Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 51 страниц)

Глазастая отличалась от них тем, что смотрела на камень после ошибки. Она могла долго крутить его в руках, проводить пальцем по свежему излому и пробовать другую сторону. Но стоило мне показать несколько подготовительных действий подряд, как Глазастая запоминала прежде всего тот удар, после которого наконец появлялся острый край. Слишком многое требовалось сделать правильно прежде, чем появлялся результат, ради которого стоило продолжать.

Без мяса интерес к обучению исчезал особенно быстро. Возле туши хороший край был нужен немедленно, и все готовы были смотреть, хватать результат и пробовать. Через два дня на обычном кормовом участке взрослые предпочитали плоды, кормовые споры, возню с детёнышами, насекомых и любое другое занятие, от которого была польза сейчас.

Я не мог даже обвинить их в отсутствии логики. Зачем сегодня тратить силы на острый камень, если сегодня резать нечего? Таскать его с собой до неизвестной будущей туши означало добровольно принять обязанности владельца вещи: не потерять, не порезаться, не забыть при переходе. Туши могло вообще не оказаться; через три дня группу могла увести вода, а завтра тебя действительно мог съесть саблезуб, и получится, что последним крупным проектом жизни было изготовление ножа для обеда, которого ты не дождался.

Щёлк и Глазастая продолжали возиться с камнями даже без туши. После кормёжки они сами возвращались к старым плитам, сталкивали новые обломки и бросали их только тогда, когда рядом находилось что-нибудь интереснее. Детская привычка сохранилась и после того, как оба заметно подросли. Щёлк всё ещё любил хороший звук удара и иногда начинал колоть камни просто потому, что один из них выглядел подходящим. Глазастая почти всегда крутила новую заготовку дольше, чем требовалось для простой работы, и проверяла свежие поверхности даже тогда, когда получившийся обломок уже можно было использовать.

Именно ради них я в конце концов упростил задачу почти до предела и вместо небольшого ядра взял тяжёлый блок, который удобнее было держать двумя руками. Нашёл крупный неподвижный камень с выступающим краем и несколько раз примерил положение заготовки. Щёлк попытался вмешаться раньше времени, но я отодвинул его и специально задержал заготовку у точки будущего удара, чтобы он видел не только движение, но и выбранное место.

Затем я резко ударил ядром о неподвижную поверхность, и от него отделился большой толстый кусок. Край получился не таким, какой я сделал бы для себя, зато вполне мог резать кожу и сухожилия. Щёлк немедленно поднял его, провёл пальцем слишком близко к кромке, отдёрнул руку и тут же потянулся за следующим блоком.

С другим блоком я повторил тот же приём, а затем показал второй способ: положил тяжёлую заготовку на устойчивую плиту, взял отдельный камень и ударил сверху. Первый удар только оставил вмятину и мелкие сколы. После второго от края отделился крупный кусок. На нижней стороне ядра тоже появились следы контакта с опорой.

Валун попробовал первым и ударил так, что ядро подпрыгнуло и раскололось в неудобном направлении, оставив вокруг несколько мелких кусков. Для второй попытки я сам развернул заготовку. Валун повторил удар слабее и получил пригодный кусок, а затем несколько минут бил по тому же месту, не замечая, что после первого скола положение рабочей поверхности изменилось.

Щёлк поначалу работал хуже, потому что торопился, но после множества попыток стал реже ошибаться с силой удара. Он перестал каждый раз вкладывать максимум силы: после слишком тяжёлого удара уже чаще осматривал раскрошившийся край и в следующей попытке бил слабее. Глазастая чаще промахивалась по силе, зато раньше других заметила, что свежий излом иногда даёт новое удобное место. Она не могла объяснить принцип и не следовала моей последовательности, но после одного неудачного удара всё чаще поворачивала ядро прежде, чем повторить.

Большинство взрослых по-прежнему подходило только тогда, когда рядом уже лежал полезный скол или появлялась конкретная работа. После двух-трёх неудачных ударов они обычно уходили. Возвращались к камням главным образом Валун, Щёлк и Глазастая, причём каждый повторял только ту часть действий, которая у него получалась лучше. Иногда после их работы рядом действительно оставался новый режущий край, к которому я не прикасался.

