Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 51 страниц)

Одновременно более молодые комплексы Милле-Логья заметно отличаются от более древней фауны Хадара. Гафура, датируемая примерно 2,9–2,8 миллиона лет назад, ещё во многом напоминает хадарские комплексы. В Серайту, приблизительно 2,8–2,6 миллиона лет назад, и затем в Урайтеле, около 2,5–2,4 миллиона лет назад, возрастает доля полорогих, а лошади становятся многочисленнее свиней. Особенно много Alcelaphini – группы полорогих, обычно связанной с открытыми травянистыми местообитаниями. Авторы исследования Милле-Логья интерпретируют эту смену как локальную фаунистическую перестройку в сторону более открытых условий.

Изотопные и фаунистические данные по нижнему Авашу также показывают увеличение роли C4-растительности в позднем плиоцене. Это соответствует расширению травянистых участков и большей сезонности, но не означает непрерывного превращения всей территории в пустыню. Озёрные берега, русла, влажные низины, участки кустарника и древесной растительности сохранялись рядом с открытыми пространствами. На масштабе тысяч и десятков тысяч лет положение берегов и русел неоднократно менялось из-за сочетания климата, тектоники и перестройки рифтовых бассейнов.

Глобальный фон этих изменений связан с длительным похолоданием позднего плиоцена и усилением оледенения Северного полушария около 2,7 миллиона лет назад. Современные климатические модели связывают этот переход с совместным действием снижения атмосферного CO2, орбитальных циклов и долговременных изменений океанической и атмосферной циркуляции. Оледенение не возникло одновременно во всех северных районах, а африканские влажные и сухие фазы продолжали чередоваться. Для Восточной Африки важен общий результат: в ряде бассейнов усиливались сезонность и аридность, а вслед за растительностью менялись сообщества крупных млекопитающих.

Крупные травоядные

В Милле-Логья полорогие являются самой многочисленной группой среди определимых крупных млекопитающих; за ними по количеству следуют лошади и свиньи. Среди полорогих представлены Alcelaphini, Reduncini, Bovini, Aepycerotini, Antilopini и Tragelaphini. Такое разнообразие объединяет формы, предпочитавшие открытые травянистые пространства, животных влажных участков и виды, использовавшие более смешанный корм.

В Милле-Логья многочисленны остатки гиппарионов – трёхпалых лошадей позднего плиоцена, хорошо приспособленных к передвижению по открытому грунту. В той же фауне известны жирафовые, носороговые, хоботные, верблюдовые и бегемотовые. Среди носорогов определены Ceratotherium, связанный преимущественно с пастбищным питанием, и Diceros, использовавший больше листьев и смешанного корма. Такое сочетание соответствует мозаичной среде, где открытая травянистая местность соседствовала с водоёмами и участками древесной растительности.

Высококоронковые зубы у многих пастбищных млекопитающих повышают срок службы зубного ряда при постоянном употреблении абразивной пищи. Низкая трава несёт на себе пыль и минеральные частицы, а сама растительная ткань содержит фитолиты; при длительном кормлении это создаёт значительный износ. Поэтому различия в высоте коронок и строении зубов хорошо отражают разные способы использования одной и той же неоднородной среды.

Хищники и падальщики

Хищная фауна Милле-Логья представлена хуже травоядной, однако находки подтверждают присутствие нескольких разных форм. Часть посткраниальных костей относится к Hyaenidae. Два метаподиальных элемента и зуб принадлежат крупной кошке, предварительно определённой как cf. Dinofelis; отдельная лучевая кость принадлежала кошке примерно сервалового размера. Такой набор не позволяет восстановить всю хищную гильдию, но показывает присутствие как крупных кошачьих, так и гиеновых рядом с многочисленными стадами травоядных.

