Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 51 страниц)

Счастье открыла глаза и задержала взгляд на моём лице. Я держал её ближе к себе, стараясь не давить на повреждённую грудь. Она медленно подняла руку; пальцы несколько раз соскользнули по шерсти, прежде чем коснуться собственного лба, а затем моего. Я накрыл её кисть своей, и Счастье ещё несколько секунд смотрела на меня, слабо улыбнулась и перестала дышать.

После этого я прожил в том теле ещё много лет и умер в глубокой для обезьяны старости. Но то были пустые годы, абсолютно лишённые Счастья.

Научное обоснование

Australopithecus afarensis и возраст главы

Australopithecus afarensis известен из Восточной Африки по материалам возрастом приблизительно от 3,8–3,9 до 2,9 миллиона лет. В Танзании важнейшие находки этого вида происходят из Upper Laetolil Beds в Лаэтоли. Новые находки, опубликованные в 2025 году, подтвердили выраженное морфологическое сходство лаэтольской выборки с материалом из Хадара и поддержали объединение этих популяций в один вид A. afarensis.

Нижняя конечность, таз и стопа A. afarensis содержат комплекс признаков устойчивой двуногой локомоции. Лаэтольские следы дают независимое прямое свидетельство двуногой ходьбы примерно 3,66 миллиона лет назад. При этом детали походки не обязаны полностью совпадать с современной человеческой: экспериментально-биомеханические исследования следов G показывают, что постановка нижней конечности могла быть несколько более согнутой, чем у современных людей.

Одновременно верхние конечности и плечевой пояс A. afarensis сохраняли признаки, совместимые с регулярным использованием деревьев. У детского скелета DIK-1-1 из Дикики описаны относительно гориллоподобная лопатка и длинные изогнутые фаланги кисти; другие элементы посткраниального скелета также поддерживают вывод, что способность к лазанию не исчезла после становления эффективной наземной двуногости. Поэтому сочетание частых переходов по земле с использованием деревьев для кормления, отдыха, ночёвок и ухода от части опасностей соответствует известной анатомии вида.

Лаэтоли, Upper Laetolil Beds и Footprint Tuff

Лаэтоли расположен в северной Танзании на плато Эяси, южнее района Нгоронгоро. Upper Laetolil Beds представляют наземную плиоценовую толщу с многочисленными вулканогенными горизонтами, ископаемыми остатками позвоночных и следовыми поверхностями. Знаменитые дорожки гоминин находятся в нижней части Tuff 7, в подразделении, обычно называемом Footprint Tuff.

Современная стратиграфическая и геохимическая работа по Upper Laetolil tuffs даёт для Footprint Tuff интерполированный возраст около 3,66 миллиона лет. Tuff 7 неоднороден как по вертикали, так и по площади распространения. Его формирование связывается как минимум с четырьмя крупными эпизодами извержений, поэтому последовательность повторных пеплопадов, периодов покоя, увлажнения поверхности и нового выпадения вулканического материала соответствует геологической структуре самого туфа.

Источник Tuff 7

Близкий к Лаэтоли вулкан Садиман долго рассматривался как естественный кандидат на роль источника местных туфов. Современные минералогические, геохимические и изотопные данные показали, что для Upper Laetolil marker Tuffs 6–8 такое отождествление не поддерживается. В частности, отношения стронция и неодима в этих туфах отличаются от пород Садимана, поэтому его не следует считать установленным источником Tuffs 6–8.

Породы вулканических центров Эссимингор и Мосоник, расположенных примерно в ста километрах от Лаэтоли, демонстрируют более близкое минералогическое и геохимическое сходство с Upper Laetolil marker tuffs. Это сходство не устанавливает источник Footprint Tuff однозначно. Геохимические данные допускают участие разных вулканических источников, а конкретный центр, давший материал следовой поверхности, остаётся неустановленным.

Перенос тефры и вулканические молнии

При взрывном извержении размер выпадающих частиц в среднем уменьшается с удалением от источника, хотя распределение сильно зависит от мощности эруптивной колонны, ветра, плотности частиц и конкретной динамики извержения. Лапилли и пемзовые фрагменты могут переноситься на десятки километров при достаточно мощных событиях, тогда как мелкий пепел способен уходить значительно дальше. Поэтому переход от более грубой тефры в ближней зоне к преимущественно мелкому пеплу на большей дистанции физически соответствует известной аэродинамике вулканических выбросов.

