Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 51 страниц)

Булыух М.В., Михаил Тут
Ещё не люди

Глава 1 Тот, кто проснулся

Глава 1. Тот, кто проснулся

Вид: Proconsul africanus

Время: около 20 миллионов лет назад, ранний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной западной Кении, район Кору, южные склоны вулканического комплекса Тиндерет

1.

Первым вернулось ощущение, что меня убивают, причем делают это медленно, старательно и с каким-то совершенно ненужным усердием. Со всех сторон давило, голову будто зажали между двумя мягкими, но неумолимо сходящимися стенами, грудь стискивало, а ноги и руки оказались скручены так, что я не мог не только пошевелиться, но даже толком понять, где именно они находятся. Я попытался вдохнуть, не смог и дернулся уже не раздумывая, потому что организм, кем бы и чем бы я сейчас ни являлся, очень убедительно сообщил: еще немного – и разбираться в происходящем будет поздно.

Давление усилилось, в голове загудело, а затем меня куда-то потащило. Нельзя сказать, что я помогал процессу осознанно, но тело вдруг само согнулось, ноги уперлись во что-то скользкое, и после очередного мучительного рывка голова оказалась снаружи. Свет ударил даже сквозь зажмуренные веки, холодный воздух обжег мокрую кожу, грудь судорожно расправилась, и я наконец вдохнул.

Я собирался потребовать объяснений, причем в выражениях, которые в приличном обществе принято заменять многоточиями. Вместо этого из горла вырвался высокий, совершенно недостойный взрослого мужчины визг. Попробовал еще раз, уже стараясь произнести хотя бы что-нибудь внятное, однако язык не слушался, губы двигались неправильно, а изо рта снова донеслось жалобное мяуканье.

– И-и-и-а-а-а!

Вот это уже было нехорошо. Надо мной возникла большая темная морда. Сначала я различил только блестящие глаза, влажные ноздри и выступающие вперед челюсти, потом существо наклонилось ниже, и сомнений не осталось: обезьяна.

Я забился сильнее, чем следовало в моем тогдашнем состоянии, однако она не проявила ни малейшего желания меня съесть. Напротив, подхватила длинными руками, прижала к покрытой темной шерстью груди и несколько раз энергично облизала с головы до ног. Во рту у меня сразу появился терпкий привкус чужой слюны, в нос ударило смесью крови, шерсти, пота и чего-то очень знакомого, хотя я никак не мог понять, чего именно.

Ответ пришел секунд через десять. Самка перевернула меня поудобнее, прижала к животу, и рот совершенно самостоятельно нашел сосок. Я едва не подавился.

Разумом я прекрасно понимал, что происходит, и именно поэтому происходящее мне категорически не нравилось. Однако новое тело не интересовалось ни моим мнением, ни прежним социальным статусом, ни тем фактом, что еще совсем недавно – когда именно, выяснить не получалось – я был взрослым мужиком. Желудок скрутило голодным спазмом, губы сомкнулись, и я начал сосать.

Попытался оторваться, но хватило меня ненадолго. Молоко оказалось теплым, жирным и сейчас воспринималось самым вкусным продуктом во Вселенной. Пришлось смириться с тем, что расследование собственного положения разумнее проводить сытым.

И вот тогда отдельные детали наконец собрались вместе: кровь на шерсти самки, мое мокрое тело, неработающие конечности, невозможность говорить, молоко и то, как она прижимала меня к себе, время от времени обнюхивала и вылизывала. Меня никто не похищал и не уменьшал. Я только что родился.

От этой мысли я перестал сосать и уставился на самку. Та истолковала паузу по-своему, притянула меня ближе и снова сунула сосок в рот. Пришлось продолжить.

Пока я ел, попытался вспомнить себя. Мужчина – точно. Не мальчик и не старик, хотя возраст определить не получалось. Я знал, что такое автомобиль, интернет, микроволновка, ипотека, антибиотики, самолеты, атомная электростанция и банковская карта. Без усилий вспоминались государства, войны, фильмы, школьные предметы, устройство человеческого тела и даже совершенно бесполезные сведения вроде того, что у осьминога три сердца.

