Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 51 страниц)

16

Следы нашли Тонкая и Оглядыш. Панда кормилась в зарослях на склоне, где несколько узких проходов выводили к открытому месту. Я вспомнил охоту Смерти настолько отчётливо, что сначала почти автоматически начал считать, сколько людей понадобится перекрыть все направления, а затем отказался от этой схемы. Все направления перекрывать не требовалось. Я оставил одно удобным специально.

Тонкая прошла по краю зарослей и показала, где животное ходило чаще. Оглядыша поставил выше, откуда он мог видеть движение кустов и не обязан был находиться на пути зверя. Широкого с двумя сильными мужчинами отправил к узкому проходу, где заранее положили тяжёлый ствол. Они не должны были нападать, только быстро закрыть направление после сигнала. Терпеливого взрослого, который мог полчаса сидеть почти неподвижно, оставил с копьём возле нужного выхода. Задиру, уже почти взрослого, я категорически не поставил ждать в засаде. Сын обиделся настолько явно, что Острая засмеялась. Ему досталась роль загонщика после сигнала, где лишняя энергия хотя бы работала в нужную сторону.

Всего участвовало четырнадцать человек. Бронзовых наконечников я выдал три. Сначала всё шло правильно. Панда заметила шум слева, ушла правее, наткнулась на движение и выбрала оставленный проход, но затем ветер поменялся, и зверь остановился, поднял морду и начал разворачиваться к тому месту, где сидел терпеливый мужчина. Он этого ещё не видел. Оглядыш заметил изменение раньше меня.

Оглядыш закричал сразу, как только панда начала разворачиваться. Мужчина у выхода успел отойти за дерево, Широкий с остальными сдвинул ствол, закрывая обратный проход, а Задира после моего сигнала выскочил вперёд и начал бить палкой по кустам, не приближаясь к зверю. Панда снова выбрала оставшийся свободным проход.

Она всё равно почти прорвалась. Один молодой мужчина бросил камень слишком близко, зверь развернулся на него, и мне пришлось войти вперёд с бронзовым копьём. Первый укол скользнул по плечу. Панда ударила древко, заставила меня отступить и тут же получила другое копьё сбоку. Широкий не колол первым, зато удержал тяжёлое заграждение, когда зверь попытался продавить его назад. Оглядыш уже кричал о движении с другой стороны, хотя непосредственной опасности для него не было.

Через несколько минут панда лежала. Один мужчина получил неглубокий укус в кисть, ещё у двоих были ушибы. Никого не пришлось тащить с разорванным бедром, как после охоты Смерти.

Я не решил, что стал лучшим охотником. Смерть руководил гораздо большей системой, часто не знал заранее, кто окажется в конкретном секторе, и умел исправлять хаос лучше меня. Но сейчас решающими оказались именно люди, которых он когда-то оценивал ниже.

Тонкая первой нашла подходящий путь. Оглядыш раньше всех заметил срыв. Широкий удержал то, что другим было тяжело. Нетерпеливый Задира получил задачу, где его неспособность долго ждать перестала быть проблемой. Если бы я собрал просто четырнадцать «лучших», охота могла пройти хуже.

Вечером мясо делили на всех. Оглядыш не получил больше остальных только потому, что спас ситуацию, и Широкий тоже не получил особой доли за свою работу. Я сознательно не превращал полезность в право на большую постоянную долю, иначе специализация снова быстро стала бы статусной иерархией. Большому телу Широкого требовалось больше еды, кормящей женщине – тоже, ребёнку меньше. Равенство не означало одинаковый кусок на весах, которых у нас всё равно не было. Оно означало, что лучший охотник не становился владельцем добычи.

Внутри себя я однажды сформулировал это слишком знакомыми словами: от каждого по способностям – каждому поровну. Потом посмотрел на Широкого, который весил почти вдвое больше Светлой, и мысленно внёс необходимую поправку. Поровну в моём обществе всё-таки означало не умереть с голоду из-за низкого статуса, а не одинаковое количество мяса до последнего грамма. Если вспоминать знакомую мне формулу двадцатого века, слово «поровну» здесь всё равно приходилось понимать с поправкой на реальные потребности.

17

Почти десять лет мы расширяли и восстанавливали кормовые участки, но ни один сезон не давал основания считать новый способ надёжным раз и навсегда.