Открытая местность меняет условия охоты и поедания туш. Короткий бросок из укрытия, более длительное преследование, ожидание возможности отнять добычу и переработка остатков требуют разных сочетаний телосложения и поведения. В богатых позднеплиоценовых сообществах Восточной Африки одновременно существовали хищники с различными стратегиями, а концентрация крупных животных у воды создавала места особенно высокой конкуренции.

Крупные наземные птицы и яйца

В составе птиц Милле-Логья непосредственно определены крупный страус и представитель Anatidae. Крупного страуса исследователи предварительно связывают с Struthio asiaticus. Таким образом, очень крупная нелетающая птица непосредственно подтверждена в фаунистическом комплексе Милле-Логья.

Современный африканский страус Struthio camelus даёт представление о механических возможностях такого плана строения. Взрослые птицы могут превышать два метра высотой и весить около 90–130 килограммов; самцы обычно имеют контрастное чёрно-белое оперение, самки – серо-бурое. Длинные задние конечности способны наносить очень сильные удары. На каждой ступне два пальца, один из них значительно крупнее и несёт мощный коготь. Гнездо располагается на земле, а взрослые птицы участвуют в насиживании и защите кладки и молодняка.

Яйца современных страусов отличаются большой вместимостью и толстой скорлупой. Средний объём яйца составляет примерно 1,3 литра, а морфометрические исследования дают среднюю толщину скорлупы около 1,8 миллиметра. Целая скорлупа хорошо переносит распределённую нагрузку, но уязвима к сильному локальному удару и к трещинам. Такой набор свойств позволяет одновременно получить большой закрытый объём и объясняет, почему сосуд из целого яйца остаётся полезным только при достаточно аккуратном обращении.

Каменная технология около 2,6 миллиона лет назад

В Бокол-Дора 1, на территории исследовательского района Леди-Герару, найден крупный комплекс систематически расколотых каменных орудий, заключённый между датирующими горизонтами примерно 2,61 и 2,58 миллиона лет назад. В комплексе присутствуют ядрища, отщепы и продукты последовательного скалывания. По количественным и технологическим признакам комплекс ближе к Олдуваю, чем к более древней индустрии Ломекви 3.

Бокол-Дора 1 датируется непосредственно интервалом около 2,6 миллиона лет назад, когда в Афаре уже существовала регулярная технология намеренного получения острых отщепов. При этом установить единственного изготовителя по археологическому комплексу невозможно: в близком временном интервале в регионе присутствовали Homo и Australopithecus, а находка MLP-3000 показывает, что Paranthropus также достиг Афара примерно к этому времени.

Афар и обсидиан

Афарская впадина и Главный Эфиопский рифт относятся к областям интенсивного вулканизма. В Эфиопии известно много геологических источников обсидиана; значительная их часть связана именно с Афаром и Эфиопским рифтом. Обсидиан представляет собой вулканическое стекло, которое при контролируемом ударе даёт очень острые края, но одновременно остаётся хрупким и чувствительным к направлению и силе скалывания. Геоархеологические исследования показывают использование эфиопского обсидиана в каменных индустриях уже в раннем каменном веке, хотя особенно массовым сырьём он становится значительно позднее.

Палеогеография и сохранность ориентиров

Афар формируется в зоне активного растяжения земной коры. Разломы, вулканизм, проседание отдельных блоков и перемещение центров осадконакопления постоянно меняли местный рельеф и гидрографию. В Леди-Герару и Милле-Логья хорошо прослеживаются вулканические туфы, озёрные отложения, флювиальные толщи и поверхности размыва. Поэтому на больших промежутках времени устойчивые скальные выступы и базальтовые гряды могли сохраняться дольше отдельных русел и береговых линий, тогда как другие участки погребались осадками, размывались или смещались относительно водоёмов.