Я был человеком из двадцать первого века, а вот имя исчезло. Попробовал мысленно обратиться к себе так, как обращался бы кто-то знакомый, и наткнулся на пустоту. Фамилия не вспоминалась тоже. Ни лица родителей, ни женщины, с которой, возможно, жил, ни друзей, ни собственной квартиры. Я понимал значение каждого из этих понятий и почти чувствовал, что за ними должно находиться что-то личное, важное, но память всякий раз упиралась в гладкую стену.

Хуже всего обстояло с последними мгновениями прошлой жизни. Там определенно что-то произошло. Всплывал яркий свет, потом резкий испуг и ощущение движения, но стоило попытаться рассмотреть картину подробнее, как она распадалась.

Я раздраженно засопел, а самка решила, что мне холодно, и прикрыла сверху рукой. Так мы и познакомились: я – взрослый мужчина без имени, родившийся неизвестно зачем второй раз, она – моя новая мать и, судя по всему, обезьяна.

2.

Первые месяцы оказались тяжелым ударом по человеческому самолюбию, которое, как выяснилось, пережило и смерть, и потерю памяти, и даже рождение в волосатом теле. Я мог сколько угодно считать себя разумным существом из цивилизованного мира, однако решения относительно моей жизни принимала Мать. Если она собиралась перейти на другое дерево, я отправлялся вместе с ней. Если ей хотелось остановиться и вычесывать мне шерсть, все мои планы автоматически отменялись. Когда я пачкался, она приводила меня в порядок способом, о котором приличный человек предпочел бы никогда не рассказывать.

Сначала я пытался сопротивляться. Потом обнаружил, что альтернатива материнской гигиене гораздо хуже, и перестал бороться с неизбежным.

Зато появилось время наблюдать. Группа, в которой мне довелось родиться, насчитывала несколько десятков особей. Точно пересчитать их долго не удавалось: кто-то постоянно уходил, появлялся снова, исчезал в кронах или держался поодаль. Я довольно быстро понял, что окружающие гораздо сложнее трех классических желаний «пожрать, поспать и спариться», которыми сначала мысленно наградил их из человеческого высокомерия. Они дружили, ссорились, помнили обиды, поддерживали родственников, опасались сильных и временами весьма ловко обманывали друг друга.

Но разница все равно была огромной. Я мог лежать на животе у Матери и полчаса разбирать вопрос, действительно ли умер или оказался в какой-то чудовищно сложной симуляции, а сидевший рядом крупный самец за то же время успевал отнять плод у подростка, съесть его, подраться с другим самцом, помириться посредством взаимного вычесывания, заметить самку и немедленно переключить все внимание на нее. Будущее беспокоило их преимущественно тогда, когда становилось настоящим.

Имена я раздавал самостоятельно, поскольку местные звуки хоть и явно что-то обозначали, но разобраться, существовало ли там понятие личного имени, не мог. Самый крупный самец с надорванным краем уха стал Рваным. Тяжелая пожилая самка – Жирной. Молодая тонкая самочка, любившая таскаться за Матерью, получила имя Мелкая. А подросток, который три раза за одну неделю попытался вырвать пищу у Рваного и каждый раз был жестоко бит, естественным образом стал Дебилом.

С третьей попыткой он особенно отличился. Рваный сидел на толстой ветке и ел крупный мягкий плод. Дебил приблизился сбоку, сделал вид, будто совершенно не интересуется чужой едой, немного поковырял кору и внезапно рванул плод на себя. Рваный даже не повернул головы: одной рукой удержал добычу, второй отвесил вору такую затрещину, что тот кубарем полетел вниз и спасся лишь благодаря нижней ветке. Через несколько минут Дебил вернулся и долго сидел неподалеку, потирая ушибленный бок, причем косился не на Рваного, а на злосчастный плод. Полагаю, в его понимании именно еда стала причиной неприятностей.

