Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 51 страниц)

Я присел возле старого знака и начал разбирать наносы пальцами. Под слоем земли обнаружился ещё один камень основания, затем второй. Черепа наверху, разумеется, не осталось. За прошедшее время его мог унести хищник, расколоть копытами крупный зверь, смыть вода или разрушить сама погода; выяснять судьбу старой кости спустя тысячи жизней было бессмысленно.

Рядом не оказалось второго знака. Я проверил стену, соседнюю нишу, площадку выше и сухую трещину в нескольких шагах, затем расширил круг и обошёл весь навес снаружи, хотя уже понимал, что ищу не потому, что плохо посмотрел. Ни другой пирамидки, ни чужого черепа я не нашёл.

Ничего, что могло бы быть ответом Счастья, рядом не сохранилось. Если она и проходила здесь после меня, время не оставило мне способа это узнать.

Некоторое время я очищал камни собственной старой конструкции от земли, хотя необходимости в этом не было. Работа занимала руки и не оставляла им возможности снова начать разговор с человеком, которого рядом всё равно не существовало. Когда основание снова стало различимым, я поднял верхний камень, нашёл более устойчивое положение и только после этого достал принесённый череп.

Рядом я сложил новую пирамидку. Череп нынешнего тела лёг сверху плохо, поэтому пришлось немного раздвинуть камни и выбрать другую опору. Несколько раз я отходил на пару шагов, проверял, заметен ли знак из-под навеса, затем вернулся и добавил ещё один плоский камень в основание.

Теперь здесь снова оставался мой ответ на случай, если Счастье когда-нибудь доберётся до этого навеса. Ничего, что могло бы быть её ответом мне, вокруг по-прежнему не было.

4

Группа оставалась в горах ещё несколько дней, и я продолжал проверять подходящие места, но ни одна новая кучка камней больше не заставила сердце ускориться. Зато в стенке одного размытого склона мне попался материал, который выглядел слишком необычно, чтобы пройти мимо. В рыхлой выветренной породе сидели светлые неправильные куски; часть заполняла небольшие полости, часть отделялась вместе с окружающей массой. На свежем изломе один обломок оказался молочно-полупрозрачным, а после воды внутри появились слабые цветные вспышки.

Опал был первым словом, которое предложила человеческая память, и на этом я решил остановиться. Ошибаться в названии камня значительно безопаснее, чем в съедобности растения или поведении хищника.

Я выбрал несколько наиболее плотных кусков, смыл рыхлую породу и понёс их обратно. Один молодой самец немедленно попытался отнять самый блестящий, покрутил в пальцах, попробовал зубами и потерял интерес, когда выяснилось, что находка не еда и не особенно хороший ударник. Мне камень тоже не обещал ничего полезного в ближайшие несколько миллионов лет, однако именно поэтому выбрасывать его было особенно жалко.

Счастье на этом месте наверняка показала бы мне, что сумка уже тяжёлая. Я бы напомнил ей о наших старых тайниках и о том, что редкий красивый камень когда-нибудь может оказаться полезнее, чем кажется сейчас; она, скорее всего, снова пожала бы плечами, как делала прежде, когда спорить со мной было уже бессмысленно.

После нескольких таких воображаемых реплик я прекратил разговор: отвечать самому за двоих становилось всё труднее.

В последний день я вернулся к защищённой нише выше основного пути, расширил существовавшее углубление и сложил туда камни. Сверху легли несколько тяжёлых обломков породы, которые одному взрослому примату ещё можно было сдвинуть, но случайное копыто или любопытная морда вряд ли стали бы разбирать без причины. Запоминать отдельный куст или дерево я не пытался. Вместо этого несколько раз прошёл от русла до навеса, связывая место с изгибом склона, характерной тёмной стеной и двумя соседними ложбинами.

Если через несколько тысяч жизней рельеф останется узнаваемым, у меня будет шанс найти тайник. Если нет, гора получит несколько красивых камней обратно и ничего существенного в мире не изменится.

На следующий день кормовые участки повели родню обратно вниз, и горы остались позади.

5

Голод пришёл не сразу, но к концу сухого сезона стал достаточно заметным, чтобы взрослые перестали долго спорить из-за мелких вещей. Плоды на привычных участках закончились, свежих побегов оставалось меньше, а возле воды собиралось всё больше животных. Мы уходили дальше от русел, возвращались к жёстким корням, разбирали сухую древесину ради личинок и тратили на кормление почти весь световой день.