Электрические разряды в вулканических облаках хорошо документированы при современных извержениях. Заряд возникает при столкновениях и фрагментации частиц, а также при взаимодействии льда, капель и пепла в высоких частях колонны. Разряды могут происходить внутри облака и между облаком и землёй. Наземная молния способна воспламенить сухую растительность при подходящих условиях, поэтому одновременное существование нескольких очагов пожара в районе пеплопада не требует единого фронта огня.

Палеосреда Upper Laetolil Beds

Совокупность данных по крупным и мелким млекопитающим, птицам, следам, растительности и осадочным условиям не поддерживает реконструкцию Лаэтоли как однообразной открытой саванны. Синтез палеоэкологических исследований описывает мозаику травянистых участков, кустарников, открытого редколесья и более плотной древесной растительности. Более густые древесные участки могли сохраняться вдоль сезонных водотоков и возле источников воды. Сезонность и повторные вулканические пеплопады также влияли на растительный покров.

Такая мозаика создаёт условия, при которых наземные двуногие переходы чередуются с использованием деревьев, а крупный пожар распространяется неодинаково: быстро по сухой траве и кустарнику, медленнее через влажные или более разреженные участки и с возможным сохранением невыгоревших островков.

Фауна Upper Laetolil Beds

В фауне Upper Laetolil Beds представлены трёхпалые лошади Eurygnathohippus, разнообразные полорогие, свиньи, жирафовые, носороги, хоботные, зайцеобразные, грызуны, приматы и многочисленные птицы. Среди крупных растительноядных известны формы, связанные как с более открытыми, так и с древесно-кустарниковыми местообитаниями, что согласуется с мозаичной реконструкцией среды.

Крупные кошачьи также были обычной частью сообщества. В опубликованных списках млекопитающих Upper Laetolil Beds присутствуют Dinofelis, Megantereon и Homotherium наряду с другими Felidae. Поэтому крупная кошка в районе следовых горизонтов соответствует реально засвидетельствованной фауне Лаэтоли.

Dinofelis

Dinofelis – род крупных вымерших кошачьих, широко представленный в плиоцене и плейстоцене Африки. Его остатки известны из Upper Laetolil Beds. По строению черепа, зубов и посткраниального скелета это был мощный хищник с увеличенными верхними клыками, хотя по специализации он отличался от крайних саблезубых форм вроде Homotherium.

Site G

Следы Site G были открыты в 1978 году. Классическая интерпретация выделяет трёх следооставителей G1, G2 и G3. Самый маленький G1 двигался по собственной линии, а G3 в значительной части дорожки наступал в уже оставленные более крупные отпечатки G2, из-за чего следы двух особей частично наложены друг на друга.

Следы G относятся к той же следовой поверхности возрастом около 3,66 миллиона лет. Они демонстрируют устойчивую двуногую походку с узкой шириной шага. Несмотря на продолжающиеся дискуссии о точной биомеханике, их принадлежность двуногим гомининам не вызывает серьёзных сомнений.

Site S

Site S расположен примерно в 150 метрах южнее Site G и находится в том же Footprint Tuff. Здесь выделены два гомининных следооставителя S1 и S2. S1 оставил особенно крупные отпечатки и по оценкам размеров тела был заметно крупнее большинства ранее известных лаэтольских следооставителей. Дорожки Site S расширили известный диапазон размеров тела гоминин, находившихся на одной следовой поверхности.

Site A

Site A был открыт ещё в 1976 году, до знаменитого Site G. Там сохранились пять последовательных двуногих следов небольшого следооставителя. Долгое время их принадлежность оставалась спорной, в том числе обсуждалась гипотеза о медведе, двигавшемся на задних конечностях. Повторное обнаружение и исследование участка в 2019 году с использованием трёхмерного сканирования и сравнительных данных показало, что следы лучше соответствуют гоминину, чем медведю.

Дорожка необычна перекрёстной постановкой ног: следооставитель несколько шагов переносил стопу через среднюю линию тела. Экспериментальное сравнение показывает, что сам cross-stepping не объясняет морфологические различия между Site A и дорожками G/S. Пропорции стопы, параметры шага и трёхмерная форма отпечатков Site A отличаются от G и S. Авторы современного исследования делают вывод о присутствии в Лаэтоли минимум двух различных гомининных морфотипов стопы и допускают существование более одного таксона. Надёжно присвоить следы Site A конкретному известному виду по имеющимся данным нельзя.