Часть участков погибла в первый же сезон. Другие пережили несколько лет и исчезли после паводка; клубни выкапывали свиньи, корневища уничтожали чужие Homo. Один особенно хороший участок мы потеряли из-за собственной ошибки: люди решили, что раз растений много, можно вытащить почти всё. Через год там осталось в несколько раз меньше пищи.

После этого правило «не брать всё» закреплялось значительно легче. Появились и драки за будущую еду. В первые годы защищать место, где сейчас почти нечего есть, большинству казалось странным. Потом чужая группа однажды выкопала корневища на участке, который должен был дать пищу через несколько месяцев. Когда мы вернулись, люди долго искали знакомые растения и почти ничего не нашли. Следующим летом Оглядыш заметил чужих возле другой посадки, и наши взрослые пошли туда быстрее, чем если бы речь шла о случайном кормовом месте. Мы дрались за еду, которой в тот день ещё не существовало.

Никто не формулировал право собственности и не обсуждал вложенный труд. Люди помнили, что работали здесь раньше, и уже знали по прошлым потерям: если чужие сейчас вытащат все корневища, позже на этом месте почти нечего будет выкапывать. Поэтому они начали защищать участки ещё до появления зрелой пищи. Внутренние конфликты при этом никуда не исчезли.

Один сильный мужчина несколько месяцев пытался собрать вокруг себя молодых и однажды отказался вернуть бронзовый наконечник после охоты, поэтому я забрал его силой. Через неделю он снова проверил границу и получил публичное наказание. Другой начал оттеснять слабых от общей пищи, пока несколько женщин не пожаловались, и мне пришлось вмешаться. Иногда хватало угрозы, иногда драки, один раз человека действительно пришлось убить: он ночью зарезал соперника, а потом попытался напасть на тех, кто пришёл его удерживать. Я не строил общество без насилия. Для нынешних людей такой задачи у меня не было.

Главное правило оставалось простым: недостаточная полезность не является причиной смерти. Опасное действие могло стать причиной наказания, самовольное убийство своего уже считалось нарушением общего порядка, а попытку присвоить бронзу остальные всё чаще пресекали сами. Сам факт, что ты хуже другого охотишься или медленнее учишься, не превращает тебя в мясо.

Каннибализм при этом спокойно существовал рядом с новыми нормами. В засушливый год умерла пожилая женщина, много лет помогавшая с детьми. Светлая просидела возле тела почти час, перебирая ей волосы, и плакала теми короткими звуками, которыми нынешнее тело выражало потерю. Потом взрослые разделали умершую. Светлая в первый день мясо не ела, на второй взяла небольшой кусок. Никто не видел здесь логического противоречия.

Я не пытался вводить запрет на человеческое мясо только потому, что такой запрет был привычен мне в XXI веке. Для нынешней группы гораздо важнее было различие между живым человеком, которого нельзя самовольно убить, и уже умершим телом во время нехватки пищи. Постепенно это правило начало соблюдаться и тогда, когда меня рядом не было.

Первый раз я убедился случайно. Ушёл с несколькими мужчинами проверить дальний участок и вернулся только вечером. Возле огня сидел молодой сильный самец с разбитой губой. Рядом лежал бронзовый наконечник, который он пытался присвоить после охоты. Мне не пришлось даже спрашивать долго. Мягкая показала, что мужчина отказался вернуть оружие, Широкий попытался забрать, началась драка, после чего ещё трое взрослых помогли прижать нарушителя. Наконечник вернули в общий запас до моего прихода. Никто не ждал судью.

Они не умели объяснить принцип словами и не обсуждали верховенство закона. Просто уже знали, что бронзу после охоты возвращают, а тот, кто пытается оставить, нарушает порядок всей группы. Следующий шаг оказался ещё важнее. Вскоре начался особенно засушливый год.

Ручьи ослабли, несколько влажных участков почти высохли, обычная дикая пища закончилась быстрее. Посадки помогали, но не спасали полностью. Около восьмидесяти человек вместе снова стали слишком тяжёлыми для одной территории. На этот раз я решился разделить группу.

Сначала на три части, позже на четыре. Каждая получила людей, которые хорошо знали разные кормовые районы, несколько хороших деревянных копий и ограниченное количество бронзы под ответственность взрослых, уже привыкших возвращать её. Я не мог находиться со всеми. Именно этого раньше боялся. Через несколько недель отряды начали возвращаться.