Я тогда впервые подумал, что обучение цивилизации будет долгим. Сначала, впрочем, следовало научиться хотя бы нормально пользоваться собственным телом.

В человеческом младенчестве я когда-то наверняка проходил тот же этап, но ничего о нем не помнил. Теперь пришлось осваивать управление сознательно. Руки слушались не так, как я ожидал, стопы неожиданно хорошо хватали ветви, а спина сгибалась значительно свободнее человеческой. Особенно долго я привыкал к тому, что почти любое перемещение происходило над землей.

Мать обращалась с высотой безобразно легкомысленно. Первый настоящий приступ паники я испытал, когда она вышла на ветку, находившуюся на высоте, которую мой внутренний горожанин оценил примерно как четвертый этаж. Ветка постепенно истончалась, под нами виднелись корни и кусты, а Мать продолжала двигаться, ничуть не замедлившись.

Я вцепился в шерсть на ее животе, но она сделала еще шаг. Пальцы сжались сильнее. Мать остановилась, и я уже решил, что здравый смысл наконец победил, однако она всего лишь заметила плод. Перенеся вес на три конечности, четвертой потянулась к еде.

У меня пересохло во рту. Я прижался к ее животу так крепко, что она недовольно повернула голову и попыталась посмотреть, что со мной происходит.

С точки зрения нового организма все было в порядке. Вестибулярный аппарат не бил тревогу, руки сами находили хорошую опору, а пальцы ног цеплялись за шерсть. Однако память взрослого человека прекрасно знала, что происходит с телом после падения с пятнадцати метров. Мать сорвала плод, сунула в рот и спокойно отправилась дальше.

После нескольких подобных переходов я начал подозревать, что либо привыкну, либо сойду с ума. Привык, хотя и не сразу.

3.

К тому времени, когда я начал самостоятельно отходить от Матери, лес уже не казался бесконечной ловушкой из ветвей и пропастей. Я научился понимать, какая опора выдержит мой вес, как ставить стопу, где лучше прижиматься всем телом к стволу, а где можно пройти сверху по ветке. Все это тело осваивало удивительно быстро, словно внутри него уже имелась готовая инструкция, а мне требовалось только перестать мешать.

Именно излишняя уверенность однажды едва меня не угробила. Я наблюдал, как один молодой самец перебирается между соседними ветвями, и вспомнил гиббонов. Современные человекообразные в моей памяти легко перелетали с дерева на дерево, раскачиваясь на длинных руках, и я решил, что вряд ли сильно хуже.

Ухватился за ветвь обеими руками, осторожно перенес вес и повис. Плечи выдержали. Я пару раз качнулся, выбирая момент, затем оттолкнулся ногами и отпустил опору.

Почти сразу понял, что следующая ветка находится совсем не там, где я рассчитывал. Пальцы лишь царапнули кору, тело провалилось, живот неприятно поднялся к горлу, перед глазами мелькнули листья, и я со всего размаху приложился спиной о нижнюю ветку. Удар вышиб воздух, но одновременно спас жизнь: нога каким-то чудом зацепилась за развилку, и я повис вниз головой.

Несколько секунд не мог даже закричать. Потом воздух вернулся вместе с болью, и лес огласил такой визг, что Мать примчалась раньше, чем я сообразил, как выбраться.

Она буквально выдернула меня наверх, прижала к себе, потом начала быстро ощупывать и вылизывать. Я попытался поставить ногу на ветку, но один палец прострелило так, что конечность сама отдернулась.