Такая геологическая обстановка одновременно благоприятна для датировки древних слоёв и плохо сохраняет мелкие поверхностные объекты на одном месте в течение сотен тысяч лет. Речные размывы, новые осадки, обвалы, тектонические смещения и вулканический материал неоднократно перекрывали или уничтожали древние поверхности. Сухие скальные навесы и защищённые ниши, напротив, относятся к тем местам, где кость и принесённые камни при удачном стечении условий способны сохраняться значительно дольше, чем на открытом грунте.

Глава 24 Крылья

Глава 24. «Крылья»

Вид: Australopithecus africanus

Время: рубеж позднего плиоцена и раннего плейстоцена; точный возраст таунгского комплекса остаётся спорным

Место: Южная Африка, район Таунга, Гаапский уступ

1

С матерью в этой жизни мне повезло, и понял я это задолго до того, как научился нормально ходить. Для этого не понадобилось какого-то одного случая: пока я почти полностью зависел от неё, её отношение было видно в обычных ежедневных действиях. Быстрая почти никогда не оставляла меня на земле, если рядом начиналась ссора взрослых, отталкивала чужих детей, слишком настойчиво лезших трогать моё лицо, и дважды возвращалась за мной после того, как сама уже перебралась через неудобный участок склона. При этом терпением она не отличалась. Если я цеплялся за шерсть не там, где ей было удобно, получал короткий сердитый звук и сильную руку под спину; если мешал кормиться, меня без церемоний пересаживали на бедро или передавали одной из знакомых самок. Кличка появилась именно из-за того, что любое решение она принимала быстро и редко меняла его после первого движения.

Мы жили большой группой, но внутри неё хорошо различались меньшие семьи. Возле одного взрослого самца обычно держались две или три самки с детьми. Они спали рядом, чаще делились находками друг с другом, чем с соседями, и при перемещении старались не растягиваться слишком далеко. Таких семей набиралось около десятка. Общая группа могла разойтись по кормовому участку так широко, что крайних почти не было видно, а через несколько часов снова собраться у воды или возле удобных деревьев. Взрослые самцы терпели соседей, пока еды хватало и никто слишком настойчиво не лез к их самкам. Если интересы сталкивались, начинались демонстрации, толчки и короткие драки, после которых проигравший обычно просто уходил дальше. Никакого единственного хозяина над всеми не было.

У Быстрой кроме меня имелась старшая дочь, а рядом с ней чаще всего держался тяжёлый взрослый самец с широким лицом и старым шрамом на плече, поэтому я называл его Шрамом. Две другие его самки были настолько разными, что путать их не получалось даже в первые месяцы. Светлая спокойно терпела возле себя чужих детей и регулярно вычёсывала Быструю. Косая, у которой один глаз смотрел чуть наружу после старой травмы, могла ударить ребёнка за попытку приблизиться к найденному плоду и через десять минут сама полезть разбирать у него шерсть на спине. Их дети росли вокруг меня, старшие таскали малышей с места на место, вмешивались в игры и иногда получали от матерей за чрезмерное усердие.

Камни вокруг использовали без моего участия. Первый раз я увидел это с живота Быстрой, когда группа нашла остатки крупного животного. Один взрослый взял округлую гальку, несколько раз ударил ею по другому камню, выбрал один из отлетевших кусков и начал резать кожу. Работал грубо, несколько раз менял хват, но острый край получил намеренно и прекрасно понимал, зачем потратил на это время. Рядом другая самка повторила почти то же самое. Через полчаса оба отщепа лежали в грязи возле костей, а их владельцы уже ушли за остальными.

Так происходило постоянно: острый камень делали, когда он был нужен, пользовались им и почти сразу переставали им интересоваться. Хороший отщеп мог остаться возле разрезанной туши, у вскрытого толстого стебля или в нескольких шагах от места, где им скоблили кору. Иногда кто-нибудь подбирал вчерашний, если тот случайно попадался под руку, но специально возвращаться за ним почти никто не собирался. Мне такое отношение было знакомо. Чтобы после работы не бросить удачный отщеп, нужно было помнить о нём при переходе, не менять на первую попавшуюся еду и возвращаться за потерянным. Эти привычки у моей родни встречались значительно реже, чем само умение расколоть камень.