Не по моему личному приказу. Их тянули родственники, дети, привычные участки, огонь, оружие и память о том, что большая группа после плохого периода снова становится выгоднее. Один отряд пришёл на два дня позже, чем я ожидал, и я уже решил, что получил собственного независимого альфу. Потом показались люди, нагруженные корнями и мясом. Бронзовый наконечник они вернули первым делом, потому что тот взрослый, которому я его выдавал, боялся потерять вещь сильнее собственной руки. Следующая засуха повторила процесс. Люди разошлись и снова собрались. Тогда я впервые получил доказательство, что основные правила сохраняются и без моего постоянного контроля.

Дети, выросшие после отделения, принимали многое как данность. Задира помнил Смерть смутно, Светлая – ещё меньше, а для младшего было нормально, что бронзовое копьё получают на охоту и возвращают, что часть корневища надо оставить, что людей отправляют на разные задачи не только по силе и что после временного ухода отряд может снова прийти к общим участкам.

Через несколько лет у Задиры родился первый ребёнок. Я стал дедом в теле раннего Homo и обнаружил, что это не делает меня мудрее, зато очень хорошо напоминает о возрасте.

Окончательно традицию посадки я увидел в другом внуке, ребёнке Светлой. Мы были на небольшом участке после неудачного сезона. Еды мало, взрослые раздражены, хороший клубень сейчас стоил значительно больше, чем абстрактное будущее. Мальчишка выкопал растение сам, отломил съедобную часть, несколько секунд смотрел на остаток и вдавил его обратно во влажную землю. Ни я, ни Тонкая рядом не стояли. Он просто делал так, как видел всю жизнь, и именно самостоятельность действия была для меня достаточным результатом.

18

Смерть пришёл примерно через десять лет после нашего отделения. Оглядыш заметил чужих раньше остальных и поднял тревогу. Я вышел к краю участка в доспехе, ожидая обычную группу, и увидел бронзовый блеск между кустами. Впереди шёл знакомый огромный мужчина. За эти годы на шлеме появилась новая вмятина, правая нагрудная пластина была заменена, а вокруг двигались люди, которых я не знал. Смерть увидел меня, остановился и спокойно показал знакомое приветствие, не проявив ни удивления, ни напряжения. Я ответил и заставил своих опустить копья.

Первые часы он почти не разговаривал со мной. Осматривал влажные участки, смотрел, как люди выкапывают корни, несколько раз останавливался возле детей и проверил крепления сохранившихся бронзовых наконечников. Дольше всего простоял возле Тонкой, которая показывала двум подросткам, какую часть корневища можно забрать, а какую лучше вернуть в землю. После этого Смерть потребовал объяснить, что именно мы делаем. Наш разговор занял несколько дней. Жестами каждая сложная мысль требовала больше времени, чем словами, поэтому дальше я передаю смысл нормальным русским языком, а не последовательность движений рук.

Я рассказал о первых посадках, неудачах, переносе корневищ, выборе более продуктивных растений и возвращении на старые места. Объяснил, что лучшие клубни мы иногда сознательно не съедаем целиком, если еды хватает, а используем для новых участков. Смерть выслушал, попросил показать несколько примеров и только потом сформулировал первое возражение.

– Ты десять лет спорил с тем, что я отбираю людей, а теперь сам решаешь, какие растения оставить для размножения и какие не тратить на еду. Выбираешь крупные клубни, сохраняешь удобные корневища, переносишь их туда, где они лучше растут. Получается, сам принцип направленного отбора тебя всё-таки устраивает. Тебе не нравится, что я применяю его к Homo.

– В этом и есть разница. Я никогда не считал выбор удачного варианта плохим сам по себе. Когда я не размножаю растение с мелким горьким клубнем, у него нет детей, родственников, памяти и собственного желания жить в нашей группе. Когда ты убиваешь человека после нескольких наблюдений, ты не только освобождаешь его долю пищи. Ты прекращаешь все его будущие действия и заранее решаешь, что ничего ценнее уже не появится. За эти годы я несколько раз увидел, насколько плохо мы умеем предсказывать такую полезность.

