядом и несколько раз издал короткий знакомый зов, которым взрослые обычно привлекали отставших родственников. Остальные уже начали смещаться дальше, а Тяжёлый всё ещё ждал реакции и ушёл только после того, как я вернулся за ним.

Косматая лежала значительно дальше от самых обгоревших участков. Огонь почти не повредил её тело, зато шерсть и морда были покрыты плотной смесью пепла и копоти. Возле носа и губ засохла тёмная грязь, дыхания не было. Клещ узнал старую самку и полез к ней так же, как делал во время обычного отдыха: потянул за шерсть на руке, попытался устроиться ближе к животу и начал возмущаться, когда тело не реагировало. Рваноухая забрала сына, прижала к себе и не позволила вернуться.

Крюка обнаружили под упавшим обгоревшим деревом. Ствол прижал большую часть тела, наружу выступала рука, и криво сросшийся палец позволил узнать молодого самца ещё до того, как Тяжёлый попытался сдвинуть тяжёлую древесину. Вдвоём мы смогли поднять край лишь ненадолго и сразу опустили: Крюк погиб задолго до нашего прихода.

Больше знакомых тел мы не нашли. Кто-то мог погибнуть под огнём и пеплом, кого-то могли затоптать бегущие животные, но другие вполне могли уйти в ином направлении и находиться уже далеко. Мы продолжали подавать сигналы ещё несколько часов, пока новый треск в кустах не напомнил, что пятеро взрослых ходят по незнакомому району совершенно без оружия.

5

Оружие понадобилось ещё до того, как мы закончили поиски. В густом кустарнике справа раздался тяжёлый треск, и пятеро взрослых одновременно дёрнулись за копьями, которых у нас уже не было. Из зарослей вышло напуганное травоядное и быстро ушло в сторону, но следующего такого шума можно было дождаться уже от хищника.

Искать старые копья мы не стали. Я не смог бы указать точное место, где бросил составное оружие, даже без нового слоя пепла и изменившегося ландшафта; остальные теряли древки в разные моменты и многие вообще не заметили когда. Вокруг ещё сохранялись дым, отдельные очаги огня и беспокойные животные, поэтому безопаснее было потратить время на новые копья, чем возвращаться неизвестно куда за старыми.

С древесиной возникла другая проблема: после пожара подходящих заготовок оказалось неожиданно мало. Прямые сухие ветви часто были обуглены глубже, чем выглядело снаружи. Одна раскололась, когда я упёр конец в землю и сильно согнул её, у второй при том же движении разошлась длинная трещина, третью заметно повело от нагрева. Даже внешне целую заготовку приходилось гнуть и нагружать прежде, чем тратить время на обработку.

Тяжёлый наблюдал за отбором, затем ушёл в сторону и вернулся с веткой почти идеальной толщины. Она была твёрдой, тяжёлой и изгибалась сразу в трёх местах. Самец положил находку возле меня и ждал, пока я начну работу. Я провёл рукой вдоль кривого древка, затем взял лежавший рядом прямой обгоревший стволик и приложил их рядом, показывая разницу. Тяжёлый некоторое время переводил взгляд с одного на другое, после чего попробовал выпрямить свою ветку силой. Она упруго вернулась в прежнюю форму. Только тогда самец отбросил её и пошёл искать снова.

Пальцы уловила принцип быстрее и начала приносить ветви, которые уже сама проверяла изгибом; вскоре она отбраковывала треснувшую древесину без моей подсказки. Несколько её вариантов были слишком короткими, один оказался слишком тяжёлым, зато мне всё реже приходилось объяснять, почему очередная ветка не годится.

Лучший материал нашёлся в небольшом ручье. Поперёк воды лежало упавшее дерево; верхняя часть обгорела, зато несколько длинных ветвей оставались в потоке и избежали сильного нагрева. Я залез в воду, взялся за одну, согнул и несколько раз нагрузил её в разные стороны. Ветка возвращалась в прежнее положение без треска и не расслаивалась возле сучьев. Тяжёлый присоединился, и вдвоём мы вытащили сначала её, затем ещё несколько.