Следы животных и дождя

Лаэтольские поверхности сохраняют огромное количество следов животных. В пределах участка Site A было документировано около 18 400 отпечатков и следовых структур животных. В разных лаэтольских местонахождениях известны следы птиц, мелких и крупных млекопитающих, копытных, хищников и других животных. На поверхностях также сохраняются структуры, интерпретируемые как следы дождевых капель.

Для образования чётких следов вулканический материал должен был находиться в подходящем состоянии влажности и пластичности. Дождь мог смачивать мелкий пепел, после чего животные оставляли деформации, а последующее выпадение нового материала защищало поверхность. Именно чередование пеплопадов, увлажнения, следообразования и захоронения позволило сохранить знаменитые дорожки.

Плато Эяси и гранаты

Вулканогенные плиоценовые отложения плато Эяси залегают на значительно более древнем докембрийском кристаллическом фундаменте. Современное минералогическое исследование описывает в составе этого фундамента граниты, гнейсы, амфиболиты, гранатовые амфиболиты и зеленокаменные породы. При выветривании и разрушении таких пород устойчивые минералы могут высвобождаться и попадать в склоновые осыпи и рыхлые отложения.

Наличие гранатсодержащих метаморфических пород делает находку отдельных гранатовых кристаллов в районе плато геологически возможной. Цвет граната зависит от химического состава и может включать красные и красноватые оттенки. По одному внешнему виду определить разновидность минерала надёжно нельзя, поэтому красные кристаллы в геологическом описании корректнее называть гранатами, не приписывая им ювелирную разновидность корунда.

Глава 17 Обломок

Глава 17. «Обломок»

Вид: Australopithecus afarensis

Время: около 3,4 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Дикика, Нижний Аваш, территория современной Эфиопии

1

В нынешнем детстве мать однажды повела группу к северной низине, которую я узнал раньше, чем понял, почему она выглядит неправильно. Дальняя гряда оставалась на месте, старое русло всё так же огибало пологий склон, но влажной полосы с густыми кустами и молодыми деревьями больше не было. Примерно десять моих жизней назад там можно было кормиться почти весь день, не отходя далеко от воды; теперь русло сместилось, почва стала суше, а между редкими деревьями тянулись широкие участки травы. Вода в округе не исчезла и плоды по-прежнему встречались, однако группа прошла через когда-то богатое место почти не задерживаясь.

Такие перемены я замечал уже не первое тысячелетие. В пределах одной жизни берег мог казаться неизменным. Через десятки рождений знакомое русло уже оказывалось в стороне, влажная низина зарастала или высыхала, а новый поток прорезал участок, по которому я прежде ходил по сухой земле. Иногда происходило обратное: место, которое несколько жизней подряд оставалось бедным и открытым, получало новую воду, и возле неё постепенно появлялись кусты и деревья.

Я не знал, какие именно климатические процессы стояли за этими изменениями. Из человеческой жизни я помнил отдельные слова про орбитальные циклы, муссоны, рифтовые бассейны и глобальные колебания температуры, однако подгонять конкретную долину под обрывки школьных знаний я давно перестал. Мне было достаточно сравнивать то, что видел собственными глазами в разных жизнях.

Нынешняя родня обходилась без подобных сравнений. Пока возле воды оставались корни, молодые побеги, семена, листья и сезонные плоды, никого не интересовало, что росло здесь при чьём-то далёком предке. Когда привычное место становилось беднее, группа уходила дальше; если новый участок оказывался хорошим, через несколько сезонов именно он становился привычным. Мои воспоминания о старых руслах и исчезнувших кормовых местах были полезны только мне и то не всегда.

Рифтовая активность время от времени проявлялась вполне заметно. В один из ранних сезонов ночью несколько раз слабо дрогнул грунт, а через пару дней ветер принёс тонкий серый пепел, который лёг на листья и сделал воду в мелких лужах мутнее. Родня ушла кормиться дальше, дождь вскоре смыл налёт, и жизнь продолжилась. За прежние воплощения я видел достаточно сильных извержений, чтобы не путать такой эпизод с началом немедленной катастрофы.