Смерть не стал спорить о ценности человеческой жизни и сразу перевёл разговор на результат. Он показал на группу, которая была заметно больше той, что ушла от него, затем спросил о засухах и временных разделениях. Я рассказал, сколько раз еды снова не хватало и как люди расходились на три или четыре отряда.

– Тогда основная проблема осталась, – продолжил он. – Ты увеличил количество доступной пищи, после чего выжило больше людей и родилось больше детей. Теперь в плохие годы тебе опять не хватает еды. Если увеличить посадки ещё вдвое, численность через некоторое время снова вырастет. Ты не отменил ограниченность ресурсов; ты только позволил большей группе дойти до следующего ограничения.

– С этим я не спорю и никогда не собирался отменять ограниченность воды, земли и времени. Ошибка была в другом: мы оба раньше считали количество пищи внешней величиной, которую человек почти не может менять. Ты подбирал численность под готовый ресурс, а я сначала попытался сделать сам ресурс больше. Новый предел тоже существует. Когда мы его достигаем, приходится искать следующий способ: разделяться, менять растения, лучше хранить, уходить на другую территорию или производить больше с того же участка. Иногда решения может не оказаться вовремя, и тогда люди всё равно умрут. Но из этого не следует, что первым действием должна быть сознательная выбраковка людей.

Смерть несколько раз уточнил связь между ростом группы и трудом на посадках, потом перешёл к тому, что считал моим следующим противоречием.

– Ты всё равно отбираешь людей для разных задач. Оглядышу доверяешь наблюдение, Широкому тяжёлую работу, Тонкой растения. Бронзу выдаёшь не каждому. Во время голода решаешь, кому дать больше. Ты публично наказываешь, а одного мужчину за убийство своего вообще убил. Значит, людей ты тоже сравниваешь и сортируешь. Где здесь принципиальная разница?

На этот вопрос короткий ответ действительно был бы ложным, поэтому я несколько раз переделывал последовательность жестов, прежде чем закончил мысль.

– Я не отказался от оценки людей. Любая группа делает это хотя бы потому, что ребёнка нельзя послать удерживать крупного зверя, а человека с повреждённой ногой бессмысленно ставить на дальнюю погоню. Я пытаюсь оценивать конкретную способность и конкретное действие, а не выводить из суммы этих оценок право человека на дальнейшую жизнь. Если кто-то плохо охотится, я сначала ищу работу, где его качества полезнее. Если кто-то нападает на своих и продолжает делать это после наказаний, тогда возникает другая задача – защита остальных. Я уже убивал такого человека и не собираюсь притворяться, что этого не было. Но я убил его за действие, которое прямо продолжало угрожать группе, а не за недостаточно высокий результат по моей шкале интеллекта, силы или обучаемости.

Смерть напомнил, что и его оценки менялись после новых данных, а затем потребовал не объяснений, а примеров. Пока мы проходили между людьми на стоянке, Оглядыш рассказал доступными ему жестами о нескольких тревогах и дважды прервался, потому что услышал движение в кустах. Широкий вместе с молодыми переносил тяжёлый ствол, но уже не пытался решать, куда его класть, пока не показали место. Тонкая обучала двух девочек работе с корнями. Пожилая женщина сидела с детьми, освобождая несколько взрослых для дальнего сбора. Я показал людей, которые пришли к нам из чужих групп и теперь растили собственных детей.

Ни один пример сам по себе ничего не доказывал, и Смерть это несколько раз подчёркивал. Но десять лет были достаточно длинным сроком, чтобы сравнить результат. Люди, которых он когда-то считал слишком посредственными для дальнейшего содержания, выжили, помогли выращивать пищу, участвовали в охоте, защищали группу и воспитали детей. Смерть признал, что его прежняя оценка части таких людей была слишком ранней, а мой способ распределять задачи повышал их полезность. Морального согласия из этого не следовало, зато практический вывод он принял сразу, и именно поэтому я продолжал относиться к его визиту настороженно.

19

На третий день Смерть собрался уходить. За время проверки он успел поговорить с несколькими взрослыми, дважды исправил чужую работу с копьём и один раз чуть не поссорился с Острой, когда без спроса взял бронзовый наконечник из общего запаса. Острая не знала, кто перед ней в человеческом смысле, зато прекрасно знала местное правило. Она встала между Смертью и остальным металлом, оскалилась и позвала меня таким тоном, что несколько мужчин сразу подошли ближе. Смерть посмотрел на неё, вернул наконечник и после моего объяснения долго смеялся: женщина, которая весила заметно меньше него и не имела металлического оружия, совершенно серьёзно собиралась не дать огромному вооружённому чужаку присвоить общую вещь.