После очистки получилось пять достаточно длинных и прямых древков. Нож позволил быстро убрать сучья и сформировать острия, но древесина после воды требовала постепенной сушки. Мы задержались у ручья, где сохранялись чистая вода и участок нетронутой растительности, а рядом в старом пне ещё тлел огонь.

Концы копий я не совал глубоко в пламя. Сначала подсушивал их на расстоянии, затем позволял поверхности слегка обуглиться, соскабливал повреждённый наружный слой, снова поправлял форму и повторял нагрев. Пальцы работала рядом со мной и первое своё острие передержала, поэтому уголь начал крошиться глубже, чем нужно. Я только потянулся показать повреждение, когда самка сама провела ногтем по чёрному месту, увидела, как легко снимается рыхлый слой, и принялась счищать его. Следующую попытку она держала дальше от жара.

К утру у каждого взрослого было по длинному деревянному копью с заострённым, подсушенным и слегка обожжённым концом. Одно я оставил себе, остальные взяли Тяжёлый, Пальцы, Рваноухая и Упрямая. Заново собирать в дороге составное оружие я не собирался: для него требовались подходящий камень, смола, крепление и гораздо больше времени.

6

Мы продолжили путь, удаляясь от наиболее пострадавшего района. До тех мест, которые я помнил как район Лаэтоли, оставалось примерно шестьдесят или семьдесят километров. Идти прямо всё равно не получалось: выгоревшие участки приходилось обходить, воду искать отдельно, а детей нельзя было вести там, где взрослые сами проваливались в рыхлый пепел или цеплялись за обгоревшие заросли. В итоге на весь переход ушло около четырёх дней.

Пепел выпадал не постоянно: иногда воздух очищался на несколько часов, затем снова начинала оседать мелкая сероватая пыль, а крупных частиц почти не осталось. Одновременно слабели следы пожара: вместо сплошь обгоревших кустов всё чаще попадались зелёные участки, деревья с повреждённой только одной стороной и низины, которых огонь почти не коснулся.

Маршрут всё время зависел от еды, поэтому мы сворачивали к любому месту, где ещё можно было чем-нибудь поживиться. Подбирали мёртвых грызунов, если мясо не успело испортиться, ловили ослабевших птиц, однажды нашли небольшого зайцеобразного, погибшего под упавшей ветвью. Корни и уцелевшие плоды разбирали сразу, не оставляя то, мимо чего в обычный сезон могли бы пройти. Писк почти перестал тратить голос без причины, а Клещ подбирал с земли всё, что хотя бы отдалённо напоминало еду, и Рваноухой постоянно приходилось отнимать у него несъедобные куски.

На второй день Тяжёлый остановился так резко, что Пальцы едва не налетела на него сзади. Самец уже держал копьё перед собой и смотрел в кусты, где между ветвями стояла крупная кошка.

Зверь не приближался и следил за нами из-за кустов. У большой кошки были мощные передние конечности и тяжёлая голова; шерсть на боку местами подпалилась, возле плеча виднелась свежая повреждённая кожа, одну заднюю лапу она ставила осторожнее остальных, а живот заметно втянулся. Несколько минут животное почти не двигалось, только переводило взгляд с одного взрослого на другого.

Чаще всего кошка следила за Рваноухой и Упрямой с детьми. Клещ висел у матери на животе, Писк находился рядом с ногами Упрямой. Я сместился так, чтобы моё копьё оказалось между кошкой и этой частью группы. Тяжёлый встал рядом, Пальцы приблизилась с другой стороны, а обе матери сохранили детей позади себя.

Кошка медленно сместилась по дуге, то приближаясь, то снова увеличивая расстояние, а мы разворачивались вслед за ней, стараясь не оставлять свободного прохода к детям. При первом коротком броске она ударила лапой не по мне, а по древку, которое мешало приблизиться, и отбросила его в сторону.

Толстая древесина выдержала: когти оставили глубокие борозды, а удар едва не вырвал копьё из рук, но вместо предплечья под лапой оказался кусок дерева. Я вернул конец перед зверем и коротко уколол в плечо, пока кошка была достаточно близко. Острие вошло неглубоко, однако животное сразу отскочило и стало двигаться осторожнее.