С человеческой точки зрения группа уже умела довольно много сообщать друг другу. Тревожные крики различались по обстоятельствам и реакции окружающих, а угрозы сопровождались вполне понятными позами. Просьба поделиться пищей не выглядела так же, как требование отойти, а приглашение следовать за собой включало взгляд, положение корпуса и движение рукой. Некоторые жесты повторялись настолько устойчиво, что я мог пользоваться ими намеренно и получать ожидаемый ответ. По сравнению с современными шимпанзе, которых я помнил по человеческой жизни, система казалась немного богаче, хотя измерять такую разницу по старым воспоминаниям было бессмысленно.

Однако эта система не позволяла говорить так, как мы когда-то научились говорить со Счастьем. Я мог показать взрослой самке, что хочу получить кусок её еды, позвать молодого за собой или предупредить группу о движении в кустах. Объяснить, что десять жизней назад за этой грядой росли другие деревья, я не мог. Тем более невозможно было спросить, помнит ли кто-нибудь старую стоянку, существовавшую до рождения его матери. Для подобных мыслей у меня по-прежнему оставались только собственные руки и собеседница, которой рядом не было.

С камнями всё было проще, потому что польза от них появлялась сразу. У воды взрослые перебирали гальку и обломки, выбирая тяжёлые округлые ударники или куски с уже существующим острым краем. Хороший край годился для разделки туши, им резали жёсткие волокна и скоблили побеги; тяжёлый камень особенно ценили там, где оставались кости. Никто не собирал камни в постоянный набор и не носил их только потому, что они однажды могли пригодиться. При этом выбирали их не случайно: слишком лёгкий ударник быстро бросали, а острый обломок держали той стороной, которой было удобнее резать.

Для меня это было важнее любой попытки определить, кто первым показал им подобные действия. Когда-то здесь мог жить я сам, отдельный навык могла принести самка из соседней группы или унести туда молодой самец; за прошедшие эпохи культурные привычки слишком много раз появлялись, исчезали и возвращались, чтобы знакомое действие ещё казалось мне доказательством собственного влияния. Раз родня уже умела выбирать острый край, заново объяснять его пользу не требовалось.

Хороший край всё равно приходилось сначала найти, и именно эту зависимость от случайной находки я начал пытаться изменить слишком рано, едва собственные руки научились достаточно уверенно удерживать камень. Мне было года три или четыре, когда я впервые принёс два подходящих куска к старой твёрдой плите и попытался снять с одного нормальный скол. Я прекрасно видел место удара и примерно представлял направление будущей трещины, но силы детского предплечья для задуманного удара не хватало. Ударник съехал, заготовка только подпрыгнула на плите, а следующий замах закончился болью в пальцах и маленькой ссадиной.

Мать наблюдала несколько секунд, затем подобрала один из камней, понюхала его и бросила в сторону. Пока я искал заготовку в траве, она уже вернулась к кормёжке. После этого я перенёс занятия немного дальше от места, где взрослые считали себя вправе наводить порядок среди детских вещей.

Двое ровесников, напротив, начали возвращаться к моим камням, хотя никакой еды рядом не было. Молодой самец, которого я позже стал называть Щёлком, любил сам звук столкновения камней и быстро обнаружил, что некоторые пары дают особенно резкий треск. Он бил один обломок о другой, менял их местами, бросал надоевшие и хватал новые, причём результатом чаще всего становились ушибленные пальцы и кучка никому не нужного щебня. Молодая самка Глазастая действовала медленнее: прежде чем ударить, долго вертела камень, разглядывала неровности, иногда проводила по ним пальцем и только потом пробовала.

Сначала я попытался превратить их интерес в обучение: показывал место удара, переставлял руки Щёлка, отбирал слишком округлые камни и подсовывал более удобные. Через несколько минут оба перестали следить за тем, что я показывал. Щёлк ушёл соревноваться с другим детёнышем, кто громче стукнет камнем о корень, а Глазастая нашла кусок, который красиво блестел на солнце, и занялась им совершенно не по назначению.

После нескольких таких попыток я перестал портить им игру. Они возвращались к камням сами и повторяли одни и те же действия намного чаще, чем любой взрослый согласился бы делать ради далёкого будущего результата. Мне оставалось иногда подкладывать среди их находок подходящую заготовку и смотреть, что произойдёт без объяснений.