Несколько следующих дней я передвигался с трудом и имел достаточно времени, чтобы обдумать результаты эксперимента. Самое интересное заключалось в том, что рука сама по себе поднималась довольно высоко: я мог тянуться за ветками над головой, цепляться за них при лазании и ненадолго переносить на передние конечности значительную часть веса. Но стоило попытаться превратить все это в привычное по фильмам раскачивание, как обнаруживалась разница между «может поднять руку» и «приспособлен висеть на ней и размахивать ею как гиббон». Плечи работали иначе, туловище оставалось более длинным и гибким, грудь не позволяла так удобно расположить плечевой пояс, да и все тело гораздо охотнее двигалось поверх ветвей, чем под ними. Выходило, что природа уже избавила меня от хвоста и дала довольно подвижные руки, но до конструкции современного человекообразного примата явно еще не добралась.

Это наблюдение немного сузило круг подозреваемых. Я действительно не был ни шимпанзе, ни гориллой, ни гиббоном, а слово «проконсул», до этого лишь смутно шевелившееся где-то среди школьных знаний, стало всплывать все настойчивее.

Я знал его, кажется, из школьного учебника или документального фильма: очень древняя человекообразная обезьяна, Африка, миллионы лет назад. Сколько именно миллионов – пятнадцать, двадцать или вообще что-нибудь совсем другое – память сообщать отказывалась. Она услужливо сохраняла общую картинку эволюции и совершенно не интересовалась тем, какие сведения внезапно стали для меня жизненно важными.

Достоверно установить вид все равно не получилось бы. Даже профессиональный палеонтолог, окажись он на моем месте, наверняка потребовал бы хотя бы череп, зубы, линейку и возможность посмотреть на себя со стороны. У меня имелась только лужа.

В спокойной воде отражалась покрытая темной шерстью морда с выступающими вперед челюстями. Я долго смотрел на нее, она совершенно естественно смотрела в ответ, и единственное определение, которое пришло в голову, было мало связано с наукой: красавец.

Вода дрогнула, лицо расплылось. Впрочем, точное название пока мало что меняло. Главное я начал понимать довольно рано: каким бы животным ни являлось мое тело, в двадцать первом веке таких в лесах не водилось.

4.

Надежда обнаружить человека держалась удивительно долго. Сначала я ждал звука самолета, потом автомобиля, потом хотя бы далекого выстрела. Любой прямой просвет между деревьями заставлял напрягаться – а вдруг дорога? Когда мы выходили к воде, я осматривал берега в поисках следов, мусора, пластика, чего угодно. Однажды заметил блеск и чуть не сорвался вниз, решив, что нашел стекло.

Камень оказался довольно красивым. Я долго держал его в руке, ощущая себя идиотом. Прошло еще какое-то время, но ни дорог, ни пластика, ни металла, ни дыма от человеческого костра или следа рубки дерева я так и не увидел. Даже животные вокруг часто выглядели знакомыми только в общих чертах: млекопитающее, птица или змея – пожалуйста, а конкретный вид определить не получалось.

Окончательно меня убедил пепел. Утром стояла обычная жара, мы кормились на деревьях, потом воздух постепенно стал мутнее, а с неба посыпалась тонкая серая пыль. Сначала редко, затем гуще. Она оседала на листьях, шерсти, ветвях и воде, отчего группа заметно заволновалась. Некоторые самки прижимали детенышей плотнее, старшие особи постепенно повели всех прочь, а Дебил пытался избавиться от серого налета, резко дергая плечами и мотая головой; один особенно энергичный рывок едва не отправил его вниз, после чего он вцепился в ветку и долго сидел, недовольно косясь на дерево.

Где-то далеко несколько раз прокатился низкий грохот, от которого птицы срывались с ветвей целыми стаями. За лесом поднималось темное облако. До этого момента я еще держался за мысль о какой-нибудь безумной, но современной версии происходящего. Теперь совокупность всего остального уже не оставляла ей приличных шансов.

Неизвестная древняя обезьяна, непривычные животные, полное отсутствие любых следов человека и активный вулканический ландшафт могли существовать вместе и в современности, но шанс становился настолько мал, что цепляться за него было смешно. Если слово «проконсул» вспоминалось правильно, я находился не просто в прошлом, а в такой его глубине, где до появления человека оставалось больше времени, чем человеческий разум вообще привык воспринимать всерьез.