5

Каменистую гряду к востоку от обычных маршрутов я проверял ради хорошего сырья: в старых базальтовых выходах и среди обломков попадались плотные куски, которые стоило испытать. Заодно я заглядывал в сухие трещины между ними. После первых находок её старых знаков такие защищённые места давно стали частью поиска, потому что пирамидка могла сохраниться там значительно дольше, чем на открытой пойме. В одной из расщелин мне сначала показалась обычная осыпь: камни лежали неровно, между нижними забилась пыль, сверху торчал тёмный округлый предмет. Я уже собирался пройти дальше, когда заметил основание, слишком правильное для случайного скопления. Несколько камней были подобраны по размеру и уложены так, чтобы верхняя часть держалась на сравнительно узкой площадке.

Я точно не строил эту пирамидку. Чтобы рассмотреть её, пришлось протиснуться глубже в сужавшуюся расщелину, поворачивая корпус боком из-за сумки и длинного копья. С нескольких шагов тёмный предмет наверху уже нельзя было принять за обычный камень: на пирамидке лежал череп гоминида, очищенный от мягких тканей и местами почерневший от огня.

Это был наш со Счастьем знак, который мы придумали много жизней назад и слишком много раз повторяли, чтобы я мог перепутать его с чужой случайной кучей камней. Череп на вершине обозначал не смерть Счастья, а тело, в котором она жила, когда оставляла сообщение; неизвестным оставался только возраст самой пирамидки.

Кость была старой, но совсем не походила на следы возле двух прежних древних пирамидок. Там черепов уже не сохранилось; возле одной я когда-то нашёл лишь несколько старых костных обломков и даже не смог уверенно решить, от черепа ли они. Здесь поверхность кости ещё сохраняла мелкие детали, края повреждений не успели полностью сгладиться, а часть камней почти не ушла в наносы. Определить годы я, разумеется, не мог, однако всё вокруг не походило на след, пролежавший здесь многие тысячи лет. По моей привычной шкале промежуток выглядел очень коротким и вполне мог измеряться всего несколькими сотнями лет.

Я долго сидел перед пирамидкой, хотя ничего нового от этого не узнавал. Если Счастье умерла вскоре после того, как оставила знак, она уже могла успеть родиться снова. Если прожила ещё десятилетия, разница всё равно оставалась ничтожной по сравнению с теми промежутками, через которые мы раньше находили следы друг друга. Всего несколько человеческих поколений назад её руки укладывали эти камни и обжигали этот череп.

Я осторожно снял череп и проверил, выдержит ли кость переноску. Лишняя тяжесть была совершенно бесполезной, но оставить здесь предмет, который Счастье сама очищала, обжигала и укладывала на камни всего несколько человеческих поколений назад, я не захотел. Череп пришлось закрепить снаружи: в сумку он не помещался. Я сделал отдельную перевязь, затянул её вокруг основания и несколько раз проверил, не ударяет ли кость по боку при ходьбе. Затем вернулся к пирамидке и начал собирать камни для ответа.

Искать сейчас подходящий череп означало бы либо задержаться на неопределённое время, либо поставить знак значительно позже. Зато у меня был предмет, который Счастье узнала бы без дополнительных объяснений. Сняв обсидиановый нож, я несколько секунд рассматривал его. Край за годы несколько раз приходилось поправлять, на основании оставались знакомые мне следы старых сколов, а форма была слишком правильной, чтобы Счастье приняла нож на нашей пирамидке за случайный природный обломок. Я слишком хорошо знал, сколько времени уйдёт на поиск равноценного материала, и поэтому не сразу разжал пальцы, хотя именно редкость ножа делала ответ однозначным.

Рядом со старой пирамидкой я сложил новую, проверил основание и уложил нож сверху так, чтобы он не соскользнул между камнями. Желание заменить его чем-нибудь менее ценным вернулось ещё раз, но обычный обломок не сказал бы Счастью ничего определённого, и нож остался на месте. Уже на обратном пути мне понадобилось срезать жёсткое волокно; рука по старой привычке потянулась к пустым ножнам, после чего пришлось достать толстый местный скол, несколько раз менять хват и работать заметно медленнее.

6

Тем же вечером я впервые поставил череп перед собой для разговора. Группа устроилась на ночлег возле деревьев у небольшого рукава, взрослые ещё перекликались в темноте, а молодые постепенно переставали возиться. Я поставил череп перед собой на корень и начал с вопроса, который не имел ответа: куда ты ушла после этой пирамидки?