Перед уходом он объяснил, что собирается делать с увиденным. Я сначала предположил, что посадки позволят ему ещё сильнее увеличить собственную группу и довести искусственный отбор до размеров маленькой армии. Смерть отрицал это сразу.

– Мне не нужна тысяча людей возле одного костра, – передал он после нескольких уточнений. – Я уже достаточно раз строил большие группы и видел, как быстро они теряют сложные навыки после моей смерти, болезни, плохого климата или переворота. Если один способ умеют только сто человек в одном месте, гибель этих ста может уничтожить его полностью. Мне выгоднее, чтобы десять независимых групп знали хотя бы часть полезного и не зависели друг от друга.

Он собирался переносить удачные приёмы дальше, не копируя моё общество целиком. Где-то достаточно научить людей не выкапывать корневища подчистую и возвращаться на прежние участки. В другой группе можно закрепить распределение работы по индивидуальным качествам. В третьей – добиться, чтобы дети копировали сложное действие не только у него самого, но и у других взрослых. После этого группу можно оставить и заняться следующей; миграции, захваты, переходы молодых и смешение коллективов будут переносить часть привычек дальше без его постоянного участия.

Мне очень хотелось возразить именно потому, что такой способ совпадал с одной из моих собственных целей. Я десятки жизней пытался добиться, чтобы полезное действие переживало конкретного учителя и уходило в соседние группы. Теперь Смерть предлагал сознательно ускорить то же распространение, и отказаться от результата только из-за личности распространителя было бы глупо. Но один вопрос оставался для меня важнее всего, и я задал его прежде, чем Смерть ушёл.

– Ты возьмёшь посадки и специализацию, а людей всё равно продолжишь отбирать генетически. Если я показал, что посредственный по твоей старой оценке Homo может стать очень полезным в другой работе, зачем вообще продолжать убивать тех, кто кажется хуже остальных?

– Потому что организация и наследуемые качества решают разные задачи. Если я научился лучше использовать человека со средней памятью, хорошая память от этого не стала бесполезной. Если тревожный мужчина оказался хорошим наблюдателем, способность быстро разбираться в новой ситуации всё равно остаётся преимуществом. Ты доказал, что я слишком рано убивал часть людей и слишком узко оценивал пользу. Значит, проверять надо дольше и учитывать больше качеств. Но из этого не следует, что различия между людьми исчезли или что мне нужно отказаться от отбора совсем.

Я ещё долго пытался показать ему риск ошибок, которые невозможно заметить после смерти выбранного человека. Смерть с этим уже не спорил. Именно поэтому собирался сохранять больше людей на испытательный срок и пользоваться специализацией. Но признание ошибки привело его не к моему запрету на выбраковку, а к более осторожной версии собственного метода. Заставить его сделать следующий моральный вывод я не мог.

Перед самым уходом Смерть снова спросил, действительно ли меня зовут Удачей. Я повторил прежнюю историю и добавил, что если ему хочется считать меня Радостью, проверить это всё равно невозможно. Он несколько секунд смотрел на меня, затем показал, что для нынешних дел имя несущественно: если я Радость, старый спор просто продолжается; если Удача, он встретил ещё одного человека, у которого можно чему-то научиться. В обоих случаях полученные знания остаются теми же.

Я смотрел, пока бронзовый шлем не исчез между деревьями, и снова испытывал раздражение от того, насколько трудно было свести Смерть к простой ненависти. Он умел учиться, признавал работающий чужой способ, рисковал собой и оставался единственным человеком рядом, с которым можно было без упрощений обсуждать металлургию, отбор и будущее Homo. Через несколько дней после такого разговора он мог столь же спокойно решить, что чей-то дальнейший расход пищи не оправдан. Наличие первых качеств никак не ограничивало последнее.

20

После его ухода жизнь не стала проще. Растения продолжали зависеть от воды и погоды, дети заболевали, сильные мужчины проверяли положение, а засухи приходили независимо от наших выводов о ресурсах. Зато годы начали показывать то, чего нельзя проверить за один удачный сезон.