Тяжёлый попытался повторить мой выпад при следующем сближении, но слишком широко отвёл копьё. Кошка ударила лапой, зацепила древко, прижала конец к земле и на мгновение схватила древесину зубами. Самец инстинктивно рванул оружие на себя, потерял равновесие и упал на колено. Зверь сразу пошёл в освободившийся промежуток, и мне пришлось колоть сбоку, одновременно с Пальцами, которая выставила своё копьё почти поперёк кошачьей морды. Животное отступило прежде, чем добралось до Тяжёлого.

Самец поднялся уже с другим хватом и перестал бороться с лапой за каждое движение древка. Когда кошка сместилась к Клещу, Рваноухая не стала размахивать копьём, а удержала острый конец между собой и зверем. Упрямая сразу повторила это движение, прикрывая Писка.

Мы постоянно мешали друг другу: древки несколько раз пересекались, Пальцы слишком резко отступала, а Тяжёлый один раз закрыл мне линию укола своим плечом. Стоило между нами появиться промежутку, кошка сразу двигалась туда. После нескольких ложных выпадов она резко сменила направление и почти прорвалась между Пальцами и Рваноухой, когда в бок ей попал камень.

Рваноухая на мгновение перехватила копьё одной рукой и успела бросить ещё один камень, а Упрямая швырнула обгоревший сучок, не отходя от Писка. Камни и ветки не останавливали крупного хищника, но каждый раз заставляли его отвлекаться от древков перед мордой. Во время очередного поворота я достал её копьём в бок; острие вошло глубже прежнего, и на шерсти появилась кровь.

Вскоре Тяжёлый тоже коротко уколол кошку, не отводя древко далеко от тела. Кошка отбила его древко, однако не смогла одновременно убрать моё и Рваноухой. Несколько секунд зверь продолжал искать свободный путь, отходил, снова приближался, приседал перед короткими бросками. Один раз он оказался почти возле Упрямой, и Писк закричал так близко от кошачьей морды, что мать ударила копьём скорее от паники, чем так, как я показывал. Острие всё равно попало в грудь и заставило животное отскочить.

После нескольких ран кошка отошла значительно дальше, но не ушла сразу. Она дважды меняла направление, снова приближалась на несколько шагов и после очередного укола Тяжёлого отступила ещё дальше. Зверь пятился, поворачивался и несколько раз останавливался лицом к нам, прежде чем кустарник наконец закрыл его. Преследовать раненого хищника никто не стал, а пятеро взрослых ещё некоторое время держали древки перед собой.

Тяжёлый первым начал рассматривать повреждения на копье. Глубокие борозды от когтей прошли вдоль древесины, но трещин не появилось. Самец провёл по ним пальцами, затем несколько раз выставил древко перед собой без хищника, повторяя движение. Пальцы тоже проверяла хват, и я поправил положение её нижней руки. После этой схватки Тяжёлый и Пальцы держали копья заметно увереннее, чем после прежних тренировок, когда перед ними не было настоящего хищника.

В следующие дни её следы несколько раз попадались возле воды и на мягком грунте, а однажды кошка показалась далеко между деревьями; подпалённый бок позволил узнать её сразу. Она недолго постояла и ушла в сторону. Я не считал, что зверь преследует именно нас: после пожара и мы, и другие животные всё равно сходились к тем же водоёмам и участкам, где сохранилась добыча. После нескольких переходов её следы перестали попадаться.

7

Дождь начался вечером третьего дня перехода и продолжался ночью. Он смыл пыль с листьев и смочил мелкий пепел, который больше не поднимался от каждого шага. К утру четвёртого дня открытые участки размокли настолько, что стопы и лапы легко продавливали верхний слой. Капли оставили множество небольших ямок, а каждое прошедшее животное – заметную дорожку.

Следов вокруг было гораздо больше, чем я ожидал увидеть после пожара. Птицы испещрили края луж, мелкие млекопитающие оставили узкие цепочки возле кустов, зайцеобразные прошли несколькими пересекающимися маршрутами. Дальше виднелись отпечатки копытных и глубокие следы более крупных травоядных. Попадались следы хищников, и именно их я иногда проверял внимательнее, чтобы не повторить встречу с кошкой в неудобном месте.