Крупных птиц я начал отслеживать автоматически. Они появлялись высоко, расходились широкими кругами над открытой местностью и обычно не заслуживали внимания, пока несколько особей не начинали снова и снова возвращаться к одной точке. В такое утро я заметил сначала двух, затем ещё трёх птиц, которые снижались за невысоким гребнем и ненадолго исчезали из виду.

Я изменил направление раньше, чем остальные. Несколько родственников продолжили к знакомым кустам, но молодая самка с детёнышем пошла следом, затем повернул крупный самец, а ещё через несколько минут большая часть группы уже двигалась за нами. За многие жизни родня достаточно часто убеждалась, что мои странные отклонения иногда заканчиваются едой, и нынешние не были исключением.

Ещё до вершины гребня до нас дошёл тяжёлый запах падали, а за ним показалась туша: крупное рогатое животное, похожее общим сложением на очень большую импалу, хотя человеческие названия здесь снова приносили меньше пользы, чем острый нож. Брюхо уже начало раздуваться, на морде и вокруг глаз работали птицы, но толстая кожа на боку оставалась почти целой.

Но птицы оказались не единственными, кто нашёл тушу раньше нас: на другой её стороне уже кормилась чужая группа. Их оказалось больше, чем нас, и сначала внимание ушло именно на число: взрослые поднимали головы один за другим, молодые отходили за старших, несколько самок с детьми сместились дальше от туши. Затем я заметил то, что заставило смотреть уже не на расстановку тел, а на сами тела.

Похожее сочетание пропорций я носил прежде. Не в одной какой-то особенно памятной жизни, которую можно было извлечь целиком, а много раз, среди огромного количества воплощений, где отдельные ощущения накладывались друг на друга. Мне были знакомы их шаг, положение корпуса во время остановки, то, как нога принимала вес при повороте и как рука освобождалась во время спокойного движения по земле. Разница с нынешней роднёй была небольшой настолько, чтобы человек без измерений легко ошибся, и всё же для меня она складывалась из слишком большого телесного опыта.

Таксономическое название я оставил будущим специалистам. Сейчас перед нами стояла другая группа гоминин, и она уже считала тушу своей.

У нескольких взрослых находились палки. Я сначала решил, что их подобрали только что возле места кормёжки, но одна оказалась заметно обтёрта у хвата, на другой не было свежих боковых веточек, а старый слом на конце успел потемнеть. Эти вещи носили с собой.

Обтёртые хваты и старые сломы заставили меня ещё раз присмотреться к палкам, но почти сразу молодая самка возле туши подняла кисть и отвлекла внимание совсем на другое.

Движение заняло всего несколько мгновений: пальцы сложились, рука ушла к соседней особи, затем повторила форму чуть ниже. Большая часть жеста могла быть обычной приматной коммуникацией, если бы я не знал его слишком хорошо.

Я показал тот же знак себе на уровне груди, почти не двигая рукой.

Форма совпала настолько точно, что я продолжил следить уже только за её руками. Через несколько секунд другой взрослый использовал ещё один элемент, теперь уже настолько специфический, что списать всё на случайность стало трудно. Значение было упрощено, контекст отличался от того, как пользовались им мы со Счастьем, никакой длинной фразы после него не последовало. Сохранился не язык, а несколько его деталей, встроенных в обычные сигналы группы.

Я забыл на время и про тушу, и про голод.

Когда-то эти движения мог принести сюда я. Они могли пройти через десятки групп вместе с переселявшимися особями, меняясь по дороге. Могла существовать цепочка, в которой моё участие вообще затерялось настолько давно, что восстановить её было невозможно.

Оставалась и ещё одна возможность, от которой я никак не мог отвлечься: когда-то здесь могла жить Счастье. Чужая самка снова показала знакомый жест и полезла к вскрытой части живота, отталкивая молодого локтем. Никакого сообщения для меня в этом не было. Она не знала ни Радость, ни Счастье, ни то, почему один чужой самец вдруг перестал следить за мясом и уставился на её руки.

Ответ находился где-то в тысячах умерших жизней, и получить его было не у кого.

Громкий крик крупного самца вернул меня к более срочной проблеме.

