Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 51 страниц)

Ранний Homo и каменные технологии

К периоду около 2,5 миллиона лет назад род Homo уже существовал в Восточной Африке, однако таксономия самых ранних находок остаётся сложной. Отдельные ископаемые, относимые к Homo, известны из более древних слоёв Восточной Африки, а материал возрастом около 2,4–2,5 миллиона лет также подтверждает присутствие раннего Homo в регионе в широком географическом смысле. Фрагментарность материала раннего Homo около этого времени не позволяет уверенно относить каждую локальную популяцию к конкретному названному виду.

Каменное орудийное поведение к этому времени уже существовало. Самые ранние известные намеренно изготовленные каменные индустрии старше или близки к рубежу 2,6 миллиона лет, а в Западной Туркане хорошо изученные комплексы Локалалеи относятся к более позднему времени, около 2,34 миллиона лет. Для изготовления деревянных и составных предметов в местной среде были доступны древесина, кора, кожа животных, сухожилия и растительные волокна. Органические материалы сохраняются в археологической летописи значительно хуже камня, поэтому большая часть древней работы с деревом, кожей и волокнами обычно не оставляет прямых следов. Механическое крепление камня в расщепе деревянной рукояти может удерживаться пазом, клиньями и тугой обмоткой; высыхающая сырая кожа дополнительно стягивает соединение.

Геологические и археометрические исследования района озера Туркана подтверждают наличие обсидиана в северной Кении, но его источники немногочисленны и локальны. Во многих выходах вулканическое стекло представлено небольшими гальками и лапилли; крупные куски встречаются значительно реже. Поэтому находка большого пригодного для расщепления куска обсидиана в этом регионе была бы необычной, но само присутствие местного обсидиана геологически возможно.

Глава 27 Сын Смерти

Глава 27. «Сын Смерти»

Вид: ранний Homo, точная видовая принадлежность не определяется

Время: около 2,12 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Азия, территория современного Китая, Шэньси, район Шанчэня и северных предгорий Циньлина

1

В следующий раз я встретился со Смертью в одной из своих китайских жизней.

Самого Смерть я, разумеется, увидел не сразу. В первые дни новой жизни мне хватало более насущных проблем: научиться дышать новым носом, не захлёбываться молоком, терпеть материнскую гигиену и смириться с тем, что тело опять считает мои человеческие представления о достоинстве необязательной рекомендацией. Зато запахи работали с рождения, и ещё до того, как окружающие лица перестали расплываться в тёмные пятна, меня начал раздражать устойчивый запах дыма.

Не так, как после далёкого пожара, когда ветер несколько часов приносит гарь, а потом меняется и вместе с ним исчезает запах. Дым оставался рядом утром, вечером и ночью. Иногда становился сильнее, когда меня подносили ближе к месту, где потрескивало сухое дерево, иногда почти пропадал на переходах, но через некоторое время возвращался. Кто-то регулярно подкладывал топливо и не позволял огню закончиться только потому, что сегодня он уже сделал всё полезное.

За предыдущие жизни я видел достаточно случайных костров и достаточно попыток пользоваться природным огнём, чтобы не считать само пламя чудом. Нынешние Homo могли подобрать тлеющую ветку после пожара, некоторое время носить её с собой, согреться, отогнать зверя или сунуть в жар то, что иначе пришлось бы долго жевать. Другое дело – привычка тратить силы на огонь тогда, когда немедленной необходимости в нём нет. Для неё требовался человек, способный помнить не только то, что происходит сейчас.

Я лежал на животе у матери, дышал смесью её шерсти, пота, молока и дыма и пытался не делать из одного запаха слишком большого вывода. За миллионы лет мне неоднократно приходилось обнаруживать чужое изобретение там, где я заранее считал его невозможным. Иногда полезное действие возникало независимо от меня, иногда переживало несколько поколений, а иногда я просто приписывал сложный смысл тому, что окружающие повторяли без всякой теории. Поэтому наличие постоянного очага означало пока только одно: кто-то здесь добился того, чтобы огонь поддерживали значительно лучше обычного.

Мать я позднее назвал Тихой. Она редко первой вмешивалась в драки и почти никогда не тратила силы на громкие демонстрации, если могла получить то же самое взглядом, коротким предупреждением или правильно выбранным моментом. В первые месяцы её спокойствие было для меня особенно удобным: Тихая не таскала ребёнка в каждую ссору и позволяла мне часами наблюдать за происходящим с её живота или из-под руки, пока сама перебирала шерсть другой самки, ела или просто сидела возле огня.