Пока моё участие сводилось к тому, что я смотрел и запоминал. Пальцы уже тянулись к хорошим камням, но тело ещё не позволяло сделать с ними ничего интересного, и вынужденная пауза меня вполне устраивала. В прошлой жизни я дошёл до яда и сложного оружия, а закончил её сам, затянув петлю на шее. После этого несколько месяцев полной зависимости от матери не казались потерей времени. У меня не было ни возможности, ни необходимости что-либо менять. Я просто рос внутри семьи, которая существовала без моих подсказок задолго до моего рождения.

2

К реке мы пришли после нескольких дней дождей. Вода здесь была всегда, и группа знала переправу: широкий каменистый участок, где в обычное время взрослому хватало нескольких шагов по дну и пары коротких переходов через более глубокие струи. Сейчас мутная вода закрывала почти все камни, а течение тащило ветки и обрывки растений. Взрослые долго ходили вдоль берега, заходили по колено, возвращались и только потом начали переправляться. Шрам прошёл одним из первых. За ним двинулись самки без маленьких детей, а затем те, кто нёс младенцев.

Быстрая посадила меня выше на живот и дважды проверила рукой мой хват. Старшая дочь шла рядом до самой воды, потом осталась на берегу со Светлой. Мать вошла в поток боком, ставя стопу между камнями и каждый раз переносив вес только после того, как находила опору. Я чувствовал, как напрягается её живот под моими ногами, и держался обеими руками. Несколько метров всё шло нормально. Потом справа раздался плеск, слишком тяжёлый для обычной воды.

Тёмная спина появилась почти у самого бедра Быстрой. Она дёрнулась назад раньше, чем я увидел голову, и длинные челюсти закрылись там, где секунду назад находилась её нога. Вода ударила мне в лицо. Мать вскрикнула, попыталась развернуться к берегу и потеряла опору. При втором броске челюсти сомкнулись на её голени, и нас обоих потащило в сторону глубокой струи.

Быстрая била свободной ногой и обеими руками хваталась за выступавшие камни. Один раз ей удалось выдернуть ногу настолько, что голова хищника показалась над водой целиком. Потом тело снова дёрнуло вниз. Я уже почти не держался. Пальцы скользили по мокрой шерсти, рот набирал воду, а мать одной рукой всё ещё прижимала меня к животу.

Она могла продолжать тянуть меня вместе с собой. Вместо этого Быстрая схватила меня под мышки, оторвала от груди и резко выбросила в сторону берега, куда течение шло по более мелкому руслу. Я пролетел совсем немного, ударился боком о воду и ушёл под поверхность. Когда снова показалась голова, мать была в нескольких шагах позади. Она смотрела в мою сторону и уже не пыталась двигаться следом.

Когда хищник развернулся, Быстрая ударила его обеими руками по морде, закричала и сама подалась к нему, хотя могла воспользоваться мгновением и попытаться выбраться на соседний камень. Челюсти снова сомкнулись, а вокруг её тела в мутной воде быстро разошлось тёмное пятно. На берегу кричали Шрам, Светлая и ещё несколько взрослых, но никто не мог добраться до неё через глубокую струю быстрее хищника. Я увидел мать ещё один раз: её плечо показалось над водой, рука ударила по поверхности, затем всё исчезло, а меня уже несло за поворотом.

3

Мой опыт помогал мало, потому что распоряжаться приходилось телом младенца. Я понимал, куда тащит течение, но короткие руки не доставали до ветки, если до неё не хватало нескольких сантиметров. Умел задерживать дыхание, но маленькая грудная клетка быстро требовала воздуха. Несколько раз вода переворачивала меня, один раз я ударился затылком о скрытый камень и некоторое время вообще не различал, где берег.