6

Сначала обе группы делали всё, чтобы драка не началась. Наш самый крупный взрослый вышел вперёд, распушил шерсть и ударил палкой по земле; с другой стороны ему ответили криками, резкими приближениями и несколькими ударами по туше. Молодые держались позади, самки с маленькими детьми постепенно смещались к краям, а взрослые то сокращали расстояние, то снова отходили.

Если бы еды вокруг хватало, кто-нибудь отступил бы раньше. Сейчас за спиной у нас оставалось несколько плохих кормовых дней, а перед глазами лежала масса мяса, которую никто не хотел уступать после первого же крика.

Я снял составное копьё с плеча и перевёл его в обе руки. Рядом двое родственников уже держали подаренные мною деревянные копья; третий пришёл с простой палкой, но после короткого взгляда на чужаков выставил её концом вперёд. На той стороне палок было больше, однако ни на одной я не видел ни обожжённого острия, ни каменного рабочего края.

Демонстрация продолжалась ещё несколько минут, пока молодой самец с нашей стороны не рванулся к краю туши за оторванным куском. Чужой встретил его ударом палки по плечу. Молодой закричал, схватил оружие противника, рядом сразу сошлись ещё двое, и расстояние, которое до этого сохраняли обе стороны, исчезло почти мгновенно.

В тесной свалке длинное оружие оказалось неудобнее, чем на открытом месте. Я отступил на шаг, пропустил мимо себя чужого самца и ткнул копьём, когда тот развернулся к родственнику. Каменный край вошёл сбоку между рёбрами глубже, чем я рассчитывал; тело дёрнулось, противник схватился за древко, а я потянул назад.

Копьё не поддалось, и именно в этот момент мне следовало сразу его бросить. Вместо этого руки ещё раз дёрнули древко на себя, автоматически спасая вещь, на которую ушли часы работы, хороший камень, смола и несколько ремонтов. Разум уже успел понять цену задержки, но привычка оказалась быстрее.

Удар пришёл сбоку и чуть сзади. В голове вспыхнула белая боль, земля резко качнулась навстречу, после чего всё исчезло раньше, чем я успел отпустить копьё.

Сознание возвращалось постепенно: сначала появилась тошнота, затем тупая боль по всей стороне головы и только потом ощущение земли под животом. Я попробовал вдохнуть глубже, от этого сразу стало хуже, поэтому некоторое время лежал неподвижно и слушал звуки вокруг.

Совсем рядом продолжали рвать мясо, выше кричали птицы, а между этими звуками иногда раздавалось недовольное ворчание, но общего шума драки уже не было.

Когда изображение перестало двоиться настолько сильно, что можно было различать тела, возле туши оставались только чужаки. Трое моих родственников лежали неподвижно на открытом месте, ещё один дальше шевелился, но вскоре его оттеснили от туши и он медленно пополз к зарослям. Остальные успели уйти, а я, судя по всему, оказался достаточно похож на мёртвого, чтобы никому не захотелось тратить на меня лишние укусы.

Попытка приподняться сразу изменила отношение окружающих. Ближайший взрослый резко повернулся, шерсть на плечах поднялась, из горла вышел короткий предупреждающий звук. Второй перестал есть и сделал несколько шагов в мою сторону с палкой.

Я снова опустился ниже и оставил руки на земле. Копья рядом уже не было; нож сохранился в ножнах, но тянуться к нему сейчас означало бы очень быстро проверить прочность собственного черепа вторым ударом.

Вместо этого я медленно поднял правую кисть и показал один из тех жестов, которые видел у них до драки.

Ближайший самец задержался на месте, а сзади кто-то ответил почти такой же формой, только короче. Я повторил знак, затем добавил второй, не пытаясь строить фразу, которой они всё равно не поняли бы.

Молодая самка возле туши сделала знакомое движение в ответ и сразу вернулась к мясу.

Этот обмен жестами не означал принятия: меня по-прежнему считали чужаком и в любой момент могли снова прогнать. Просто ближайший самец перестал подходить, а палка в его руке опустилась чуть ниже.

Для первого дня достаточно было уже того, что удар палкой не последовал.

7

На следующее утро группа ушла, и я пошёл следом настолько далеко, насколько позволяла голова. Никто меня не ждал: если расстояние сокращалось слишком быстро, кто-нибудь оборачивался и угрожал; если я отставал, никто не возвращался. Приходилось держать их на границе видимости, пользуясь теми же тропами и кормовыми местами, но не претендуя на место внутри.