Наши стопы тоже печатались очень чётко. Пять взрослых шли самостоятельно, а Клеща и Писка матери в основном несли, потому что на влажной поверхности дети быстро уставали и чаще поскальзывались. Следы интересовали нас только там, где по ним можно было заметить хищника или найти возможную пищу; собственные отпечатки никто не рассматривал.

На широком открытом участке мы ненадолго разделились из-за обычной кормёжки. Слева, возле другой влажной низины, держались птицы и виднелась вода. Тяжёлый сразу сместился туда, а я пошёл следом, чтобы проверить воду и попытаться поймать ослабевшую птицу. Пальцы, Упрямая и Рваноухая продолжили прежнее направление.

Мы с Тяжёлым постепенно оказались примерно в полутора сотнях метров южнее трёх самок. На открытой местности самки всё время оставались у нас на глазах, а мы двигались почти параллельно, лишь обходя разные края низины.

Тяжёлый оставлял особенно крупные и глубокие отпечатки. Его тело заметно превосходило моё массой, а влажный пепел хорошо сохранял разницу. Я шёл рядом и немного позади, несколько раз меняя линию из-за воды и мягких мест. На другом маршруте Пальцы держалась немного в стороне от двух матерей.

Упрямая шла впереди Рваноухой и выбирала более плотные участки. В одном месте верхний слой оказался скользким, Рваноухая чуть потеряла равновесие и после этого стала чаще ставить стопу в уже продавленные углубления Упрямой. Готовая выемка была устойчивее гладкой мокрой поверхности, особенно когда на животе висел Клещ. Несколько шагов подряд её отпечатки легли прямо поверх следов впереди идущей самки.

Птиц Тяжёлый всё-таки вспугнул раньше, чем мы подошли достаточно близко. Мы напились возле низины, но дольше задерживаться там было незачем, поэтому вскоре вернулись к общему направлению и снова сошлись с самками.

8

Дальше поверхность менялась: где-то пепел был слишком мокрым и расплывался, где-то уже подсыхал, а на более плотных местах отпечатки получались особенно ясными. Мы прошли ещё несколько сотен метров, когда впереди появилась одинокая небольшая самка. Она двигалась по открытому участку в нашем направлении, но значительно правее общей линии, и сначала ничем не отличалась от множества чужих гоминин, которых я видел в прежних жизнях.

Первой я заметил длинную палку в её руке, но почти сразу перестал придавать ей значение. Приматы таскали ветви, прутья и палки без всякого человеческого сознания, поэтому один предмет ничего не доказывал. Самка шла по открытому участку одна, хотя её группа вполне могла находиться за кустарником или в низине.

Через несколько шагов она начала ставить ноги необычно: одну стопу перенесла перед другой, заходя за обычную линию движения, следующую снова поставила крест-накрест и повторила это ещё несколько раз. Она не хромала и не обходила препятствие; вокруг была свободная поверхность. Двигалась самка легко, без заметного напряжения, и по нескольким следующим шагам стало похоже, что она просто играет с постановкой ног.

Пять таких отпечатков остались подряд, после чего самка снова пошла обычно. На расстоянии я не мог подробно рассмотреть форму следов, но постановка стопы и само движение отличались от того, что я привык видеть у нынешней родни. Определять по этому вид было бессмысленно: различие я замечал, но для более точного вывода его явно не хватало.

Когда самка повернулась боком, на её теле стала видна сумка, слишком ровно закреплённая, чтобы принять её за случайно зацепившийся кусок растительности. После этого длинная палка снова привлекла внимание, и на её конце удалось различить отдельный каменный наконечник с утолщённым креплением.

Простую сумку ещё можно было представить результатом необычного местного поведения, обычную палку – тем более, но составное копьё с каменным наконечником требовало такой последовательности изготовления и ремонта, которую за миллионы лет я видел только у себя и Счастья.

Самка тоже остановилась, задержала взгляд на моей сумке, потом на ноже, и её свободная рука поднялась раньше, чем я успел закончить первый вопрос. Я показал обозначение прежней жизни и наше слово для человека в том смысле, который существовал только внутри общего языка.