Чаще всего они возились возле Хриплой, пожилой самки с грубым сиплым голосом и плохо сгибавшейся после старой травмы кистью. Она выбирала спокойные места у края группы, где можно было долго кормиться сидя, а детёнышей терпела рядом лучше большинства взрослых. Щёлк однажды засыпал её ноги каменной крошкой, получил короткий хриплый окрик, отполз на полметра и через минуту продолжил бить уже с другой стороны. Хриплая не прогнала его, только отодвинула свою еду подальше от летящих осколков.

Взрослые относились к моим занятиям разумнее. Если рядом не было туши или твёрдой пищи, острый камень им не требовался. Делать его заранее означало потом таскать лишний вес, следить, чтобы край не резал пальцы, и помнить, куда предмет положен. Я слишком хорошо знал, что обычно происходило с полезными вещами. Можно было целый день выбирать камень, старательно получать хороший край, потом забыть его под кормовым деревом, а на следующий день вообще попасться саблезубому, после чего вчерашняя подготовка к будущей разделке окончательно теряла всякое значение.

Иногда эта логика заставляла меня усмехаться именно потому, что я слишком хорошо её понимал. Для существа без сумки, постоянного места хранения и привычки планировать использование предмета через неделю изготовленный заранее инструмент действительно мог быть менее удобен, чем найденный непосредственно перед задачей. Поэтому запас хороших камней мне не помогал. Мне требовалось научить их получать край на месте, когда рядом уже лежит то, что надо резать.

2

Первое серьёзное столкновение с гиенами в этой жизни произошло, когда я уже хорошо ходил с группой, но по возрасту всё ещё оставался подростком. К тому времени туши давно перестали быть для меня редкостью. Мы подбирали погибших мелких животных, пользовались остатками чужой охоты, иногда находили крупную добычу после хищников и регулярно возвращались к костям, если мягкие ткани уже исчезли. Мясо оставалось непостоянной частью рациона, зато никому уже не требовалось объяснять пользу хорошего режущего края возле туши.

Тушу молодого крупного травоядного нашли возле старой протоки. Животное лежало на боку, одна задняя нога была разорвана выше сустава, а на шее темнела глубокая рана. Хищника рядом не оказалось, запах разложения оставался слабым, и взрослые приблизились почти сразу. Несколько особей начали искать камни, другие уже тянули кожу зубами и пальцами, пытаясь добраться до мягких участков.

Подходящих природных краёв оказалось меньше, чем работающих рук, и Валун, крупный взрослый самец с широкими плечами и привычкой занимать удобное место без долгих переговоров, забрал лучший обломок почти сразу. Самка рядом с ним нашла второй, гораздо хуже, а остальные продолжили работать руками. Я вцепился в крупную заготовку, которую приметил возле воды, и попытался получить ещё один край самостоятельно.

Взрослый я справился бы с ней значительно быстрее. Подростковые руки уже позволяли нанести сильный удар, но тяжёлый камень всё ещё приходилось удерживать ближе к корпусу, и точность страдала. Первый удар прошёл слишком далеко от края, после второго отлетела только мелкая крошка, а третий заставил заготовку развернуться на опоре, и мне пришлось остановиться, пока пальцы не оказались между двумя камнями.

Щёлк тут же полез помогать, хотя помощи я не просил. Он ударил по тому же месту слишком сильно и получил толстый бесполезный кусок. Я отодвинул его локтем, переставил ядро и выбрал другую поверхность. На этот раз трещина пошла лучше: крупный отщеп отделился с резким сухим звуком, а одна сторона оказалась достаточно тонкой, чтобы уверенно резать.

Валун увидел результат раньше, чем я успел проверить край. Он протянул руку требовательным жестом, и я отдал отщеп. Самец даже не посмотрел на оставшееся ядро и мои руки: через несколько мгновений новый край уже резал кожу у туши.

Мне пришлось начать снова, но времени почти не осталось. Первая гиена показалась на открытом участке за кустами. Она шла не прямо к нам, а по широкой дуге, останавливалась, тянула нос и несколько раз меняла направление, пока не убедилась, что запах ведёт к туше. Один взрослый заметил её, выдал тревожный сигнал, и работа возле мяса сразу замедлилась. Когда гиена подошла ближе, Валун поднялся, раскрыл пасть и рванул ей навстречу с палкой; двое других закричали и начали бросать камни. Животное резко отскочило, пробежало несколько десятков шагов и остановилось, продолжая смотреть в нашу сторону. На этом всё могло бы закончиться, если бы гиена была одна.