Первые дни я ел хуже всех. Пока чужаки кормились на хорошем дереве, мне оставались крайние ветви или то, что падало вниз; возле найденной туши я подходил только после того, как взрослые отходили. Один крупный самец с надорванным краем уха особенно старательно напоминал о моём положении: стоило приблизиться к группе во время отдыха, как он поднимался и шёл ко мне до тех пор, пока я снова не увеличивал расстояние.

Я назвал его Рваным и не пытался спорить с системой, которая пока хотя бы позволяла оставаться рядом.

Помогали не столько наши общие жесты, сколько несколько миллионов лет жизни среди приматов. Я не смотрел прямо на напряжённого взрослого дольше необходимого, не лез между матерью и детёнышем, не пытался отбирать еду у того, кто был готов защищать её, и заранее уступал место там, где спор не окупал возможного укуса. Слова здесь ничего бы не добавили.

Жесты давали небольшое преимущество в ситуациях, где обычной сигнализации не хватало. Однажды молодой остановился возле меня на узкой тропе и начал нервно переминаться, не решаясь пройти мимо. Я показал знакомое движение «иди» и сам отступил к краю. Он несколько секунд смотрел, затем проскочил вперёд. Через неделю тот же молодой уже использовал похожий знак, когда хотел, чтобы я убрался от найденного им плода.

По крайней мере, жест оказался достаточно полезным, чтобы его применяли уже против меня.

Через несколько месяцев я впервые проснулся внутри общего ночного скопления, а не на отдельном дереве в стороне. Специально меня туда никто не приглашал: вечером начался сильный дождь, подходящих защищённых мест оказалось мало, я устроился на краю широкой развилки, и несколько молодых постепенно легли рядом. Рваный увидел меня, недовольно фыркнул, но выгонять под ливень не стал.

Утром ничего торжественного не произошло. Меня снова оттолкнули от хорошей пищи, молодая самка попыталась вытащить нож из ножен, а подросток украл кусок сухого волокна. Зато никто не отреагировал на то, что ночь я провёл рядом со всеми: моё присутствие понемногу переставало само по себе требовать угрозы или проверки.

Запах и внешность никуда не исчезли. Встречая меня после короткой разлуки, некоторые взрослые первые мгновения всё ещё напрягались сильнее, чем при появлении знакомого сородича. Молодые, выросшие уже при мне, реагировали спокойнее. Через несколько лет я стал частью маршрутов, кормёжек, тревог и ссор, хотя Рваный иногда по старой памяти напоминал, что граница окончательно не стёрлась.

Такого положения мне было достаточно, потому что полностью своим я не был во множестве жизней, где родился внутри группы; требовать идеальной социальной интеграции после удара палкой по голове было бы неблагодарно.

8

Первое деревянное копьё для новой группы я сделал не потому, что решил начать обучение, а потому, что молодой взрослый самец регулярно таскал одну и ту же длинную палку и умудрился расщепить её конец. Он продолжал пользоваться повреждённым древком, пока трещина не пошла выше, после чего несколько раз пытался отломить испорченную часть зубами.

Я забрал палку, подрезал конец ножом и позже осторожно обжёг его над маленьким огнём. Самец наблюдал за каждым движением с таким напряжением, что дважды пытался выхватить древко раньше времени. На левой стороне морды у него тянулся старый светлый рубец, поэтому в моей внутренней системе имён он быстро стал Рубцом.

Когда копьё вернулось к владельцу, Рубец несколько раз ударил им по земле и ушёл кормиться, не бросив возле огня. То, что он не бросил улучшенную палку возле первого же кормового места, уже выглядело многообещающе.

Следующие недели показали пределы обещания. При первой встрече с чужой группой он размахивал копьём как дубиной, однажды хватился слишком близко к острию и поцарапал ладонь, а при попытке ткнуть молодой куст поставил кисти так широко, что древко почти вывернуло из рук. Я несколько раз показывал более экономное движение: держать конец перед собой, направлять острие и толкать вперёд без большого замаха.

Рубец смотрел внимательно, повторял один или два раза, затем снова возвращался к привычному удару сверху. Торопить его не имело смысла: за предыдущие эпохи я видел родственников, которым требовались годы, чтобы отказаться от движения, уже дающего приемлемый результат.