После вопроса я продолжил разговор сам: показал, что она была здесь раньше меня, потом ушла, и спросил, двинулась ли к реке, на север или вообще в другую сторону. Воображаемая Счастье ответила, что если бы хотела сообщить маршрут, оставила бы больше знаков. Я возразил, что она всегда считала очевидным то, что очевидно только ей. Ответ получился настолько похожим на один из наших старых споров, что я беззвучно рассмеялся и едва не сбил следующий жест.

С тех пор я периодически ставил его перед собой. После особенно неудачной попытки Валуна расколоть хорошую заготовку рассказал Счастью, как взрослый самец трижды исправлял неправильное место удара увеличением силы. Воображаемый ответ получился настолько ехидным, что мне пришлось признать: значительную часть характера собеседницы я сейчас создаю сам, поэтому спорить с таким ответом было нечестно.

После удачного дня я рассказал о Глазастой иначе и вечером воспроизвёл всю последовательность жестами: Глазастая ошиблась, сама посмотрела на свежий излом, повернула камень и получила новый край, пока я сидел в стороне. Потом спросил отсутствующую Счастье, сможет ли она когда-нибудь показать это другому без меня. Ответ пришлось придумывать самому, но наших жестов хватало, чтобы передать всю эту мысль без упрощений; ни один сородич не смог бы понять такой рассказ целиком, хотя отдельные движения были ему знакомы.

Щёлк однажды уселся рядом и начал копировать меня. Он дождался жеста, который в их собственной системе означал примерно «подойди», повторил его, затем соединил с движением из нашего языка и несколько секунд смотрел на череп, ожидая ответа. Я дал ему кусок корня только за наглость. Через несколько дней тот же смешанный жест появился в просьбе к Глазастой, и она действительно подошла.

Подобные заимствования случались и раньше: родня брала удобное движение, сокращала его и пользовалась в знакомой ситуации, а всё остальное исчезало. Я же в разговорах с черепом намеренно не сокращал длинные фразы, даже когда мысль можно было показать проще: слишком хорошо помнил, как незаметно когда-то потерял письменность.

7

К следующей большой туше Щёлк и Глазастая уже были взрослыми. Группа по-прежнему не колола камень ежедневно, но несколько особей уже иногда получали рабочий скол без моего участия. Валун лучше всех справлялся с тяжёлыми ударами на знакомой плите. Щёлк быстрее подбирал подходящую силу удара, а Глазастая чаще других меняла положение ядра после неудачи и потому реже превращала хорошую заготовку в бесполезный щебень.

Тушу крупного травоядного нашли после спада воды в неглубокой низине. Животное, вероятно, погибло раньше, когда грунт был мягче: одна нога глубоко ушла в высохшую теперь грязь, тело лежало неровно, а часть кожи уже была повреждена птицами и мелкими падальщиками. Запах говорил, что ждать не стоит, но мясо ещё оставалось пригодным.

На этот раз у меня не было обсидианового ножа. Я выбрал один из грубых сколов, который Щёлк получил утром, проверил край и начал с мягкого участка у задней ноги. Работа шла медленнее привычного, зато рядом почти сразу оказалось ещё два режущих камня. Глазастая работала одним, Валун взял природный обломок, найденный возле воды.

Через некоторое время край у Глазастой сломался. Она провела пальцем по оставшейся части, попробовала ещё раз, бросила бесполезный кусок и пошла не вдоль берега в поисках готового острого камня, а к лежавшим неподалёку блокам.

Я видел её боковым зрением и намеренно не вмешивался, пока Глазастая выбирала ядро меньше того, которое взял бы я, положила на плоскую опору и ударила. После первого удара отделилась только крошка, и Глазастая замерла, посмотрела на свежую отметину, повернула камень и попробовала снова. Второй удар дал толстый скол без удобного края. Третий прошёл по другой поверхности, и от ядра отделился крупный кусок с достаточно тонкой кромкой.

Глазастая подняла получившийся скол, проверила край пальцем и вернулась к туше, не бросив в мою сторону даже короткого взгляда и не ожидая следующего показа. Она сразу продолжила резать, а я едва не испортил собственную работу, потому что слишком долго следил за её руками.

Гиен мы услышали прежде, чем увидели. Первый голос пришёл со стороны открытого участка, второй ответил значительно ближе к воде. По знакомым сигналам группа быстро сбилась плотнее, матери оттащили маленьких детёнышей дальше от туши, несколько взрослых подняли палки и камни, а работающих осталось меньше.