Я сидел на ветке, смахивал серый порошок с предплечья и впервые сформулировал вывод без всяких оговорок: я в прошлом. Рядом Дебил пытался стряхнуть пепел с головы, для чего яростно трясся всем телом, потерял равновесие, едва не упал и обиженно заверещал на дерево, словно виновато было именно оно.

Каким образом я сюда попал, яснее не стало. Я вполне мог умереть, а происходящее действительно напоминало какое-то совершенно ненормальное перерождение, но кто это устроил, зачем и почему из всей прошлой жизни оставил мне знания о мире, аккуратно вырезав из памяти меня самого, я понятия не имел.

Попытался вспомнить последнее мгновение прошлой жизни. В голове что-то мелькнуло – свет, испуг, резкое движение, – а затем снова исчезло. Пришлось отложить тайну до появления дополнительных данных, другими словами, скорее всего, навсегда.

Зато возникла другая мысль. Если я действительно оказался где-то за миллионы лет до человека, то у меня имелось такое преимущество, какого еще никогда ни у кого не было: я знал, чем все закончится.

5.

В тот день я решил ускорить эволюцию. Сейчас это звучит несколько самонадеянно, тогда казалось совершенно логичным.

Что принципиально отличает человека от окружающих меня волосатых граждан? Инструменты, огонь, речь, передача знаний, сложное общество. Начать следовало с самого простого – с камня, благо камней вокруг хватало.

Я выбрал два подходящих у ручья, спустившись на землю и стараясь не отходить далеко от ближайшего ствола. На земле мне не нравилось. Остальные тоже предпочитали иметь рядом путь наверх, а уж я прекрасно понимал, что крупный хищник способен превратить первое технологическое достижение цивилизации в очень питательный завтрак.

Положил один камень на землю, второй взял в руку. Как делаются каменные орудия, я представлял приблизительно: нужно ударить по какой-то площадке под каким-то углом, после чего получится отщеп. Или не получится. На этом глубина моих познаний заканчивалась, но первые люди тоже вряд ли располагали инструкцией.

Первый удар ничего не дал. После второго в ладонь неприятно отдало, а третий оказался настолько сильным, что верхний камень соскользнул и чуть не попал мне по пальцам.

Рядом уселся Дебил. Конечно. Если в лесу происходило что-нибудь бессмысленное, он появлялся первым. Подошла Мелкая, еще две молодые особи наблюдали сверху.

Я ударил снова, и на этот раз край одного камня треснул. Небольшой отщеп отлетел в сторону, я замер и поднял его. Край действительно был острым, не как нож, но гораздо острее обычного камня.

Сердце забилось быстрее. Я провел отщепом по коре, оставив глубокую царапину, затем попробовал подрезать тонкий побег. Работало плохо, медленно, неудобно, но работало.

Дебил протянул руку. Я показал ему край, еще несколько раз поскреб им кору и протянул камень, надеясь на величайший момент передачи технологии.

Он схватил осколок, понюхал, лизнул и засунул в рот.

Я попытался отнять. Дебил отвернулся, защищая добычу плечом, и принялся жевать. Камень оказался несъедобен, и через несколько секунд он выплюнул его вниз, где отщеп исчез среди корней и листьев.

Я полез искать, но не нашел. Так закончилась первая каменная индустрия, на все существование которой ушло минут десять.

Следующий отщеп я сделал через несколько дней, потом еще один. Проблема состояла не в том, что камень нельзя расколоть. Можно, даже сравнительно легко, если повезет. Проблема была в том, что дальше с ним делать.

Резать мясо особого смысла не имело, потому что мяса у меня практически не было. Обрабатывать дерево получалось, но зубами и руками для большинства доступных задач выходило быстрее. Носить отщеп с собой оказалось еще смешнее: для движения по деревьям мне требовались руки, причем все и желательно одновременно.