Ответ пришёл сразу и оказался не отдельным знаком, который мог случайно сохраниться у чужой группы, а полной фразой нашего языка. Самка спросила, действительно ли нашла того, кого искала, и показала мой личный знак – Радость; вслед за ним появились прежняя жизнь, долгий поиск и старые сокращения, которыми никто из окружающих никогда не пользовался. Я назвал её Счастьем, подтвердил, что тоже искал, и получил торопливый ответ: много жизней, очень давно, искала. После этого мы почти одновременно закричали друг другу и двинулись навстречу.

Пока расстояние сокращалось, свободные руки почти не останавливались. Нынешнее тело Счастья было заметно меньше того, которое я помнил из нашей общей жизни; лицо, пропорции и походка тоже отличались, зато речь оставалась нашей. Она сокращала знакомые жесты ровно там, где делала это раньше, сохраняла старую форму отрицания и дважды поправила собственную фразу тем способом, который мы когда-то выработали после долгих споров о времени.

Чем ближе мы становились, тем быстрее шёл разговор. Счастье несколько раз спросила, действительно ли я помню её и наш язык, хотя уже получила ответ; я сам дважды повторил, что искал её во всех прежних жизнях, потому что одного раза почему-то не хватало. Она попыталась ответить длиннее, запуталась между копьём и жестами, сердито перехватила древко под мышку и начала фразу сначала. Манера оказалась настолько знакомой, что я рассмеялся ещё до того, как разобрал смысл. Счастье тоже засмеялась, показала моё имя, затем своё и общий знак встречи, после чего побежала быстрее. Я ответил той же последовательностью и ускорился навстречу, уже почти различая каждое движение её пальцев.

Разговор оборвал тревожный крик Пальцев, резко отличавшийся от обычного зова. Почти одновременно возле Счастья зашевелилась низкая растительность, и из неё вышла крупная кошка; по подпалённому участку шерсти и прежним ранам я узнал того же зверя, с которым мы дрались два дня назад.

Кошка не пошла к вооружённой группе. Перед ней находилась небольшая самка, одна на открытом участке и уже бежавшая, поэтому зверь сразу ускорился к Счастью, пока между нами оставалось слишком большое расстояние.

Счастье услышала предупреждение, повернулась и начала разворачивать составное копьё обеими руками, но кошка преодолела последние метры раньше, чем наконечник оказался перед ней. Удар передней лапой сбил Счастье на мокрый пепел. Копьё вылетело в сторону, а зверь сразу оказался сверху и вцепился зубами возле плеча и шеи.

Я побежал так быстро, как позволяли нынешние ноги. Счастье пыталась закрыться рукой и подтянуть колени, но второй удар когтями прошёл по груди и боку, а оставшиеся между нами метры всё ещё не позволяли помочь. Слёзы мешали видеть неровности земли, приходилось часто моргать и всё равно не сбавлять шаг.

Кошка отпустила Счастье, когда я оказался достаточно близко, и повернулась навстречу. Её составное копьё лежало сбоку от зверя; я схватил древко обеими руками и сразу ощутил то, чего не хватало простым деревянным копьям: на конце прочно сидел каменный наконечник. Своё составное оружие я бросил ещё во время катастрофы, поэтому другого такого копья поблизости не было.

9

Кошка бросилась первой и снова ударила лапой по древку, как во время прежней схватки. Лапа сбила наконечник в сторону, открывая ей путь ко мне. Я позволил копью немного уйти вместе с ударом, вернул наконечник и вогнал его в плечо зверя прежде, чем тот успел снова приблизиться к Счастью.

Каменный наконечник пробил ткани глубже деревянного острия. Кошка взревела, резко развернулась и попыталась уйти в сторону, однако к этому времени подбежал Тяжёлый. Он выставил простое копьё прямо на пути зверя и заставил его изменить направление. Пальцы появилась следом, а Рваноухая и Упрямая задержались на несколько секунд дальше: обе оставили Клеща и Писка возле небольшого углубления за плотным кустом и только затем приблизились с оружием.

Во время первой драки нам было достаточно заставить кошку уйти. Теперь за ней лежала Счастье, которая ещё шевелилась в пепле, и я шёл следом всякий раз, когда зверь пытался отступить. Тяжёлый держался с другой стороны, Пальцы старалась не выпускать кошку из пространства перед своим копьём, а Рваноухая и Упрямая уже не размахивали древками, как в начале первой схватки, а встречали ими приближение зверя.