Группа оказалась настолько большой, что сначала я долго не мог понять, сколько в ней взрослых, потому что люди постоянно расходились по кормовым участкам, возвращались, уходили на охоту и снова собирались. Позже, когда начал узнавать отдельных людей, счёт перевалил за сотню, а дети добавляли ещё несколько десятков. Для ранних Homo, которых я привык видеть небольшими родственными группами, это было ненормально много. Ещё ненормальнее было то, что эта толпа не разваливалась каждый день.

У костра никто не сидел в аккуратно сшитых шкурах, не носил костяных украшений и не раскладывал вокруг набор сложных орудий, характерных для гораздо более поздних эпох. Большинство режущих вещей представляли собой простые отщепы. Хороший острый край ценили, но вполне могли потерять и заменить следующим подходящим сколом. В руках встречались тяжёлые ударные камни, палки, короткие дубины, у нескольких взрослых – длинные деревянные копья с обожжёнными концами. На соседних стоянках, которые я позже видел после столкновений, набор был ещё проще. Обычные технологии вокруг оставались предельно простыми, поэтому вещи одного взрослого самца сразу выделялись на их фоне. Впервые я рассмотрел его достаточно хорошо, когда Тихая подошла к нему за куском мяса.

Он был очень большим даже по меркам нынешних мужчин. Широкая грудь, толстые предплечья, тяжёлая голова и старая белая полоса шрама через левое плечо сами по себе ничего бы не доказали. Я видел крупных альф в сотнях жизней. Но на его груди лежали металлические пластины, закреплённые на кожаной основе, а голову закрывал простой бронзовый шлем. У бедра висел короткий двулезвийный меч. Рядом лежало копьё с металлическим наконечником и бронзовый топор.

Я перестал сосать кусок разжёванной мякоти, которую Тихая пыталась сунуть мне в рот, и несколько секунд смотрел на самца. Мать истолковала паузу как отказ от еды, проглотила мякоть сама и потянулась за следующим куском. Мне пришлось снова открыть рот, чтобы не привлекать внимание, хотя мысли в этот момент были заняты совсем не пищей.

Бронзу я знал слишком хорошо. Сам добывал руду, делал уголь, строил печи, портил плавки, подбирал олово, отливал ножи и наконечники. Несколько моих тайников в разных частях Старого Света существовали именно потому, что начинать металлургию с нуля в каждой жизни было слишком долго. Бронзовый доспех в такой группе нельзя было объяснить случайной находкой или удачным расколом камня; его изготовил человек, уже знавший металлургию.

Однако я всё ещё не знал, какого именно человека встретил. Мужчина принял мясо у Тихой не как случайный альфа, которому самка принесла лучший кусок. Он осмотрел её левую кисть, нашёл старую трещину возле ногтя, провёл пальцем по коже и только после этого отпустил. Тихая спокойно осталась рядом. Ни один другой взрослый самец не пытался оттеснить её от него, хотя возле пищи обычно хватало желающих. За следующие недели стало ясно, что она держится именно при нём: спит рядом, уходит с ним при переходах, первой возвращается после его долгого отсутствия и не подпускает к себе других взрослых мужчин настолько уверенно, что те даже не особенно проверяют возможность. Я родился её ребёнком.

Никаких анализов ДНК у нас, к сожалению, не имелось, но для этой группы вопрос был решён достаточно однозначно: я считался сыном огромного человека в бронзе. Сам он относился ко мне соответствующим образом. Не носил на руках без необходимости и не изображал семейное счастье, зато дважды отогнал подростков, слишком грубо полезших ко мне, однажды забрал у взрослого самца кусок мягкого костного мозга и отдал Тихой, когда я уже начал пробовать взрослую пищу, а при переходах следил, чтобы она не отставала вместе со мной. Сначала я решил, что родился сыном ещё одного попаданца. Окончательно имя пришло позже.

2

Первое покушение произошло, когда я уже уверенно ходил, но ещё не мог долго держаться наравне со взрослыми при переходе. Новый мужчина появился в группе после нападения на соседей. Я не видел самой бойни: Тихая оставалась с несколькими женщинами и детьми в стороне, а вернувшиеся мужчины принесли мясо, чужие камни и троих живых пленников. Один был подростком, второй – взрослым с разбитым носом, третий – худым мужчиной с длинными руками и почти зажившим старым укусом на шее. Последний и попытался убить человека в бронзе.