Спасло то, что основная струя постепенно разошлась между кустами. Я зацепился рукой за ветви, сорвался, затем упёрся ногой в дно и прополз ещё немного, пока вода не стала достаточно мелкой. На берег я не выбрался. Сил хватило только перевернуться на бок среди мокрой травы и начать кричать. Получалось хрипло и с паузами, потому что каждый вдох отзывался болью в груди.

Сначала на мой крик ответили птицы, затем в кустах зашуршало, раздались короткие низкие звуки, и между стеблями показалась вытянутая морда. За первой обезьяной появилась вторая, затем молодой самец. Они держались на четырёх конечностях, длинные хвосты поднимались над травой, а у взрослого при открытом рте были хорошо видны клыки. Молодой подошёл ближе, потянулся ко мне рукой и отскочил, когда я заорал громче.

За миллионы лет я несколько раз рождался и в похожих телах, поэтому само появление такой стаи меня не удивило. Были крупные наземные обезьяны, были мартышки, были жизни в совсем мелких приматах, где большая часть дня уходила на еду, бегство и попытки не свалиться с ветки. Я помнил отдельные лица, драки, детей и собственные смерти, но почти ни одну из тех жизней не считал важной для своих попыток что-либо изменить. Прогрессорствовать среди них я даже не пробовал. Можно было научить конкретную обезьяну полезному действию, иногда его подхватывали другие, но последовательность из нескольких операций обычно исчезала раньше, чем я успевал добавить к ней следующую.

Опыт прошлых жизней помогал только в общем. Я знал, что скоро начну различать этих обезьян по походке ещё до того, как увижу лицо, но сейчас передо мной были незнакомцы. Я пах иначе, выглядел иначе и не мог уйти, если кто-нибудь решит проверить странного младенца зубами.

Первой решилась взрослая самка с тёмной полосой шерсти над глазами. Она подошла, обнюхала мокрую голову, потрогала пальцами живот, отступила и примерно через минуту вернулась. Её соски были увеличены, на шерсти под одним из них засохло немного молока. Когда другая самка протянула ко мне руку, тёмнобровая резко ударила её по кисти и встала между нами.

Она ещё дважды уходила на несколько шагов, но каждый раз мой крик возвращал её. Наконец самка присела, подцепила меня рукой под живот и прижала к груди так неуклюже, что я снова получил носом по мокрой шерсти. Запах был чужим, тело тоже, но молоко оказалось настоящим. Через несколько минут я уже держался за неё обеими руками, а к вечеру она унесла меня вместе со стаей.

4

Приёмную мать я назвал Бровью: в первые дни тёмная полоса шерсти над глазами позволяла узнавать её даже среди нескольких самок одинакового размера. Очень скоро я начал различать её и без этой приметы. Бровь терпела от старшей самки удары, отступала перед двумя высокоранговыми родственницами и почти никогда не спорила с крупными самцами, но возле меня сразу становилась значительно агрессивнее, если кто-то подходил слишком настойчиво. Молодую самку она однажды преследовала через половину кормового участка только за то, что та попыталась утащить меня во время игры.

Её собственный детёныш погиб незадолго до нашей встречи. Я понял это не из одного признака. Бровь несколько недель продолжала искать что-то возле себя после резкого движения, иногда просыпалась ночью и ощупывала живот, прежде чем находила меня, а молока было больше, чем я мог выпить. Старшую самку с седой шерстью на щеках, которая регулярно вычёсывала Бровь и почти сразу начала вычёсывать меня, я назвал Седой. Именно её присутствие, вероятно, помогло мне пережить первые недели: к Брови могли приставать молодые и низкоранговые самки, но рядом с Седой желающих становилось значительно меньше.