Постепенно обучение расползлось на другие вещи. Возле огня несколько особей привыкли подкладывать ветви, когда пламя заметно слабело, хотя без меня очаг всё равно быстро погибал после перехода. Двое взрослых начали сохранять хорошие палки между кормёжками. Молодые охотно разбивали твёрдую пищу на знакомых камнях и значительно хуже понимали, зачем выбирать конкретный материал для режущего края. Несколько жестов нашего со Счастьем языка уже использовались в ситуациях, где я вообще не участвовал.

К одному из жестов я начал присматриваться особенно часто. Он изменился настолько, что первое время казался обычным движением этой группы; затем повторяющийся контекст выдал происхождение. Грамматика исчезла, форма упростилась, смысл сузился, однако движение продолжало жить в чужих руках.

Счастье наверняка поспорила бы со мной о том, считать ли это сохранением языка или его окончательным разрушением. Я несколько раз начал формулировать ей ответ жестами и каждый раз останавливался на середине. Спорить с собственной памятью было нечестно: оппонент почему-то всегда выдавал именно тот аргумент, который я ожидал.

Рубец тем временем продолжал носить копьё. После очередного сезона древко треснуло, и я сделал ему новое. Каменный наконечник не дал: составная конструкция требовала слишком много работы и слишком легко превращалась в бесполезный набор деталей после первой поломки. Зато конец нового древка я выбрал твёрже и обжёг внимательнее.

Когда Рубец в следующий раз попытался ударить им меня во время ссоры из-за еды, я перехватил древко сбоку и толкнул его назад. Он оскалился, рванул оружие к себе и отступил, не продолжая конфликт.

Я отметил, что подарок по крайней мере работает.

9

Крупную кошку мы заметили на открытом переходе, где кустарник отходил от воды и несколько сотен шагов приходилось идти почти без деревьев. Зверь появился сбоку, сначала как движение над сухой травой, затем вышел на более чистое место. Передняя часть тела казалась особенно мощной, ноги были длинными, а голова держалась ниже, чем мне нравилось у животного такого размера.

Группа отреагировала быстрее, чем несколькими годами раньше. Самки с маленькими детьми сместились к кустам, взрослые сбились плотнее, несколько палок оказались впереди. Рваный поднял шерсть и начал кричать, другие подхватили, но кошка не ушла. Она остановилась, оценила нас и сделала ещё несколько шагов.

Я держал составное копьё обеими руками, стараясь не выходить вперёд настолько, чтобы самому стать удобной целью. Огню здесь помочь было нечем, ближайшее дерево не приняло бы сразу всю группу, а попытка убежать от крупной кошки по открытому месту могла лишь быстрее превратить одного из нас в удобную цель.

Когда зверь сделал короткий рывок, передняя линия родни рассыпалась на полшага, кто-то ударил палкой по земле, Рваный шарахнулся в сторону, и именно в образовавшийся промежуток полез Рубец.

Он сначала поднял копьё привычно высоко, но кошка оказалась уже слишком близко для хорошего замаха. Древко опустилось, руки переставились, и Рубец толкнул остриё вперёд почти так, как я показывал. Конец скользнул по плечу зверя, удар получился неглубоким, однако кошка резко повернулась к новой боли. Я в тот же момент ткнул своим копьём ниже, не пытаясь убить, только заставляя её отказаться от движения в нашу сторону.

Сбоку пришёл ещё один удар простой палкой. Кошка отскочила, развернулась, несколько мгновений стояла боком, тяжело двигая грудной клеткой, затем ушла быстрым шагом к траве. Преследовать её никто не стал; Рваный кричал вслед ещё некоторое время, но держался возле группы и не делал ни шага туда, где исчез хищник.

Рубец смотрел на конец своего копья. На обожжённом дереве осталось немного крови и шерсти. Он понюхал острие, провёл пальцем по следу и снова выставил древко перед собой, будто зверь мог немедленно вернуться.

Когда возбуждение после схватки немного спало, я встал сбоку от Рубца, взялся за копьё ниже его кистей и медленно повторил прямой толчок, стараясь показать именно движение острия, а не силу удара. Рубец на этот раз не отнял оружие и через несколько секунд сделал движение сам, теперь без кошки перед собой, затем ещё раз.

На следующий день он ткнул копьём молодого самца во время обычной перебранки. К счастью, попал вскользь и только рассёк кожу на плече.

После этого пришлось внимательнее следить, где именно он решит применять освоенное движение.