Он прожил среди нас несколько дней, ел вместе со всеми, носил древесину и дважды ходил за водой. Никаких особенно сложных мыслей по его поведению прочитать было нельзя. Он уступал тем, кто сильнее, не спорил с вооружёнными самцами и даже позволял одной молодой женщине перебирать шерсть у себя на плече. На четвёртый день мужчина в бронзе присел возле большого плоского камня и начал править кромку топора. Шлем оставался на голове.

Пленник подошёл сзади, держа обеими руками округлый булыжник. Тихая увидела его почти одновременно со мной и резко втянула воздух. Я успел понять, что сейчас произойдёт, но не успел даже издать предупреждающий звук. Камень уже пошёл вниз.

Удар пришёлся в заднюю часть шлема. Металл громко звякнул, голова мужчины дёрнулась вперёд, а пленник сразу поднял руки для второго удара. До него дело не дошло. Человек в бронзе развернулся на колене, перехватил чужое запястье и дёрнул нападавшего через себя. Тот ударился боком о плоский камень, выпустил булыжник и попытался отскочить, но рука в металлической защите уже схватила его за волосы. Один удар топором пришёлся в висок тупой стороной. Второй был режущим и вошёл в шею. Всё заняло несколько секунд.

Ближайшие взрослые мужчины не бросились помогать пленнику. Напротив, двое подскочили уже после первого удара, один пнул лежащего в живот, другой оттащил булыжник. Женщины отступили, удерживая детей. Тихая прижала меня к бедру так сильно, что я едва не упал, и долго не отпускала, хотя опасности для нас уже не было.

Человек в бронзе провёл ладонью по задней части шлема, посмотрел на кровь пленника и рассерженно ударил ногой не труп, а одного из своих вооружённых мужчин. Тот отлетел на несколько шагов, закричал и сразу прижался к земле, не пытаясь отвечать. Второго мужчина в бронзе подозвал к себе, ткнул пальцем в мёртвого, затем в окружающих и показал длинную последовательность знакомых группе жестов: следить, новый человек, опасность, не повторять. Смысл был настолько ясен, что сложного языка не требовал.

Труп через некоторое время разделали. Никто не устраивал вокруг него церемонии, но и мгновенно набрасываться на знакомое тело люди не стали. Некоторые держались в стороне, несколько женщин явно избегали смотреть на голову, а один из мужчин, ещё вчера сидевший рядом с убитым, ушёл к другому костру и вернулся только тогда, когда мясо уже перестало напоминать целого человека; остальные тем временем ели. В этой группе подобное происходило достаточно часто, чтобы каннибализм не требовал отдельного разрешения. Я в тот день впервые внимательно следил не за оружием, а за лицом хозяина брони.

Он не метался после покушения и не прятался за вооружёнными людьми. Проверил шлем, наказал тех, кто пропустил угрозу, приказал убрать тело и через несколько минут вернулся к топору. Я уже видел человека, который после внезапного насилия так же быстро возвращался к незаконченной работе. Через несколько месяцев произошло второе покушение, и после него сомнений почти не осталось.

На этот раз новый человек действовал значительно умнее. Острый каменный отщеп он спрятал в ладони и несколько дней ничем не показывал намерения. Дождался, когда мужчина в бронзе осматривал ногу подростка с глубоким порезом, подошёл вместе с теми, кто удерживал мальчишку, не показывая намерения напасть и ударил снизу в шею, где между краем нагрудной пластины и шлемом оставался открытый участок.

Кромка зацепила кожу и оставила длинный кровавый разрез, но рука ушла в сторону. Нападавший не успел нанести второй удар. Его запястье вывернули так быстро, что отщеп выпал, после чего человек в бронзе ударил лбом в лицо, сбил противника на землю и закончил схватку коротким мечом.

Я сидел метрах в десяти вместе с Тихой и видел, как после этого он сначала прижал ладонь к собственной шее, проверил глубину пореза, затем вернулся к подростку и закончил перевязку его ноги. Только потом занялся собой. И вот тогда я окончательно узнал Смерть.

Не по шраму, не по походке и даже не по бронзе. Тело было другим, лицо другим, голос другим. Я узнал человека, который мог спокойно закончить начатую перевязку через минуту после попытки перерезать ему горло, потому что повреждение подростка никуда не исчезло только из-за чужого нападения. В прошлой встрече я сам перерезал ему горло. Смерть об этом пока не знал.