Острая постепенно старела вместе со мной, но характер не смягчился. В одной драке за участок чужой мужчина ударил Задиру камнем, и Острая добежала до него раньше меня, хотя к тому времени уже прихрамывала после старой травмы. Человека пришлось спасать от неё после того, как он перестал представлять опасность. Через час она сидела возле взрослого сына и перебирала волосы на его голове, сердито отталкивая руку, когда Задира пытался показать, что всё в порядке.

К старости к Мягкой всё чаще обращались женщины из разных семей, особенно когда начинался спор. Она не была самой сильной и не имела формальной власти, зато помнила детей, родственные связи и старые обиды лучше меня. В молодости я просто считал её удобным человеком рядом с детьми; позже стало видно, что её память о связях помогает временным отрядам после засухи снова соединяться без немедленной серии драк.

Широкий первым из важных мне людей начал заметно сдавать физически. Человек, которого я когда-то ценил именно за силу, получил повреждение спины и больше не мог таскать прежние грузы. В системе Смерти его полезность резко упала бы. У нас он переключился на работу, где не требовалось носить: выбирал подходящие древки, держал заготовки для молодых, показывал повторяющиеся операции. Учителем в человеческом смысле Широкий не стал. Он плохо объяснял новое. Зато то, что сам делал тысячи раз, мог заставить подростка повторять до правильного результата с упрямством, которое раньше раздражало меня в нём самом.

Оглядыш пережил несколько людей, которых боялся. Он так и не стал храбрым. При каждом неизвестном шуме первым напрягался, всё ещё не любил подходить к крупной добыче и в старости начал слышать хуже, из-за чего тревожился ещё сильнее. Молодые уже сами ставили рядом с ним другого дозорного, потому что знали: старик заметит движение, но может не услышать сигнал с другой стороны.

Тонкая до позднего возраста сохраняла аккуратность. Её дочери и несколько чужих молодых женщин копировали способы работы с растениями лучше, чем мои прямые ученики. В какой-то момент я заметил, что на одном влажном участке они оставляют корневища немного иначе, чем учил я: не в самой глубокой грязи, а выше, где весенний подъём воды реже смывает молодые побеги. Сначала я собирался исправить их, но потом вспомнил собственные первые гнёзда и решил посмотреть на результат. Новая посадка действительно пережила воду лучше.

Я давно перестал раздражаться, когда люди меняли приём без моего участия. Если новая версия работала лучше и её перенимали другие, значит передача уже не зависела от моих личных указаний.

Каннибализм при этом никуда не исчезал. Один молодой мужчина погиб под обвалившимся берегом. Его мать несколько часов кричала и не позволяла никому приближаться. Потом сама ушла за водой, а вечером вернулась к разделанному телу и села рядом. На следующий день ела вместе с остальными. Никто не считал это предательством умершего.

Периодически нам всё равно приходилось воевать. Иногда чужие приходили на посадки и уходили после угрозы. Иногда чужаки отказывались уходить добровольно. У меня появились шрамы от камней, деревянного копья и одного особенно неудачного укуса. Бронзовый доспех несколько раз спасал жизнь, но я всё реже носил его постоянно: собственные люди уже не пытались убить меня каждую неделю, а тяжесть в старом теле начала ощущаться сильнее.

Бронзовые наконечники постепенно терялись. Один ушёл вместе с отрядом, который не вернулся после дальней засухи. Второй сломали при попытке исправить крепление. Третий украл молодой мужчина и исчез ночью. Я не нашёл его и не стал отправлять половину группы в погоню. Возможно, через несколько лет где-то появится чужой альфа с бронзовым копьём. Возможно, наконечник потеряется в первом же переходе. Такие вещи давно перестали зависеть от моего желания.

Меч я сохранил дольше остальных предметов. К старости использовал редко, больше как гарантию в особенно опасной встрече. Топор несколько раз переливали после повреждений. Без полноценной металлургии запас постепенно уменьшался.

Я мог бы восстановить производство: знал руды, помнил несколько мест, а совместная работа со Смертью ещё улучшила мои прежние приёмы. Но для этого пришлось бы на месяцы отвлечь десятки людей от пищи, воды, детей и переходов.