Ещё до того, как гиены подошли близко, возле туши лежали уже отделённые крупные куски, а часть мяса молодые отнесли в сторону. У старой протоки в моём подростковом возрасте к этому моменту работа почти остановилась бы из-за нехватки хороших краёв. Теперь Щёлк получил новый возле той же плиты, где работала Глазастая, а Валун после нескольких неудач выбил пригодный кусок из тяжёлого блока.

Гиены всё равно подходили всё ближе и заставляли нас постепенно отходить от туши. Одна подошла слева, отступила после броска и почти сразу вернулась. Другая зашла сзади, где лежала часть вынесенного мяса. Третья несколько раз пробовала приблизиться к молодым. Мы двигались между ними, кричали, бросали камни и теряли время на каждом таком перемещении.

Я держал копьё одной рукой, другой помогал тащить кусок мяса, когда заметил гиену перед собой. Она остановилась достаточно близко, опустила голову и начала смещаться вправо. Я развернул наконечник в её сторону, шагнул навстречу и услышал рычание совсем не оттуда.

Пока я следил за животным перед собой, сбоку меня так резко дёрнуло за перевязь, что ноги ушли из-под тела. Череп ударился о камень, раздался сухой треск, а ремень натянулся поперёк груди. Я увидел пасть возле собственного бедра и только потом понял, что зубы сомкнулись не на мне. Гиена держала выступающую кость вместе с перевязью, мотнула головой и попыталась перехватить неудобный предмет.

Пока гиена пыталась перехватить кость, я успел подтянуть копьё обеими руками и коротко ударил наконечником, не пытаясь загнать его глубоко. Наконечник задел плечо или бок, гиена резко отпустила добычу и отскочила. Валун уже бежал к нам с палкой, за ним кричал Щёлк, и животное не стало проверять второй раз.

Когда животное отскочило, я поднялся осторожно: бедро болело от падения, но зубов на теле не было. Череп висел ниже обычного, один участок кости треснул, перевязь почти перерезало, а глубокие следы зубов пришлись как раз на ту часть, которая при ходьбе лежала возле моего бедра. Гиены продолжали подходить, и группа уже отходила, поэтому я только перехватил повреждённую перевязь, чтобы череп не потерялся, поднял копьё и двинулся вместе со всеми.

Через несколько минут группа окончательно уступила тушу. Несколько взрослых уходили с крупными кусками мяса, часть уже лежала дальше от места разделки, а Щёлк тащил длинную кость, которую не бросил даже во время отхода. Гиены получили остаток туши, но на этот раз мы не уходили почти с пустыми руками.

Позже Щёлк расколол принесённую длинную кость, положив её на плоский камень, выбрал тяжёлый ударник и несколько раз ударил по одному участку. После третьего удара пошла трещина, и Валун попытался отнять открытую половину, получил в ответ резкий сигнал и впервые за долгое время уступил без драки, потому что рядом лежала вторая часть.

Я сидел неподалёку среди разбитых костей и камней. На одних костях оставались порезы, на других – следы сильных ударов, рядом лежали обглоданные гиенами обломки. Вечером я поставил повреждённый череп перед собой и рассказал Счастью прежде всего о Глазастой: её край сломался возле туши, она сама выбрала камень, после неудачного удара повернула его и вернулась с новым сколом, не попросив меня ни о чём.

8

Спустя несколько сезонов умерла Хриплая, которая казалась старой ещё в моём детстве. После давней болезни её голос остался грубым и сиплым, одна кисть плохо сгибалась после старой травмы, а на дальних переходах она всё чаще выбирала путь короче, даже если корм там был хуже. Хриплая не позволяла отнимать у себя пищу, но редко вмешивалась в детские игры и терпела, когда малыши перебирали её шерсть, опирались на неё во время возни или устраивались слишком близко.

В последний сезон она стала заметно меньше есть. Несколько дней держалась рядом с основной группой, потом начала отставать, а однажды утром не поднялась со знакомого места. Родня подходила, трогала тело, нюхала и постепенно расходилась. К полудню рядом остались только две взрослые самки и я.