После встречи с кошкой изменился не только Рубец. Рваный, который прежде прогонял меня от каждого удобного места при малейшем раздражении, вечером позволил кормиться на соседней ветви и не поднялся, когда расстояние сократилось. Молодая самка принесла к моему огню длинную сухую ветвь, бросила рядом и уселась смотреть, как я буду её использовать. Никто не начал считать меня вождём, учителем или владельцем полезных знаний. Просто несколько привычных запретов ослабли.

10

Спустя несколько сезонов Рваный едва не утонул в грязи из-за собственной уверенности. За заболоченной низиной висели зрелые плоды, и запах доходил до нас даже с сухого края. Большая часть поверхности выглядела обычно: тёмная земля, редкая трава, неглубокая вода между кочками. Я заметил опасное место по тому, как одна из кочек просела под небольшим копытным и потом долго не возвращала форму.

Путь вокруг был длиннее, но безопаснее. Я показал знакомый предупреждающий жест и направился по твёрдому краю.

Рваный посмотрел на меня, на плоды и выбрал плоды.

Первые шаги ничего не изменили. Затем одна нога ушла глубже щиколотки, вторая провалилась почти до колена, и взрослый самец резко подался вперёд, пытаясь выдернуть заднюю конечность. Поверхность вокруг ног сразу стала проседать и расходиться; Рваный закричал, рванулся ещё сильнее и опустился ниже.

Две самки бросились к нему прежде, чем я успел перекрыть путь. Первая остановилась после того, как грунт ушёл под стопой, вторая сделала ещё шаг и тоже начала вязнуть. За ними уже двигались молодые.

Старая смерть всплыла не картинкой, а ощущением давления на ноги и бессилия окружающих, которые хотели помочь, но не могли удержать нужную последовательность. Тогда палки были слишком короткими, объяснения слишком сложными, а каждый новый спасатель рисковал стать ещё одной проблемой.

Я выхватил длинное копьё у ближайшего взрослого и лёг на твёрдый край, распределяя вес. Конец древка дотянулся до первой самки. Она схватила его одной рукой и немедленно попыталась тянуть себя так сильно, что копьё чуть не вырвалось у меня.

Одной моей силы для этого не хватало, поэтому я показал двум взрослым знакомый жест «сюда», положил их руки на древко ближе к себе и снова лёг. Один сразу полез вперёд помогать самке непосредственно, пришлось оттолкнуть его плечом и вернуть кисть на место. Второй начал тянуть слишком рано. Я остановил, снова показал движение, дождался, когда застрявшая перестанет метаться, и только тогда подался назад всем телом.

На этот раз древко удержали трое. Самка вытащила одну ногу, затем вторую и выползла на более плотную землю, размазывая грязь по животу. Молодые вокруг кричали, кто-то тянул меня за шерсть, Рваный продолжал вязнуть дальше и уже перестал делать резкие движения.

Для второй самки пришлось использовать ещё одну палку. Она поняла быстрее: легла грудью на поверхность, ухватилась обеими руками и позволила вытягивать себя небольшими рывками. После неё дошла очередь до Рваного.

Рваный находился дальше всех, и короткое копьё до него не доставало, и я отправил Рубца за длинным древком, которое он бросил у кустов. Он сначала принёс собственное оружие, значительно короче нужного. Я оттолкнул его, показал на оставленную палку и повторил жест. Рубец замер, посмотрел туда, затем наконец побежал и вернулся именно с тем, что требовалось.

Длинное древко лёгло концом возле Рваного. Самец схватился сразу, но сил у него осталось меньше, чем у самок. Я поставил рядом Рубца и ещё двух взрослых, несколько раз заставляя их держать, а не двигаться вперёд. Когда все наконец потянули одновременно, тело Рваного сдвинулось всего на несколько сантиметров. Ноги снова ушли в грязь, однако вторая попытка дала больше: Рваный повернулся боком, освободил одну конечность и подтянул колено ближе к поверхности. На третьей его удалось протащить достаточно далеко, чтобы он достал рукой до корней у края. После этого помощь уже стала очевидной для всех: вокруг древка собрались несколько рук, кто-то ухватил Рваного за предплечье, и через минуту он лежал на твёрдой земле, покрытый вонючей чёрной жижей от груди до ступней.

Пока я восстанавливал дыхание на твёрдом краю, Рваный некоторое время лежал неподвижно, затем повернул голову и посмотрел в сторону плодов за болотом.