Я сидел возле матери, очень старательно ковырял пальцем кусок коры и впервые за эту жизнь всерьёз задумался, насколько полезно ребёнку выглядеть немного глупее, чем он есть. После этого изображать обычного Homo стало моей основной задачей на многие годы.

3

С возрастом я понял, почему Смерть терпел броню почти постоянно. Дело было не только в новых пленниках. Внутри такой огромной группы слишком много людей имели причины желать его смерти, а возможность появлялась неожиданно. Кто-то потерял прежнего родственника во время захвата. Кто-то хотел занять место выше. Кто-то просто видел редкий момент слабости. Два покушения, свидетелем которых я стал, были не исключением, а частью жизни, к которой Смерть давно приспособился.

Постоянный доспех не делал его неуязвимым. Пластины закрывали грудь и часть плеч, шлем – верх головы и виски, но лицо, руки, ноги и сочленения оставались открытыми. В жаркие дни металл нагревался, кожа под ним натиралась и пахла так, что я предпочитал сидеть на другой стороне костра. Зато большинство внезапных ударов приходилось туда, куда обычный человек бил бы в первую очередь. Смерть научился подставлять защищённую часть тела почти автоматически.

Большая группа держалась вокруг него не только страхом. Если бы сотня взрослых воспринимала себя как единую массу против семи вооружённых угнетателей, никакая бронза не спасла бы Смерть во сне. Ничего подобного здесь не существовало. Каждый человек видел собственных родственников, соперников и соседей. Один взрослый ненавидел своего ближайшего начальника, но надеялся сам занять его место. Другой был обязан Смерти за вылеченную ногу. Третий ел лучше, чем до захвата. Четвёртый хотел самку из соседней части группы и больше следил за её нынешним мужчиной, чем за общим устройством общества.

Я насчитал шесть особенно вооружённых самцов. У каждого имелось длинное составное копьё с бронзовым наконечником, тогда как большинство остальных взрослых мужчин носили деревянные древки с обожжёнными концами. Эти шесть не собирались постоянно рядом со Смертью. Каждый держался преимущественно с собственной частью людей, собирал их на переход, прекращал драки, распределял короткие приказы и отвечал, если кто-то из его сектора создавал проблему.

Позже я понял принцип. На одного такого самца приходилось примерно пятнадцать-двадцать взрослых – приблизительно столько, сколько в обычной жизни составляла бы самостоятельная небольшая группа. Смерть не пытался лично контролировать больше сотни взрослых. Он разделил их между шестью людьми, каждому из которых досталась группа примерно обычного для ранних Homo размера. Когда численность временно выросла после нескольких удачных набегов, появился седьмой вооружённый мужчина. После тяжёлой зимы снова осталось шесть.

Я называл их бетами только для себя. Никаких названий должностей окружающие, разумеется, не обсуждали, однако каждый знал, кому из вооружённых мужчин обычно подчиняется на переходе, охоте или во время внутренней драки.

Самым неприятным был Лоб – тяжёлый взрослый с низким надбровьем, старым шрамом на переносице и привычкой проверять любую уступку на прочность. Он мог пройти через сидящих людей, просто наступив на чью-то ногу, и искренне удивлялся, если владелец ноги возражал. При этом тупым Лоб не был. Он хорошо запоминал знакомые маршруты, точно выполнял боевой приказ и умел заставить собственный сектор двигаться вместе. Просто в любой новой задаче первым решением для него почти всегда становилась сила.

Однажды молодой гамма решил, что Лоб уже слишком стар для своего места. Драка началась у воды после нескольких дней демонстраций и закончилась значительно серьёзнее обычной стычки. Молодой был быстрее, Лоб тяжелее. Они кусались, били камнями и пытались добраться до глаз. Смерть не вмешивался, пока молодой не повалил Лба и не прижал его лицом к земле. Тот вывернулся, схватил противника за голень и укусил так глубоко, что кровь сразу потекла по стопе. Через несколько минут молодой уже лежал на боку с разбитым виском.

Смерть подошёл, забрал у него длинное деревянное копьё и вернул Лбу бронзовое, которое до боя лежало отдельно, а проигравшего молодого добили и позже разделили его мясо вместе с добычей того дня.