Когда остальные отошли от тела Хриплой, я решил подготовить её череп для следующего знака Счастью. Ждать, пока тело очистят падальщики, означало зависеть от того, где останутся кости и удастся ли потом найти подходящий череп. Я отделил голову, перенёс к воде и начал работу. Нож оставался у пирамидки Счастья, поэтому мягкие ткани приходилось срезать несколькими хорошими сколами, меняя их по мере затупления. Изнутри приходилось вынимать остатки мозга небольшими порциями, потом отходить к воде, промывать пальцы и возвращаться к работе. Оставить всё как есть означало сохранить запах и пищу для любого животного, которое найдёт пирамидку раньше Счастья.

После промывки я устроил небольшой костёр и долго обжигал череп над углями и у края пламени, постоянно поворачивая его, чтобы жар проходил по всей поверхности, но кость не начинала разрушаться. Время от времени я вынимал череп, счищал обугленные остатки тканей и возвращал к огню. Некоторые участки почернели, внутри перестало оставаться что-либо съедобное, а запах заметно ослабел.

Глазастая долго наблюдала за работой и один раз протянула руку к черепу; я показал привычное «не трогай», и она не стала спорить. Валун подошёл позже, понюхал кость и ушёл к еде. Окружающих интересовали запах, огонь и необычный предмет; зачем я возился с мёртвой головой столько времени, они понять не могли.

Через несколько дней группа оказалась возле сухого каменистого выступа, хорошо заметного с обычного маршрута. Дождевая вода стекала в стороне, поэтому сложенные здесь камни имели больше шансов пережить сильные ливни. Я задержался, подобрал подходящие обломки и сложил знакомую пирамидку, немного изменив верхний ряд, чтобы подготовленный череп Хриплой лежал устойчиво. Затем отошёл, проверил знак с двух направлений и вернулся к группе, снова поправив на ходу перевязь с повреждённым черепом, который когда-то оставила Счастье.

9

Первые признаки старости проявились на привычных маршрутах. Подъём, который раньше проходил без остановки, начал требовать передышки. После долгого дня кисти медленнее восстанавливались, а на холодных утренних переходах один палец некоторое время плохо сгибался. Некоторые зубы начали болеть после твёрдой пищи и заставляли жевать другой стороной.

Щёлк и Глазастая к тому времени давно стали взрослыми. Щёлк всё ещё предпочитал тяжёлую работу и по привычке выбирал ударник почти на глаз, но теперь часто попадал достаточно хорошо с первого или второго раза. Глазастая стала лучше всех в группе находить подходящую поверхность на незнакомом камне. Иногда рядом с ней сидели подростки и повторяли удары, причём я уже не имел к этому никакого отношения.

Навык всё ещё держался ненадёжно: после неудачного сезона часть группы могла уйти в другое место, хороший каменный участок становился недоступным, один способ забывался, другой упрощался до случайного разбивания. Я слишком часто видел, как полезное действие сохранялось у нескольких родственников и исчезало уже у следующего поколения, чтобы считать нынешний результат устойчивым.

Однажды я пришёл к месту разделки позже остальных и увидел возле Глазастой два свежих скола, которых утром там не было. Молодой родственник сидел рядом и повторял движения Щёлка, а Глазастая передала ему удачный ударник и дождалась следующей попытки. Я остался в стороне, пока молодой неудачно ударил, повернул камень после короткого жеста Глазастой и попробовал ещё раз; впервые за эту жизнь мне действительно нечего было им показывать.

Старые воспоминания всё чаще не совпадали с тем, что я видел вокруг. На дальнем переходе я однажды остановился возле открытой полосы и несколько минут пытался понять, почему место кажется незнакомым. Только потом вспомнил, что много жизней назад здесь была влажная ложбина с древесной полосой, вдоль которой группа могла идти почти не выходя на солнце. Теперь остались трава, редкий кустарник и сухое понижение, в котором вода задерживалась только после сильных дождей.

Вечером я рассказал об этом черепу. Счастье в моём воображении спросила, зачем мы вообще продолжаем узнавать места, если они всё равно меняются. Я показал, что иначе не нашёл бы её пирамидку. В воображаемом ответе Счастье указала на найденную мной пирамидку и на этом сочла вопрос исчерпанным.

Я раздражённо показал, что собеседница опять говорит ровно то, что удобно мне, и заставил её возразить уже так, как сам отвечать не хотел. Пальцы на одном редком жесте дважды заняли неправильное положение; я остановился, восстановил движение по памяти и повторил всю фразу сначала, не заменяя трудный участок коротким знаком. Потом рассказал о Щёлке, о детёныше, который сегодня разбил палец, о старом кормовом месте и о том, стоит ли идти к дальней каменистой гряде. На каждый вопрос придумывал несколько ответов, чтобы Счастье в моей голове не соглашалась со мной автоматически. Несколько следующих гряд не дали ничего, кроме обычных трещин и каменных осыпей, а затем поиски снова растянулись на годы.