После этого его взгляд вернулся ко мне, и к плодам мы пошли уже длинным путём по сухому краю.

Через несколько недель перед другим подозрительным участком Рваный дошёл до кромки, остановился и не пошёл дальше. Он повернул голову в мою сторону, дождался, пока я проверю землю палкой, и только после этого двинулся следом.

Этого изменения поведения было достаточно; никакого более человеческого подтверждения я от него не ждал.

11

Годы после болота оказались спокойнее, и именно поэтому изменения группы стало легче замечать. Рубец сохранял уже третье копьё. Две взрослые самки таскали прямые палки на открытых переходах и иногда возвращались за ними после кормёжки. Молодой, который когда-то боялся проходить мимо меня на тропе, использовал знакомый жест, подзывая подростка к найденной воде, хотя меня поблизости не было.

Сложные вещи по-прежнему держались плохо. Если я на несколько дней переставал заниматься огнём, оставалась холодная зола. Каменный рабочий край привлекал внимание, но никто не воспроизводил последовательность сколов достаточно стабильно, чтобы считать это местной технологией. Смолу могли размять, понюхать или прилепить к палке после наблюдения за мной, однако связь между материалом, подготовкой поверхности, нагревом и креплением оставалась моей.

Лучше всего изменения были заметны в мелочах. Рубец однажды потерял копьё в густых кустах и вернулся искать его после того, как группа уже отошла на заметное расстояние. Он потратил несколько минут, нашёл древко и догнал остальных. Никто не заставлял его возвращаться; в другой день молодая самка отбросила палку ради еды, затем перед уходом снова подняла её.

В человеческом мире подобные действия не заслужили бы даже комментария. Здесь между «палка пригодилась» и «палка может пригодиться потом» помещались миллионы лет чужой истории.

Я всё равно не позволял себе считать результат вечным. Смерть двух особенно способных взрослых, несколько сытых поколений без серьёзных хищников или простой переход в местность, где длинная палка мешает больше, чем помогает, могли уничтожить привычку без всякой драмы. Я видел это слишком часто.

Но прямо сейчас копья существовали уже не только в моих руках, и большего вывода мне не требовалось.

Со старой группой мы встретились у узкого участка воды в конце сухого сезона. Я сначала узнал место, затем крупную самку с повреждённой кистью, которая родилась на несколько лет позже меня. Она стояла возле берега, выбирая мягкие побеги, подняла голову и долго смотрела в мою сторону. За ней появился взрослый самец, которому я когда-то делал одно из первых обожжённых копий. Оружия при нём уже не было.

Они узнали меня не все и не сразу. Несколько молодых вообще не могли помнить взрослого, исчезнувшего много лет назад; старшие задерживали взгляд, принюхивались и подходили ближе, после чего напряжение только усиливалось. Для них я выглядел знакомым телом, но пришёл вместе с чужой группой и двигался внутри неё как свой.

Воды к этому времени оставалось мало, а по обе стороны русла кормовые участки были вытоптаны, а удобный спуск к чистой части берега занимала наша группа. Старые родственники не собирались ждать, пока мы напьёмся и уйдём.

Рваный первым поднялся выше и начал угрожающую демонстрацию. Ему ответил крупный самец из моей прежней группы. Взрослые с обеих сторон подтянулись ближе, самки с детьми отступили, палки оказались в руках.

Я стоял между ними не буквально, а всего в нескольких шагах от Рубца, и видел знакомые морды по другую сторону воды. Среди них были самка с повреждённой кистью, старый самец с тёмной полосой шерсти на плече и молодая, которую когда-то приходилось отгонять от собственной сумки. Никакой внезапной истины о принадлежности не возникло. Одна группа была моим прошлым, в другой я прожил большую часть взрослой жизни.

Когда первый камень полетел с дальнего берега и ударил Рваного в плечо, он бросился вперёд. Следом почти одновременно сорвались остальные взрослые, и демонстрация за несколько секунд превратилась в свалку.

Когда новая группа рванулась к воде, я двинулся вместе с ней и уже не пытался оставаться между сторонами.

12

Во второй драке палок оказалось больше, чем в первой. Это не сделало происходящее организованнее: взрослые кричали, хватали друг друга, отскакивали от ударов, кто-то поскользнулся в мокрой грязи у воды, молодые метались по краю и иногда только мешали старшим. Но среди хаоса несколько раз мелькали действия, которых раньше почти не было.