Стая была устроена совсем не так, как группа, в которой я родился. Здесь не существовало десятка заметных семей с постоянным взрослым самцом возле двух или трёх самок. Самки оставались в окружении матерей, сестёр и дочерей, а взрослые самцы жили в общей группе и боролись за положение между собой. Один самец мог несколько дней почти не отходить от определённой самки, а затем перейти к другой. Некоторые сохраняли более устойчивые отношения с самками, у которых были маленькие дети: сидели рядом, вмешивались в драки, иногда вычёсывали их. Молодые самцы по мере взросления исчезали, а спустя время появлялись чужие.

Среди взрослых я быстро выделил двоих. Косой Клык был крупным, но почти никогда не начинал драку первым. Один верхний клык у него рос немного в сторону, и при угрозе это выглядело неприятнее, чем было на самом деле. Он позволял молодым сидеть рядом, если те не лезли к еде, иногда терпел детей у себя на спине и однажды отогнал от Брови другого самца, после чего просто сел неподалёку и больше к ней не полез. Второго взрослого я назвал Рёвом: он был моложе, легче Косого Клыка и значительно чаще напоминал окружающим о своём существовании. Рёв отбирал еду у подростков, встревал между самками, демонстративно тряс ветви и мог преследовать проигравшего после того, как тот уже отступил.

Моим главным ровесником стал Вор. Он был немного старше, очень быстро понял, что у безхвостого младенца можно отнимать мягкие плоды, и первые месяцы относился ко мне как к удобному источнику мелких развлечений. Вор дёргал мои пальцы, пробовал на вкус ухо, пытался утащить найденную мною ветку и однажды сел на меня сверху, когда я ещё плохо держался на ногах. Бровь сбросила его одним ударом. Через минуту он вернулся с другой стороны.

Язык стаи не требовал изучения с нуля. Большую часть поз, угроз, приглашений к грумингу и тревожных сигналов я уже встречал в прежних обезьяньих жизнях. Местные варианты отличались, но смысл обычно выяснялся быстро. Если самка прижимала ребёнка и показывала зубы, различия местных сигналов можно было выяснить позднее. Если несколько особей одновременно смотрели вверх и давали короткий резкий крик, я сначала уходил под ветви и только потом искал глазами источник тревоги.

Через пару месяцев я перестал быть для стаи находкой с берега. Молодые толкали меня в играх так же, как остальных. Седая могла отобрать у меня плод без всякой осторожности, а Бровь после долгого кормового дня раздражённо стряхивала меня с живота, если я продолжал цепляться, когда уже мог идти сам. Это устраивало меня гораздо больше постоянного особого отношения.

5

Чем старше я становился, тем сильнее отличалось моё тело. Хвоста не было с рождения, но сначала это интересовало окружающих больше, чем меня. Позже разница появилась в движении. На земле я всё чаще выпрямлялся, особенно когда нужно было что-то нести или посмотреть поверх травы. Долго бежать на четырёх конечностях за Вором было неудобно, зато руки оставались свободнее, когда я переносил еду. На деревьях я чувствовал себя уверенно, но способы распределять вес отличались от тех, которыми пользовались мои ровесники.

Вор приспособился к этому быстрее всех. Если игра шла по земле, он старался заставить меня бежать за ним. Если мы лазили по низким ветвям, где мои длинные руки давали преимущество, правила внезапно менялись, и он начинал кусаться. Несколько раз мы дрались всерьёз, а позже в тот же день могли сидеть рядом и перебирать друг у друга шерсть.

Вор постоянно возился с предметами: перекатывал камни, стучал ими друг о друга, иногда подбрасывал. Палки таскал в играх и во время демонстраций, но редко сохранял дольше нескольких минут. Другие молодые делали то же самое. Я не видел причин превращать это в очередной проект. В прежних жизнях среди похожих стай я уже видел, чем обычно заканчиваются такие попытки. Можно было получить отдельного хорошего ученика и даже пару подражателей, а потом ученик погибал, группа меняла участок или окружающие просто переставали повторять действие, которое требовало слишком много усилий.