Почти одновременно справа появилась вторая гиена, и, пока взрослые следили за первой, она приблизилась к туше настолько, что одна из самок с детёнышем отступила и увела малыша за себя. Валун развернулся туда, первая гиена немедленно сократила расстояние, а из более густой растительности донёсся ещё один голос.

С этого момента взрослым постоянно приходилось переводить внимание с одной стороны на другую. Когда одна гиена подходила слишком близко, в неё летел брошенный камень и она отступала, но за это время другая успевала приблизиться к мясу. Если несколько взрослых бросались в одну сторону, на противоположной оставалось слишком мало защитников. Самки с маленькими детёнышами отходили всё дальше, а оставшимся приходилось выбирать между разделкой и защитой.

Я успел срезать один небольшой кусок острым природным обломком, который кто-то бросил возле туши, и почти сразу перестал смотреть на мясо. Гиена слева приблизилась слишком быстро, Щёлк дёрнулся назад, задел моё плечо, а Глазастая, оказавшаяся ближе к взрослым, уже держалась за спиной старшей самки. Рисковать ещё несколько минут ради оставшихся кусков уже не имело смысла.

Группа начала отходить без единого решения: первыми ушли матери, за ними двинулись молодые, потом Валун отступил на несколько шагов, продолжая разворачиваться к ближайшей гиене. Когда туша осталась между нами и животными, сопротивление потеряло смысл. Гиены подошли сразу, но даже тогда не перестали следить за нами: одна схватила кусок и оттащила, другая заняла место у живота, третья ещё несколько раз бросала взгляд в нашу сторону.

Когда расстояние стало безопасным, у нас оказалось гораздо меньше мяса, чем могла дать туша. Вернулись мы позже, когда запах стал сильнее, а птицы уже покрывали ближайшие деревья. От мягких тканей почти ничего не осталось. Между растащенными костями лежали клочья кожи, несколько рёбер были разгрызены, мелкие кости исчезли совсем. Родня тем не менее не развернулась: длинные кости всё ещё стоили работы.

Валун выбрал тяжёлый округлый камень, подтащил бедренную кость к плоской опоре и ударил. После первого удара кость отскочила, поэтому он переставил её, придержал ногой и ударил снова. На третьем ударе стенка треснула, после следующего раскололась, и несколько взрослых немедленно потянулись к открывшемуся костному мозгу.

Я смотрел на его работу с такой усмешкой, какую нынешнее лицо почти не умело показывать. Миллионы лет назад я тратил годы, объясняя обезьянам, что твёрдый орех удобнее положить на камень и разбить другим камнем. Потом были бесчисленные жизни, в которых примерно ту же идею приходилось переносить на кости. Теперь нынешняя родня прекрасно понимала удар, опору и пищу внутри твёрдой оболочки; от них требовалось лишь проделать похожее действие без еды между двумя камнями, и именно это почему-то давалось хуже всего. Валун тем временем закончил с костью, облизал пальцы и бросил хороший ударник там же, где сидел; я подобрал камень и понёс с собой, рассчитывая снова использовать его для своих попыток.

3

Саблезубого кота мы встретили в начале следующего сухого периода, когда открытые участки между древесными полосами стали заметно шире. Он появился не из засады, а вышел из низкой растительности достаточно далеко, чтобы взрослые успели его увидеть. Большое тело двигалось спокойно, голова держалась низко, а длинные верхние клыки становились заметны только тогда, когда зверь приоткрывал пасть.

Если бы он выбрал одного отставшего подростка и вышел в нескольких шагах, рассуждать о преимуществах группы было бы поздно. Но сейчас нас разделяло пространство, и коту приходилось решать, стоит ли сокращать его под крики нескольких десятков раздражённых приматов.

Тревожный сигнал прошёл по группе быстро. Матери подтянули детёнышей, взрослые повернулись к опасности. Я поднял длинную палку, которую уже несколько сезонов таскал в открытых местах, Валун схватил толстую ветвь, ещё двое подобрали камни. Кот сделал несколько шагов, остановился и перевёл взгляд с одного двигающегося тела на другое.