10

К месту моей последней пирамидки группа давно не возвращалась, а первая, где я оставил обсидиановый нож, лежала ещё дальше. Я не знал, сохранился ли нож наверху, нашла ли его Счастье, растащили ли камни животные или за прошедшие десятилетия вода успела изменить даже защищённую расщелину. Проверять один и тот же знак постоянно не имело смысла: если Счастье придёт, она либо оставит ответ, либо унесёт вещь; если не придёт, мои визиты ничего не изменят.

Поэтому поиск снова состоял из привычных мелочей. Если попадалась хорошая сухая ниша, я заглядывал внутрь; необычно правильная кучка камней на выступе заставляла подойти ближе, а старый череп в защищённом месте становился поводом проверить окружающую площадку. За долгие годы большинство таких остановок заканчивалось ничем.

В тот день я шёл медленно даже для старого тела. Каменистый участок поднимался над более мягкой низиной несколькими трещиноватыми уступами. Родня двигалась ниже, где путь был проще, а я отклонился к скалам только потому, что сверху заметил несколько камней, слишком ровно лежавших друг на друге.

Сначала мне показалось, что я ошибся: издалека тени между обычными выступами не раз складывались в формы, похожие на уложенные камни. Я прошёл немного вдоль основания и посмотрел с другого угла, но камни по-прежнему оставались сложенными, а выше них темнел округлый предмет. Сердце забилось настолько часто, что пришлось остановиться не из-за возраста. Я никогда не строил здесь пирамидку; место находилось в стороне от маршрутов нынешней жизни, а форма наверху слишком хорошо совпадала с нашей системой.

Подъём был опасным даже для молодого тела: скала была разбита трещинами, отдельные блоки лежали на наклонной поверхности, между ними уходила вниз узкая глубокая расщелина. В молодости я прошёл бы участок быстрее. Сейчас я слишком хорошо помнил прежние падения и проверял каждую опору прежде, чем переносить на неё вес. Корпус держал ближе к скале и не пытался сделать широкий шаг там, где можно было подняться в два движения.

Повреждённый череп при подъёме раскачивался и мешал, поэтому я укоротил перевязь и продолжил. Снизу несколько родственников заметили моё отклонение и подали зов; я ответил обычным сигналом, что остаюсь поблизости, хотя причину подъёма всё равно не смог бы объяснить. Чем выше я поднимался, тем отчётливее становилась пирамидка. Камни её основания почти не успели уйти в осыпь, на вершине действительно лежал череп, и до площадки оставалось всего несколько длин тела.

Я проверил очередной блок рукой, убедился, что он не двигается, перенёс на него часть веса и поставил стопу выше. Когда потянулся к следующему выступу, камень под ладонью едва заметно сдвинулся. Я сразу попытался вернуть вес назад, но нижняя опора в тот же момент осела: между блоками посыпалась мелкая крошка, стопа ушла вниз, а камень из-под ладони вышел из щели и покатился по склону.

Второй рукой я успел схватиться за край, но старых пальцев не хватило, чтобы удержать весь вес. Хват сорвался, тело ударилось боком о стенку, перевернулось, ещё раз задело камень и провалилось глубже в расщелину.

Падение остановилось на наклонной площадке между стенками. Первый удар выбил воздух, другой отозвался резкой болью в ноге и спине, и несколько мгновений я не мог вдохнуть. Когда дыхание вернулось, одна нога лежала под неправильным углом, грудь болела при каждом движении, а попытка приподняться оказалась настолько мучительной, что повторять её не имело смысла. Сверху всё ещё проникал свет; пирамидка оставалась где-то над краем, всего в нескольких метрах, но добраться до неё я уже не мог.

Пытаясь найти положение, в котором грудь болела бы меньше, я повернул голову и увидел у противоположной стенки скелет гоминида. Кости ещё не выглядели древними, мелкие элементы местами сохраняли взаимное положение, а возле туловища среди сухого мусора и каменной крошки лежали тёмные спутанные остатки когда-то сплетённой сумки. Из распавшегося материала выступал чёрный край. Сначала я принял его за обычный кусок обсидиана, но затем различил форму основания, старый скол и место, где когда-то сам подправлял повреждённую кромку.