Камень можно было сунуть в рот, но после первого же длинного перехода идея переставала казаться гениальной. Никаких карманов, сумок, поясов или даже нормальной веревки не существовало. Оставить хороший камень на месте и вернуться тоже можно было лишь при условии, что группа вообще когда-нибудь вернется именно сюда.

Получалось, технология уже существовала, а технологической системы еще не было.

6.

С огнем я решил не мелочиться. Раз уж каменный век оказался не настолько прост, можно сразу перейти к главному.

Огонь решал почти все: защиту от хищников, тепло, приготовление пищи, возможность дольше оставаться на земле, обработку древесины и свет. Стоило получить его, и дальше развитие, как мне казалось, должно было пойти гораздо веселее.

Проблема заключалась в отсутствии самого огня. Я знал несколько способов его получения: трение, удар камня о камень, кремень и пирит – кажется, – лук с веревкой и деревянным сверлом, а наверняка существовало еще что-то, чего сразу не вспоминал. В двадцать первом веке список выглядел внушительно.

В раннем миоцене выяснилось, что между фразой «потереть две палочки» и костром располагается довольно много неприятных подробностей. Для начала требовались подходящие палочки, причем сухие. В лесу, где регулярно льет дождь, понятие «сухая деревяшка» приобретало философский оттенок.

Потом нужен очень сухой трут, необходимо правильно подобрать древесину, поддерживать достаточную скорость и давление, не дать всему разъехаться. Самое неприятное – руки. Они великолепно держались за ветви, цеплялись, хватали и лазали, но выполнить долгое, точное и однообразное вращение палки между ладонями так, как я представлял, оказалось намного сложнее.

Первая попытка закончилась волдырями, вторая – яростью, а третью прервала Мать, которая решила, что палка нужна ей, и унесла. Я сделал новую, потом еще одну, но ни дыма, ни угля, ни хотя бы убедительного намека на успех не получил.

Однажды древесина ощутимо нагрелась, и я чуть не заплакал от счастья. Работал еще быстрее, палка выскочила и ударила по ноге.

Пришлось перейти к плану Б – камням. Я бил один о другой до тех пор, пока вся группа не ушла дальше, а Рваный не вернулся и не рявкнул, недвусмысленно предлагая прекратить заниматься ерундой и следовать за нормальными обезьянами.

Искры я вроде бы видел, хотя не исключено, что очень хотел их видеть. Даже если они действительно появлялись, поджечь ими влажный растительный мусор не получилось.

Настоящий огонь появился сам. Сначала пришла засуха, не катастрофическая, просто дождей долго не было. Листья подсохли, подлесок шуршал, воду приходилось искать дальше. Потом ночью началась гроза.

Гром грохотал так, что группа металась по деревьям. Я сидел, прижавшись к Матери, хотя уже давно мог обходиться без нее. Белая вспышка прорезала темноту, следом ударило так, что дрогнула ветка, и где-то неподалеку затрещало дерево.

Утром мы увидели дым. Остальные не разделили моего восторга: запах заставил группу нервничать, а когда между деревьями показались красные языки, обезьяны вообще решили, что пора уходить.

Я остался. Подобрал длинную палку, подцепил небольшой тлеющий кусок и понес его. Сородичи отшатнулись. Тлеющий конец обжег шерсть на руке, я вскрикнул и бросил палку, потом подхватил снова за другой конец.

Дым шел прямо в лицо, глаза заслезились. На дерево с ней залезть не получалось: для лазания требовались конечности, хотя бы три, а лучше четыре. Я зажал ветку зубами и через секунду понял, насколько это гениальная идея, после чего поспешно выплюнул.

Потом попытался перетащить тлеющий кусок по земле. Он развалился. Я собрал сухие листья, часть вспыхнула, и на несколько секунд меня охватило чувство полного триумфа. Потом пламя полезло по подстилке, пришлось отступать, а через несколько минут небольшой огонь погас сам, добравшись до более влажного участка.