Сам я пользовался предметами только для собственных нужд. Сначала брал обычные камни, которыми было удобно разбивать твёрдую пищу. Потом нашёл острый осколок и несколько дней носил его между кормовыми участками, пока Бровь не выбила из руки во время перехода. Возвращаться за ним пришлось одному. Седая увидела, что я отстал, недовольно позвала, а когда я всё-таки принёс камень, обнюхала его и потеряла интерес. Моё возвращение беспокоило её значительно больше, чем предмет, ради которого я отстал.

К двум годам у меня появилась длинная палка. Я выбрал сухую прямую ветвь чуть выше собственного роста, обломал боковые побеги и несколько дней понемногу скоблил конец острым камнем. Маленькие кисти быстро уставали, поэтому работа продвигалась медленно. Палка была намного хуже копий прежних жизней, но её конец получился достаточно острым, чтобы проколоть кожу при сильном ударе.

Палку Вор украл почти сразу. Я нашёл его в двадцати шагах: он держал её за середину, бил по кусту и явно наслаждался количеством шума. Когда я попытался забрать своё имущество, Вор отскочил, потащил палку за собой, зацепился ею за камень и упал. После этого интерес резко уменьшился. Он бросил ветвь и ушёл за молодой самкой, у которой нашёлся плод.

Никто не сделал себе такую же, и другого результата я не ждал. Когда через несколько дней я снова увидел Вора с обычной веткой в руках, он погрыз конец, несколько раз ударил ею по земле и бросил ради еды.

6

Рёв начал обращать на меня больше внимания примерно в то же время. Пока я был маленьким и почти постоянно находился возле Брови, он воспринимал меня как очередного ребёнка. Теперь я ходил отдельно, иногда приносил еду матери, носил длинную палку и слишком часто не уступал молодым самцам дорогу сразу после первой угрозы. Для взрослого этого хватало, чтобы периодически напоминать мне о разнице в размерах.

Первый серьёзный конфликт закончился быстро. Я нашёл половину крупного плода, сел возле камней и только успел откусить, когда Рёв подошёл сзади. Когда он протянул руку, я отошёл на шаг, не выпуская еду. Рёв показал клыки и сделал ещё один шаг, поэтому плод пришлось бросить. Он съел мягкую середину, остальное оставил на земле и ушёл, даже не посмотрев, как я подбираю остаток. Спорить с двадцатью с лишним килограммами мышц и клыков из-за нескольких укусов было бы глупо.

Проблема состояла в том, что Рёву нравилось продолжать после победы. Через несколько дней он прогнал меня от Брови, хотя еды рядом не было. Потом ударил Вора, преследовал его до дерева и ещё некоторое время тряс ствол снизу. Косой Клык пару раз вмешивался, но постоянно следить за молодым конкурентом не собирался. Бровь научилась уходить, когда Рёв приближался слишком возбуждённым.

В тот день она кормила нового младенца. Маленький родился несколько недель назад, и Бровь снова стала почти всё время держать кого-то на животе. Я сначала раздражался, когда она отталкивала меня ради него, затем привык. Из-за малыша я снова часто сидел возле Брови: подростки пытались его потрогать, она отгоняла одних и терпела других, а я несколько раз перехватывал Вора, когда тот слишком сильно тянул ребёнка за ногу.

Рёв подошёл во время обычной кормёжки. Бровь сразу прижала младенца и отступила к Седой, а я сидел чуть дальше с палкой и жевал корень. Самец пошёл за ней; Косого Клыка рядом не было. Седая показала зубы, но Рёв ударил её по плечу и продолжил приближаться, пока Бровь отступала, а малыш всё громче визжал у неё на животе.

Я оказался между ними не из-за продуманного плана. Просто палка была в руках, расстояние маленькое, а Рёв уже несколько раз отступал, когда я выставлял древко в его сторону. На этот раз он не отступил. Самец остановился, шерсть на плечах поднялась, рот открылся так широко, что я увидел дёсны над клыками, а через секунду Рёв бросился на меня.