Ровно держаться вокруг кошки всё равно не получалось. Упрямая однажды отступила дальше остальных и открыла широкий промежуток; через несколько секунд Пальцы сама оказалась слишком близко к Рваноухой, и их копья столкнулись. Кошка немедленно бросилась туда, где древки мешали друг другу, но Тяжёлый успел ткнуть её сбоку и заставил отвернуть. После этого зверь попробовал пройти между мной и Упрямой, затем резко развернулся к Пальцам, однако каждый такой рывок заканчивался новым уколом или остриём прямо перед мордой.

В отличие от остальных, я при каждом сближении старался не только закрыть проход, но и достать каменным наконечником бок или живот. Один из ударов пришёлся ниже рёбер и вошёл глубоко. Кошка дёрнулась в сторону, я удержал древко на мгновение дольше, чем следовало, и её собственное движение расширило рану. Когда копьё вышло, из разреза сразу пошла кровь.

Следующий удар пришёлся рядом с первой раной и вошёл ещё глубже; зверь резко повернулся, и наружу вместе с кровью вышла влажная петля кишечника. Кошка попыталась рвануться вперёд, отчего внутренности вытянулись дальше, упали на мокрый пепел и начали цепляться за задние ноги.

Несмотря на брюшную рану, кошка продолжала драться. Передние лапы по-прежнему били с огромной силой, пасть оставалась опасной, а короткий бросок мог закончиться смертью любого из нас. Она ударила по копью Рваноухой, повернулась к Пальцам и заставила её отскочить; Тяжёлый ткнул зверя в грудь и сразу вернул древко, а Упрямая перекрыла промежуток, куда кошка попыталась пройти после поворота.

Кровь быстро пачкала шерсть и землю, кишечник мешал задним лапам, поэтому движения становились короче и неровнее. Кошка ещё несколько раз пыталась прорваться. Она выбрала Рваноухую, затем резко сменила направление к Тяжёлому, после неудачи пошла на меня. Теперь взрослые выставляли копья быстрее, чем во время первой схватки, хотя каждый двигался по-своему и между нами по-прежнему открывались промежутки.

Последний полноценный бросок зверь сделал на меня. Раскрытая пасть оказалась настолько близко, что я видел кровь на языке и желтоватые зубы. Вместо попытки уйти я направил составное копьё прямо между челюстями и толкнул обеими руками.

Каменный наконечник вошёл в раскрытую пасть, удар отдался по древку в плечи, а внутри сразу раздался хруст. Несколько твёрдых обломков вылетели наружу; среди них я заметил крупный клык и часть другого зуба. Кошка дёрнула головой, из пасти хлынула кровь, через мгновение показавшаяся и у ноздрей, а каждый вдох сопровождался влажным хрипом.

Кошка опустилась на передние лапы, пыталась снова поднять голову и всё хуже втягивала воздух. Тяжёлый перестал делать выпады и только удерживал копьё перед собой; Пальцы, Рваноухая и Упрямая тоже больше не приближались.

Я выдернул составное копьё из пасти и вогнал наконечник в открытую рану живота, затем вытащил его и ударил снова. Кошка ещё дёргалась, но после нескольких ударов сопротивление почти исчезло; Тяжёлый перестал колоть, Пальцы отступила, а обе матери начали возвращаться к детям. Я продолжал наносить удары, хотя остальные уже отошли от зверя. Древко скользило в окровавленных руках, камень входил в живот под разными углами, и после каждого рывка назад я снова толкал копьё вперёд, не оборачиваясь к Счастью, которая лежала за моей спиной.

Очередной удар пошёл под плохим углом. Наконечник наткнулся внутри на что-то твёрдое, и при резком движении древка в сторону раздался сухой треск. Я выдернул копьё, увидел обломанный конец без большей части каменного острия и только тогда перестал бить. Обломанное копьё я бросил рядом с кошкой и вернулся к Счастью.

10

Счастье была ещё жива, но укус возле плеча и шеи разорвал ткани глубже, чем можно было закрыть рукой, а по груди и боку проходили длинные раны от когтей. Кровь продолжала выходить при каждом слабом движении тела, дыхание становилось всё реже и труднее. Я прижал ладонь к самому сильному кровотечению, хотя уже видел, что этого недостаточно.