Группа давно ушла. Лес вокруг шумел, где-то далеко кричали мои, а ближе хрустнула ветка. Я мгновенно вцепился в ближайший ствол и полез наверх, совершенно неожиданно обнаружив, что судьба огня перестала меня интересовать.

Догнал своих только к вечеру. Рваный несколько раз ударил меня, Мать долго обнюхивала, Мелкая выковыривала из шерсти кусочки пепла.

Я лежал на ветке и смотрел в темноту. Выходило, сохранять огонь мы тоже пока не могли, однако это совершенно не означало, что я собирался оставить попытки его добыть.

Попробовал на следующий день, через неделю и через месяц. Не получилось ничего. Природа дала мне огонь бесплатно, а я сумел потерять его меньше чем за час.

7.

Опасность пришла ночью без предупреждения. Я проснулся от крика, не человеческого, но настолько страшного, что смысл не требовал перевода.

В темноте что-то металось среди ветвей. Самки орали, молодые бросались выше, Рваный рычал. Я приподнялся, сначала ничего не увидел, а потом среди листвы различил толстое длинное тело настолько крупной змеи, что желание рассматривать ее поближе исчезло сразу.

Питон уже обвил молодого детеныша. Мать малыша вцепилась в змею, та дернулась, и дальше все произошло слишком быстро. Я схватил ветку, ударил, промахнулся, махнул снова и на этот раз попал. Питон резко шевельнулся, я отскочил, едва удержавшись на опоре. Другой самец тоже ударил его рукой и тут же отдернул конечность.

Началась суматоха, в которой уже невозможно было разобрать, кто кого кусает и откуда прилетает очередной удар. В конце концов питон исчез – то ли бросил добычу из-за общего шума и нападений, то ли просто решил, что она не стоит таких неприятностей.

Детеныш остался жив, но ненадолго. Через некоторое время его тело обмякло и перестало реагировать.

Мать сидела рядом, трогала его, переворачивала и издавала тихие звуки. Утром группа двинулась дальше. Она некоторое время тащила тело с собой, потом оставила на ветке и долго не уходила. Через несколько часов уже ела вместе с остальными.

Она не забыла и не перестала чувствовать. Просто жизнь продолжалась. Опасность миновала, а значит, снова нужно было искать пищу, двигаться и следить за окружающими.

Я несколько раз оглянулся назад и уже видел следующую ночь, ту же ветвь, тот же удобный подход снизу и другую змею, ползущую к очередному детенышу. Именно это не давало мне успокоиться.

К вечеру группа остановилась на обычном месте, а я впервые осмотрел дерево не только в поисках удобной ветки, но и оценивая, откуда к ней можно подобраться. Снизу поднимался толстый ствол, от соседнего дерева тянулась ветвь, детеныши располагались где попало.

Я полез выше, нашел развилку и сел. Две ветви расходились слишком широко, поэтому я потянул гибкий побег, прижал ногой, подтянул другой и попытался просунуть одну ветку под другую. Первая выскочила и больно ударила по морде.

Со второй попытки удержалась. Через некоторое время получилось что-то вроде неровной решетки. Сверху я начал укладывать листья, они провалились, пришлось добавлять еще веток.

Мелкая подошла посмотреть и тут же вытащила одну из основных ветвей. Вся конструкция развалилась, а я молча уставился на нее. Она совершенно спокойно пожевала листья с добытого побега, и в тот момент мне показалось, что питон, пожалуй, имел определенные основания для своего отношения к нашему виду.

8.

Первая ночь на собственноручно устроенной площадке оказалась ужасной. Ветка давила в бок, листья кололись, спина затекла, а где-то посередине ночи одна из поперечин выскочила, и я провалился задницей в щель. Зато не упал.

Утром был злой, невыспавшийся и довольный. На следующую ночь переделал основание, потом еще раз. Через несколько дней понял очевидную вещь: каждый раз строить заново слишком дорого по времени, следовало возвращаться к уже сделанному месту.