Удержать взрослого самца руками я не мог. Я опустил задний конец палки в щель между камнем и толстым корнем, прижал его стопой и направил остриё вверх. Рёв успел заметить движение, но на короткой дистанции уже набрал скорость. Он попытался уйти в сторону, зацепил палку рукой и всё равно налетел грудью на конец.

Удар выбил древко из моих рук. Самец по инерции сделал ещё шаг, развернулся и ударил меня предплечьем. Я упал, ожидая клыков, но Рёв остановился. Из груди торчала сломанная часть ветви. Он схватил её, дёрнул и вытащил, после чего кровь пошла заметно сильнее.

Рёв ещё пытался напасть: сделал два быстрых шага, споткнулся, сел и снова поднялся, но крик уже становился хриплым. Бровь с младенцем была далеко, Седая держалась возле неё, а вокруг нас собирались остальные. Косой Клык подошёл сбоку, но не стал приближаться к раненому.

Через несколько минут Рёв лёг на живот. Он несколько раз поднимал голову, потом перестал. Молодые долго не подходили к телу. Вор сделал круг, протянул руку к крови и сразу отдёрнул её, когда Косой Клык рявкнул. Когда Рёв перестал двигаться, я подобрал оставшуюся половину палки; в этот раз Вор даже не попытался её отнять.

7

Смерть Рёва изменила стаю сильнее, чем моё положение. Один из самцов, раньше державшийся на краю группы, начал чаще подходить к самкам. Косой Клык несколько раз прогонял его, но новый соперник возвращался. Самки, которые обычно уступали Рёву первыми, перестали заранее отходить от хороших кормовых мест. Вор через несколько дней уже сидел на камне, где Рёв любил отдыхать, и никто его оттуда не сбрасывал.

Ко мне взрослые стали относиться осторожнее. Они не превратились в учеников и не признали во мне особого вожака. Просто несколько особей видели, как взрослый самец бросился на меня, наткнулся на длинную ветвь и умер. Косой Клык один раз подошёл, когда я делал новое древко, внимательно проследил за движением камня по древесине и сел в стороне. Он не взял ни палку, ни отщеп. Другая самка вообще обошла оставленное древко по дуге.

Вор восстановил смелость быстрее. Через неделю он утащил мою новую палку, но теперь не размахивал ею. Сначала держал конец перед собой и несколько раз ткнул куст. Потом попытался упереть другой конец в землю. Получилось плохо: ветвь съехала, Вор потерял равновесие и бросил её. Я наблюдал со стороны и не вмешивался. На следующий день он занимался совсем другим.

К этому времени я уже хорошо знал, какие навыки стая сохраняет без моей помощи, а какие исчезают через несколько дней. При этом в собственных отношениях они разбирались лучше, чем я успевал замечать со стороны. Седая помнила отношения между десятками особей и вмешивалась в драки так, чтобы поддержать собственных родственниц. Косой Клык раньше многих замечал, что два самца готовы перейти от угроз к драке, и иногда садился между ними ещё до первого удара. Бровь различала тревожные сигналы настолько быстро, что успевала схватить младенца раньше, чем я находил источник опасности. Вор мог за несколько секунд понять, чего от него хочет партнёр по игре, если происходящее его интересовало.

На опасность сверху стая реагировала быстрее, чем я успевал разглядеть саму птицу. Крупные птицы появлялись часто, и на большинство стая почти не реагировала, но один характерный силуэт сразу менял поведение всей группы. Короткий резкий крик подхватывали в разных частях группы, самки прижимали маленьких, молодые бросались под кусты или к взрослым, несколько самцов вставали и смотрели вверх. Иногда птица была уже далеко и никакой атаки не происходило. Иногда она проходила низко, исчезала за уступом и появлялась с другой стороны.