Это был мой нож, много лет назад оставленный на пирамидке рядом с обгоревшим черепом. Я посмотрел на него, затем на остатки сумки и лежавшие у стены кости, и мысль пришла сразу: это точно Счастье.

Подтянуться к скелету получилось только руками. Нога не двигалась, грудь после каждого усилия отзывалась тупой глубокой болью, но расстояние было небольшим. Я зацепился пальцами за камень, подтянул тело, потом ещё раз, пока не смог дотянуться до костей.

Череп, который Счастье когда-то положила на старую пирамидку, всё ещё висел у меня сбоку, и снимать его я уже не стал. Я подполз вплотную к другому скелету, обнял его обеими руками и больше не пытался двигаться. Дышать становилось всё труднее, и через несколько минут я умер, всё ещё прижимая её к себе.

Научное обоснование

Australopithecus afarensis и Дикика

Australopithecus afarensis известен в Восточной Африке примерно от 3,9 до 2,9 миллиона лет назад. Особенно богатые находки происходят из Хадара и Дикики в Эфиопии и из Лаэтоли в Танзании. Дикика расположена в Нижнем Аваше южнее классических местонахождений Хадара; её плиоценовые отложения относятся к той же формации Хадар.

Из Дикики происходит DIK-1-1, хорошо сохранившийся скелет ребёнка Australopithecus afarensis возрастом около 3,3 миллиона лет. Стопа и другие элементы нижней конечности DIK-1-1 подтверждают двуногое передвижение. При этом лопатка и длинные изогнутые фаланги кисти сохраняют признаки, связанные с использованием верхних конечностей при лазании. Совокупность находок A. afarensis показывает устойчивую наземную двуногость при сохранении значимых возможностей перемещения по деревьям.

Возраст и геологическая обстановка

Спорные кости DIK-55 происходят из Sidi Hakoma Member формации Хадар. Этот интервал заключён между датированными вулканическими туфами; исходная публикация ограничила возраст находок значением старше примерно 3,39 миллиона лет. В Дикике Sidi Hakoma Member включает речные, дельтовые и озёрные отложения, а вулканические туфы фиксируют неоднократное поступление пепла в активно развивавшийся Афарский рифт.

Осадочная обстановка менялась внутри самой последовательности. В районе DIK-1 дельтовая система сменялась устойчивой береговой и озёрной седиментацией в верхней части Sidi Hakoma Member и нижней части Denen Dora Member; другие участки сохраняли преимущественно речной характер. В более широком Хадаре одной из основных обстановок накопления была низкая широкая пойма крупной меандрирующей системы древнего Аваша.

Палеосреда и климат

Среднеплиоценовая Дикика не была аналогом современной крайне засушливой Афарской впадины. Изотопный анализ 210 зубов травоядных из Basal Member и Sidi Hakoma Member показал широкий спектр рационов от смешанных C3/C4 до преимущественно C4. Для Sidi Hakoma Member реконструируются открытые травянистые участки, лесистые травянистые пространства, редколесья, а местами и более закрытая древесная растительность. Относительная представленность таких местообитаний менялась со временем.

По кислородным изотопам зубной эмали условия среднего плиоцена в Дикике были влажнее, чем в соседних раннеплиоценовых и плейстоценовых интервалах. Палеопочвы Хадара также указывают на значительно более влажный, хотя сезонный климат по сравнению с современным Афаром. Высокодетальная пыльцевая последовательность Хадара фиксирует около 3,37–3,35 миллиона лет назад крупную перестройку растительности, похолодание до примерно 5 °C относительно непосредственно предшествовавшего состояния и увеличение годовых осадков примерно на 200–300 миллиметров. Положение русел, площадь пойменных и озёрных участков и соотношение открытой и древесной растительности менялись на тысячелетних и более длительных масштабах.

Кости DIK-55 и спор о раннем использовании камня

В 2010 году были описаны две кости копытных из локальности DIK-55: ребро крупного копытного и фрагмент бедренной кости молодого бовида. Авторы публикации выделили на них двенадцать повреждений и интерпретировали часть как резы острым каменным краем при удалении мягких тканей, а часть – как ударные следы, связанные с доступом к костному мозгу. Эти кости старше примерно 3,39 миллиона лет.