Группа так не жила. Мы перемещались за пищей: сегодня здесь, завтра дальше, послезавтра еще дальше. К хорошим кормовым местам могли вернуться, но никакого адреса «дом, милый дом» не существовало.

Я попытался решить проблему по-человечески и решил для начала привязать группу к месту едой. Нашел дерево, вокруг которого было несколько плодоносящих растений, неподалеку имелась вода, а высоко располагались удобные развилки, после чего начал улучшать сразу несколько.

Работа шла медленно. Инструментов нет, свежую ветку руками не всегда сломаешь, зубами можно, но неприятно. Некоторые побеги я перегибал несколько раз, пока волокна не начинали расходиться. Тонкие переплетал, толстые оставлял. Никаких узлов, до них я пока даже не добрался.

Первую более-менее приличную площадку заняла Жирная. Просто пришла и легла. Я сидел рядом, грязный, уставший и ободравший пальцы при попытке сломать особенно упрямый побег. Сначала хотел выгнать нахалку, потом остановился.

Она выбрала площадку сама. Не потому, что я заставил или она поняла устройство, а потому, что там было удобнее. На следующий вечер Жирная снова полезла туда.

Я устроил рядом второе место, его заняла Мать. Третье – Мелкая с детенышем. Через несколько дней дерево стало популярным. Рваный тоже приходил и, естественно, ничего не строил.

Зато однажды молодой самец увидел, как я тяну ветвь. Подошел и потянул соседнюю. Не туда, но потянул. Я повторил движение. Он снова схватился, ветка согнулась, самец шарахнулся от моего радостного вопля и убежал.

На следующий день я увидел его на другом дереве. Он снова гнул ветку совершенно не там, где нужно, потом сел сверху. Ветка распрямилась и сбросила его. Я смеялся так, что чуть сам не упал.

Но это уже не имело значения. Он увидел действие и попытался его воспроизвести, пусть совершенно неправильно.

До сих пор я рассматривал окружающих как проблему, как стадо тупых существ, которым нужно каким-то образом объяснить человеческую идею. Оказалось, объяснять требовалось, но совсем не словами. Нужно было сделать, показать, повторить и добиться очевидной пользы, а остальное они способны украсть сами.

Успех немедленно убедил меня, что пора снова попытаться перескочить еще несколько ступеней. Следующей целью стало копье, поскольку принцип казался проще некуда: длинная палка, острый конец и враг.

Подходящую ветвь нашел довольно быстро, боковые побеги обломал, конец пытался заострить камнем. Работать отщепом оказалось мучительно неудобно, поэтому половину сделал зубами. Получившееся изделие выглядело не как оружие великого охотника, а как очень старательно обгрызенная палка.

Тем не менее я потыкал ею в ствол и показал нескольким молодым. Один заинтересовался, забрал палку, пожевал острый конец и бросил.

Я решил проверить второй очевидный способ применения копья – метание. В человеческой памяти нужное движение сохранилось прекрасно: отвести вооруженную руку назад, развернуть плечи, перенести вес и, вкладывая в бросок движение корпуса, хлестнуть рукой вперед. Я даже несколько раз мысленно повторил последовательность, после чего взялся за середину палки и попытался выполнить ее на практике.

Тут обнаружилось, что наличие человеческой инструкции совершенно не означает наличия человеческого метательного аппарата. Высоко поднять руку я мог, потянуться назад тоже, но привычно завести палку за плечо и одновременно развернуть корпус не получалось. Стоило сильнее отклониться, как тело само пыталось вернуть более устойчивое положение, а плечо, вполне удобное для лазания, упорно не желало работать так, как я помнил по собственному человеческому телу. После нескольких проб я все-таки швырнул палку, скорее резко вытолкнув ее вперед рукой и подавшись следом всем корпусом. Она пролетела несколько шагов, задрала тяжелый конец, перевернулась и шлепнулась на землю.