Теперь рядом не было второго человека, способного удерживать весь цикл. Можно было снова потратить месяцы, отвлечь десятки людей и получить ограниченный запас бронзы, но хозяйство, дети, вода и постоянные переходы были важнее. Я не хотел превращать свою группу в обслуживающий персонал металлургии только потому, что мне приятно носить хороший меч. Я по-прежнему знал весь металлургический цикл, но наша группа не могла поддерживать его постоянно без слишком больших затрат труда и времени.

21

Глубокая старость в этой жизни пришла значительно позже, чем я ожидал. Возможно, регулярная еда и лечение помогали. Возможно, просто повезло с телом и инфекциями. В какой-то момент я понял, что большинство взрослых, ушедших со мной от Смерти, уже умерли, а люди вокруг родились после отделения или присоединились позже.

Они знали меня как старого лидера, мастера, лекаря и человека с металлическими вещами. Для них не существовало истории о реинкарнаторах, споре со Смертью и миллионах предыдущих лет. Даже развитый жестовый язык Счастья я не мог передать полностью: обычные Homo осваивали отдельные полезные конструкции, но длинный абстрактный разговор всё ещё оставался слишком сложным. Я продолжал повторять язык для себя, как делал после смерти Счастья во множестве жизней, чтобы не потерять его к следующей встрече. Зато простые традиции не требовали полного языка.

Дети знали, что часть клубней оставляют. Молодые знали, что бронзовый наконечник, если он ещё есть, возвращают после общей задачи. Временные отряды знали несколько мест, где группа обычно собирается снова. Сильные не получали автоматически всю лучшую пищу. Людей всё чаще ставили на работу по тому, что у них получалось, даже если меня рядом не было.

Я дожил до момента, когда собственное присутствие стало скорее помехой в некоторых задачах: ноги быстро уставали, а после длинного перехода начинала болеть поясница. Два зуба сломались, остальные стёрлись. Острая умерла раньше меня после воспаления в старой ране на ноге. За день до смерти она всё ещё попыталась ударить молодую женщину, которая слишком близко подошла к моей пище, и промахнулась только потому, что рука уже плохо слушалась.

Мягкая пережила её на несколько лет. Последние месяцы почти не ходила далеко и сидела с детьми, как когда-то делала пожилая женщина в первые годы хозяйства. Когда Мягкая умерла во сне, я долго держал её руку и не позволял разделывать тело до вечера, а затем сам ушёл. Вернувшись на следующий день, увидел кости и несколько аккуратно сложенных рядом вещей, которые принадлежали ей. Кто именно решил их не забирать сразу, я не знал. Я не ел её мясо не из принципа и не из-за нового запрета; просто в тот раз не смог заставить себя. Окружающие не требовали объяснения.

Первые плохие годы после этого ничем не отличались от прежних засух. Дождей меньше, ручьи тоньше, некоторые посадки дают хуже. Люди расходятся на три группы, потом возвращаются. На следующем году условия улучшаются, и жизнь продолжается. Потом плохие годы стали повторяться чаще.

Пыль висела в воздухе дольше. Ветер приносил её даже тогда, когда поблизости ничего не горело и не разрушалось. На открытых склонах верхний слой становился суше, влажные низины уменьшались. Рогоз отступал вслед за водой. Осока, которая раньше переживала плохой сезон, на некоторых участках не возвращалась весной. Мы переносили корневища ниже, ближе к остаткам влаги, и иногда это помогало, пока вода уходила ещё дальше.

Я не знал слова для конкретной климатической фазы и не мог увидеть будущую стратиграфию собственными глазами, но прекрасно понимал процесс. Среда менялась на масштабе, который наши маленькие улучшения не компенсировали. Я научил людей увеличивать продуктивность участка; я не умел создавать дождь. Разделение снова стало основным способом пережить нехватку.

Один отряд ушёл на север и вернулся без трёх взрослых. Другой не вернулся вовсе. Мы ждали несколько недель, затем ещё дольше. Светлая хотела идти искать родственников, но у неё уже были собственные дети и внуки, а я физически не мог вести дальний поход. В конце она ушла с несколькими молодыми сама. Вернулась через двенадцать дней и привела двух человек из пропавшей группы. Остальные либо погибли, либо продолжили движение дальше, и мы не знали, какой вариант оказался правдой. Через год разделение повторилось. На этот раз обратно пришло меньше половины.