Через несколько сезонов я увидел обратный исход в другом секторе. Там молодой гамма сумел сбить бету камнем, не дал ему подняться и закончил драку несколькими ударами в голову. Смерть забрал бронзовое копьё у лежавшего, осмотрел победителя и передал оружие ему. Бывший бета ещё дышал, но нового поединка или второй попытки не получил: его добили и позднее съели. Для окружающих сменился не сам порядок, а человек, занимавший в нём силовое место.

В другой раз вызов собирался принять человек значительно интереснее. Тощий мужчина с длинными пальцами уступал действующему бете массой, зато замечательно работал камнем. Я несколько раз видел, как он после одного плохого скола менял положение ядрища и получал нужную кромку там, где остальные продолжали бить в то же место. Он уже несколько дней демонстративно не уступал проход одному из бет, когда Смерть вмешался сам. Не позволил поединку состояться, отогнал обоих и почти сразу отправил длиннопалого работать возле своих заготовок.

Для обычной иерархии решение выглядело странно, но Смерть рассуждал иначе: сильных и агрессивных мужчин вокруг хватало. Человека, способного быстрее других разбираться с новым материалом, тратить на проверку черепов не имело смысла.

Женщины жили в своей системе. Высокое положение мужчины не повышало автоматически статус его самки, а сильная женщина могла спокойно прогнать от пищи женщину беты, если та сама стояла ниже. Смерть особенно следил за тем, чтобы вокруг вооружённых самцов не собирались слишком крепкие родственные компании. Самые способные и социально успешные женщины чаще оказывались рядом с мужчинами, которых он считал перспективными по другим причинам. Бетам доставалось достаточно возможностей размножаться, но Смерть намеренно не сводил вокруг них самых высокостатусных и перспективных женщин. Такая пара быстро обрастала бы детьми, родственниками и личными союзами, после чего бронзовое копьё перестало бы быть просто выданным оружием. Более способных женщин он чаще направлял к мужчинам, которых ценил за ум, ремесло или обучаемость, а силовики получали тех, чьи связи меньше усиливали их самостоятельность.

Сам Смерть подобных ограничений для себя не признавал. Тихая оставалась его постоянной женщиной, но это не мешало ему брать других, если хотелось. Тихая не бросалась на каждую женщину, которая спаривалась со Смертью, зато очень внимательно следила за собственным положением рядом с ним. Когда одна молодая самка после нескольких ночей рядом со Смертью начала слишком уверенно подходить к лучшей пище, Тихая дважды вытеснила её сама. В третий раз молодая уступила ещё до столкновения.

Я наблюдал, запоминал и продолжал изображать ребёнка, которому всё происходящее понятно ровно настолько, насколько оно должно быть понятно хорошему ребёнку Homo. Смерть иногда смотрел на меня дольше, чем хотелось. Я научился вовремя отвлекаться на еду.

4

Если бы Смерть только бил непослушных, ел убитых соседей и ходил в бронзе, его власть долго бы не продержалась. Даже ранний Homo способен заметить, где ему хуже, а большая группа постоянно даёт возможность уйти вместе с родственниками, если жизнь становится совсем невыносимой. У Смерти люди оставались ещё и потому, что рядом с ним действительно было легче выжить.

Я понял это окончательно в первый сухой сезон, который хорошо запомнил в нынешнем теле. Один из привычных ручьёв обмелел настолько, что вода осталась только в нескольких грязных ямах. В обычной группе началось бы долгое движение вдоль русла с надеждой найти следующий участок, а здесь Лоб и ещё один бета собрали людей возле сухого изгиба, где Смерть несколько раз прошёл по грунту, проверяя его палкой. Потом он указал место, и мужчины начали копать.

Работа казалась бессмысленной даже части взрослых. Сверху лежала сухая земля. Ни запаха воды, ни влажной травы. Несколько человек почти сразу попытались уйти к кустам, но бета вернул их ударами. Через полметра грунт стал темнее, ещё ниже в яме выступила мутная влага. К вечеру мы черпали воду из углубления, которое утром выглядело совершенно сухим.

Люди не понимали водоносный слой и не собирались обсуждать геологию. Они запомнили другое: Смерть выбрал место, здесь копали, здесь появилась вода. В следующий раз часть работы началась без его личного участия.