Первый бросок оказался коротким, второй камень упал ближе. Когда зверь снова двинулся, Валун рванул вперёд, а несколько взрослых последовали за ним, крича и размахивая ветвями. Теперь кот видел перед собой не отставшую особь, а несколько взрослых, готовых встретить его вместе. Саблезуб не бросился бежать, а лишь отступил, снова остановился, некоторое время шёл параллельно нашему движению, а затем свернул к другой части равнины.

Через два дня я увидел, ради чего животному стоило рисковать значительно сильнее. Мы держались у края редколесья, когда впереди раздались глухой топот и треск растительности. Крупный полорогий зверь выскочил из травы, пронёсся вдоль низины и резко изменил направление, однако саблезуб почти сразу оказался у него сбоку. Он не пытался остановить добычу лоб в лоб, а держался у плеча, несколько раз уходил от рогов и снова сокращал расстояние. Схватка быстро скрылась за кустами, но спустя некоторое время оттуда уже не доносилось топота.

Значительно позже мы подошли настолько, чтобы рассмотреть тушу: кот лежал рядом и ел, не обращая на нас внимания, пока расстояние оставалось большим. Валун дважды сделал несколько шагов вперёд и остановился, когда понял, что никто его не поддерживает. Я тоже не собирался выяснять, откажется ли крупный хищник от десятков килограммов свежего мяса только потому, что мы снова начнём кричать и бросаться камнями. Саблезуб оставался у добычи дольше, чем группа могла позволить себе ждать, и мы ушли раньше него.

4

К зрелости моё тело наконец перестало быть главным ограничением при работе с камнем. Руки оставались не человеческими, но силы хватало, пальцы удерживали заготовку достаточно уверенно, а накопленный за миллионы лет опыт позволял быстро отбрасывать сырьё, из которого ничего хорошего не выйдет. В сумке уже лежали волокна, смола, несколько мелких полезных камней и сухой трут; на ремне висел нож из хорошего обсидиана, а под обмоткой составного копья сидел обсидиановый наконечник, переживший уже одну замену древка.

Обсидиан я нашёл далеко не возле каждого привычного маршрута. Хороший материал приходилось искать, а затем ещё обрабатывать и беречь. Делать такие ножи для всей родни не имело смысла. Один взрослый способен был потерять хороший предмет во время бегства, другой бросал его возле еды, третий оставлял там, где вещь переставала быть полезной в текущую минуту. Я мог потратить неделю на поиски редкого камня, а родственник через несколько часов использования оставить готовый нож возле еды и уйти.

Поэтому я искал способ получать достаточно хороший режущий край из распространённого камня непосредственно тогда, когда рядом оказывалась туша. Как обычно, начал я со способа, который требовал от окружающих слишком многого. На подходящей заготовке я выбрал участок, с которого можно было начать, снял первый кусок, хотя сам он был почти бесполезен, затем изменил положение ядра и убрал ещё один. Получившаяся поверхность позволила поставить следующий удар точнее. После нескольких снятий форма стала такой, какой я хотел, и новый отщеп вышел сравнительно тонким, длинным и удобным для резания.

Валун наблюдал за всей последовательностью, после чего я протянул ему другую заготовку, показал первый край и отошёл, стараясь не вмешиваться. Самец сразу ударил по самому заметному выступу; трещина пошла не туда, он изменил хват и во второй раз ударил сильнее. После третьей попытки заготовка раскололась на две толстые части, одна действительно получила острый участок, и Валун удовлетворённо собрался уйти с удачным обломком. Пришлось вернуть его привычным жестом и начать показ сначала.

Через несколько попыток стало ясно, что Валун запоминает отдельные удары, но не удерживает всю последовательность, если часть действий не даёт сразу понятного результата. Скол, который сам по себе ещё плохо резал, он считал неудачей и старался исправить более сильным ударом. Я убрал всё лишнее и попробовал показать более простой порядок: один хороший удар, поворот, затем второй удар по новой поверхности.

Первый удар иногда давал хороший результат, но на втором начинались те же ошибки. Рабочий угол исчезал, камень поворачивался не в ту сторону, край дробился, а удачная заготовка превращалась в два неудобных обломка. Щёлк, уже почти взрослый, мог сегодня получить прекрасный скол, а через неделю повторить прежнюю ошибку три раза подряд. Валун запоминал сам замах значительно лучше, чем причину выбора места.