Так же передавалась значительная часть его практических навыков. Вода переносилась в скорлупе крупных яиц, в полых частях стеблей и в любых естественных ёмкостях, которые удавалось приспособить. Сумки были грубыми, часто рвались, ремни натирали, но позволяли одному человеку принести больше камня, корней или мяса, чем помещалось в руках. Ямы на звериных тропах требовали огромного количества труда, зато иногда давали добычу без опасной погони. Постоянные костры жрали древесину и заставляли кого-то следить за углями, но после холодной ночи возле них оставалось больше живых детей.

Даже если очаг всё-таки погибал, Смерть не ждал следующей грозы. Я впервые увидел восстановление огня, когда один из бет выронил на мокрую землю тлеющие куски древесины, которые нёс в свёрнутой сырой коре. Смерть сначала ударил виновника, затем достал из сумки сухой трут, подготовил деревянные детали для трения и после долгой работы получил устойчивый уголёк. Большинство смотрело несколько минут, потом разошлось. Само движение люди со временем повторяли, но выбор сухого материала, нужное давление, подготовка трута и сохранение первого тления оставались для них отдельными действиями, а не одной понятой последовательностью.

Лечение давало ещё более заметный результат. Сломанные пальцы всё равно оставались кривыми, тяжёлая травма живота обычно заканчивалась смертью, а заражение иногда убивало несмотря на любые наши знания. Но мелкие порезы здесь не обязательно превращались в гниющие язвы. Раны промывали, грязь удаляли, кровотечение прижимали, некоторые повреждения фиксировали. Смерть знал несколько местных растений, которые использовал при боли, воспалении или расстройстве желудка; я не всегда соглашался с выбором, но большую часть времени он хотя бы не делал хуже.

После того как я подрос, мне пришлось особенно тщательно скрывать собственные навыки. Когда молодая женщина распорола бедро об острый камень, я видел, где нужно прижать сосуд, но продолжал стоять рядом с детьми, пока Смерть сам не остановил кровь. В другой раз мальчишка сильно вывихнул плечо. Я знал, как вправить сустав, и едва не шагнул вперёд раньше времени. Пришлось вместо этого испуганно отойти вместе с остальными подростками.

Самая раздражающая граница проходила не по знаниям, а по социальным привычкам. Роды у нынешних женщин уже были достаточно тяжёлыми, чтобы помощь иногда действительно могла решить исход. Смерть прекрасно понимал, что делать при неправильном положении ребёнка или сильном кровотечении, и я знал те же приёмы. Но роженица не обязана была подпустить взрослого мужчину к себе только потому, что он на двадцать миллионов лет опытнее. Женщины уходили в привычное место, окружали свою, отгоняли мужчин и при попытке вмешаться могли кусать и бить даже Смерть. Один раз он всё-таки полез к женщине, которая уже слишком долго не могла родить. Две взрослые самки вцепились ему в руки, третья ударила камнем в плечо, а сама роженица, несмотря на боль, отползла так далеко, что попытка закончилась. В итоге ребёнок родился мёртвым. Женщина прожила ещё несколько дней и умерла от воспаления.

Смерть после этого не стал избивать остальных за непослушание. Он несколько раз смотрел на тело, потом ушёл и до вечера работал с копьями. Я впервые увидел в нём ту же проблему, которая преследовала меня множество жизней: можно знать полезный приём и всё равно не суметь применить его, если окружающие не допускают самого вмешательства. Это было неприятно близкое чувство.

Несколько месяцев спустя он показал другую сторону характера. Мы нашли яйца большой наземной птицы на открытом участке севернее основных стоянок. Саму птицу я сначала не видел. Яйца лежали в неглубоком гнезде, каждое было значительно крупнее тех, которые обычно попадались группе, и Смерть немедленно послал к ним троих мужчин. Один из гамм успел поднять яйцо, второй уже тянулся за следующим, когда из-за невысокого склона появилась хозяйка кладки.

Она напоминала страуса, только была массивнее любого современного, которого я помнил. Толстые ноги, тяжёлое туловище, длинная шея и небольшая голова, поднятая настолько высоко, что наши мужчины рядом казались детьми. Птица несколько секунд стояла, глядя на людей возле яиц, затем прижала шею чуть ниже и побежала.

Гамма с яйцом бросил добычу сразу. Скорлупа раскололась о землю, жёлтая масса растеклась по пыли. Второй мужчина успел отскочить. Третий находился дальше от нас и побежал не туда, где стояли вооружённые взрослые, а вдоль гнезда. Птица изменила направление и пошла именно за ним.

Я ожидал, что Смерть позволит мужчине спасаться самому. Гамма был обычным, не особенно умным, не лучшим мастером и даже не самым сильным в своём секторе. Потеря неприятная, но для системы Смерти совершенно переживаемая. Смерть мгновенно бросился ему наперерез.

Он успел встать между птицей и человеком за секунду до удара. Копьё выставил вперёд, но длинная нога пришла сбоку быстрее. Я увидел, как широкая стопа с мощными пальцами ударила в бронзовую нагрудную пластину. Смерть отлетел назад и упал на плечо. Птица на мгновение потеряла равновесие из-за собственного движения, затем снова рванулась вперёд, уже к лежащему человеку.

Гамма, которого он спас, не убежал. Он вернулся с деревянным копьём и ударил птицу в бок. Наконечник скользнул по перьям, но этого хватило, чтобы она повернулась. Смерть поднялся с земли, тяжело вдохнул и встретил следующий подход бронзовым копьём. Остальные мужчины наконец добрались до них. Несколько древков одновременно упёрлись в тело, камень попал в шею, ещё один – в голову. Птица отступила, яростно била ногами и несколько раз едва не прорвала полукруг, но после глубокого ранения в грудь начала слабеть. В конце она ушла, оставляя на земле крупные капли крови. Смерть не стал преследовать дальше.

Он снял нагрудную пластину только после того, как опасность исчезла. На металле осталась глубокая вмятина. Под ней кожа быстро наливалась тёмным цветом, а при вдохе Смерть заметно берёг правый бок. Один из бет попытался потрогать повреждение, получил раздражённый толчок и больше не лез.

Гамма, ради которого всё произошло, сидел рядом и не сводил глаз со Смерти. Потом принёс ему воду, хотя никто не приказывал.

Я запомнил именно это. Смерть мог без колебаний убить лежащего пленника, если не видел в нём пользы, и через день рискнуть собственным телом ради совершенно обычного подчинённого. Никакого противоречия он здесь не замечал. В момент атаки сохранить человека стоило одного шага вперёд, и он сделал этот шаг сам, не перекладывая риск на тех, кому постоянно приказывал рисковать. Такого вождя действительно было за что уважать. Если забыть, что он ещё делал с теми, кого не считал нужными.

5

Первую большую охоту на панду я увидел в подростковом возрасте. К этому времени уже мог идти со взрослыми весь день, носил простое деревянное копьё и достаточно хорошо изображал человека, который понимает ровно столько, сколько смог бы понять очень способный молодой Homo.

Следы нашли Тихая и женщина из соседнего сектора. В зарослях были сломаны толстые стебли, на влажной земле отпечатались широкие лапы. Я сначала подумал о медведе и только после свежего помёта и характерно ободранных растений начал подозревать знакомое животное. Позже мы увидели его самого: коренастое тело, светлые и тёмные участки шерсти, тяжёлая голова. Панда была несколько мельче современных животных, которых я помнил по фотографиям, но желания подходить к ней без копья от этого не прибавлялось.

Смерть выбрал для охоты около двух десятков взрослых. Он не повёл их толпой. Лоб получил людей для верхней части заросшего склона, второй бета ушёл ниже к оврагу, ещё несколько гамм должны были зайти с противоположной стороны и постепенно выдавить зверя туда, где Смерть ждал с двумя бронзовыми копьями и несколькими длинными деревянными.

План был хорош даже по меркам людей, которые без него чаще просто кричали бы, бросали камни и пытались ткнуть животное со всех сторон. Каждый сектор понимал короткую задачу, а весь замысел целиком знал только Смерть. Срыв начался из-за молодого гаммы у Лба, который увидел панду раньше остальных и бросил камень.

Вероятно, он хотел первым попасть в зверя или просто не выдержал ожидания. Камень ударил в ствол. Панда вскинула голову, увидела людей сверху и вместо подготовленного прохода пошла вниз через густые кусты. Один мужчина отступил слишком рано, другой поскользнулся, между ними открылся просвет. Медведь сразу бросился в открывшийся проход.

На короткой дистанции он оказался значительно быстрее, чем выглядел во время кормления. Первый гамма успел выставить копьё, но панда ударила лапой по древку, отвела острие и врезалась в человека плечом. Он упал, зверь сразу развернулся и укусил за предплечье. После его крика ближайшие люди начали сбиваться ближе и мешать друг другу, а Лоб уже бежал вниз, размахивая бронзовым наконечником.