Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 51 страниц)

Молодые уходили, чужие приходили, и вместе с ними менялись сигналы. Наземный оставался наиболее устойчивым, вероятно потому, что связь между звуком и движением вверх была особенно очевидной. Воздушный варьировался сильнее. Со змеиным существовало несколько вариантов, однако общий принцип сохранялся: после характерного крика ближайшие особи не метались куда попало, а прежде увеличивали дистанцию и пытались определить источник угрозы.

До языка по-прежнему было невероятно далеко. Мы не могли рассказать о вчерашнем хищнике, сообщить, что утром здесь лежала змея, или предупредить группу о воде за следующим возвышением. Никто не передавал сведения о событии, которое отсутствовало здесь и сейчас, но если одна особь замечала опасность, несколько других могли начать правильное действие до того, как увидят причину сами.

Для человеческой речи это был жалкий фрагмент, но для существа, которому хищник иногда оставлял несколько секунд на решение, фрагмент оказывался весьма полезным.

Гнезда за это время тоже продолжали меняться. На одном из новых участков я обнаружил конструкцию с двумя мощными основными ветвями и системой тонких поперечных побегов, которой раньше не пользовался. Осмотрел, потом повторил на собственной ночевке и убедился, что вариант действительно удобнее.

Когда-то я хотел учить древних обезьян цивилизации, а теперь регулярно перенимал их решения. Это нравилось мне куда больше первоначального плана.

16.

Старость я распознал раньше, чем она успела стать серьезной проблемой. Сначала начал чуть медленнее подниматься после наземных сигналов; молодые уже оказывались выше, пока я еще выбирал опору. Затем стали хуже зубы, некоторые жесткие плоды приходилось оставлять другим, а после долгого лазания временами болела кисть.

Самым неприятным оказалось замедление реакции. В молодости я мог услышать тревогу, найти источник и решить, что делать. Теперь лишние секунды стали слишком дорогими.

И именно тогда крики окончательно перестали быть моей экспериментальной системой и превратились в мою защиту.

Однажды я сидел на относительно открытой ветке и ковырял мягкую кору, когда молодой самец, которого я никогда ничему лично не учил, подал воздушный сигнал. Он звучал немного иначе моего – короче и выше, – но значение я узнал сразу и, не тратя время на поиски птицы, двинулся внутрь густой кроны.

Только оказавшись под прикрытием, увидел прошедшую над верхушками тень. Молодые прижались ближе к стволам, одна мать подтянула детеныша, а большая птица сделала круг и ушла.

Я выглянул наружу и нашел глазами самца, подавшего предупреждение. Он сидел далеко на другом дереве; кажется, я даже не знал, чей он сын.

Когда-то мне приходилось самому замечать угрозу, орать и собственным примером показывать направление бегства. Теперь незнакомый молодой самец увидел опасность, сообщил о ней, а старый я послушно спрятался, даже не проверив его сначала.

Настоящее внедрение, как выяснилось, выглядело именно так: однажды ты перестаешь воспринимать собственное новшество как изобретение и просто пользуешься им.

17.

Последний сезон оказался тяжелым. Я хуже переносил дальние переходы, все чаще оставался в хвосте, а однажды утром поднялся, перенес вес на руки и почувствовал такую слабость, что снова лег.

Группа постепенно двинулась дальше. Тихая задержалась, подошла, перебрала шерсть на моем плече и некоторое время сидела рядом. Затем услышала остальных, посмотрела в их сторону и ушла следом. Я не пытался удерживать ее: в этом мире никто не мог позволить себе долго оставаться возле старика только потому, что старик хотел компании.

День я провел почти целиком в гнезде, которое сам не строил и даже не ремонтировал. Оно было старым, но удобным: толстая ветвь держала середину, боковые побеги были удачно заведены под развилку, края слегка приподняты. В первой памятной жизни подобная конструкция сэкономила бы мне годы проб, падений и ночей, проведенных с веткой, впившейся в бок.

К вечеру группа вернулась ближе. Молодые перемещались среди крон, кто-то кормился неподалеку, слышались обычные социальные звуки, и я ненадолго задремал.

Разбудил меня наземный сигнал. По голосу я не смог определить, кто именно его издал, но значение понял сразу. Вокруг зашелестели ветви: молодые ушли выше, мать подтянула детеныша, несколько особей переместились к стволам. Я попытался подняться, но тело ответило слабостью, и пришлось остаться лежать.

Самого хищника я так и не увидел. Через некоторое время движение стихло, затем несколько особей начали возвращаться, будто ничего особенного не произошло.

Я лежал на чужом удобном гнезде и слушал их, вспоминая первую жизнь, когда почти любой тревожный вопль означал лишь то, что где-то рядом случилась неизвестная неприятность. За прошедшие миллионы лет мне так и не удалось добывать огонь по желанию, сделать настоящее копье или заставить древнее горло произнести хотя бы мое собственное человеческое имя. Зато ночевочные площадки стали удобнее даже там, где я никогда не жил, а один общий крик постепенно разделился хотя бы на несколько предупреждений, позволявших иногда заранее понять, откуда именно приходит опасность.

Это было немного по человеческим меркам, но уже достаточно, чтобы молодой самец, которого я никогда не учил, мог однажды спасти старого меня от угрозы, которую я сам даже не заметил.

Где-то справа через некоторое время прозвучал змеиный сигнал. Ветки зашелестели, несколько особей отступили от одного места, а затем лес снова вернулся к обычному шуму.

Я слушал его, пока отдельные голоса постепенно не начали сливаться, а через какое-то время перестал различать и их.

Научная основа художественной реконструкции

Afropithecus turkanensis – крупный раннемиоценовый гоминоид, известный прежде всего из местонахождений Калодирр и Моруорот в хребте Лотидок, к западу от современного озера Туркана в северной Кении. Ископаемые горизонты Kalodirr Member формации Lothidok заключены между вулканическими туфами и датируются примерно 17,5–16,8 млн лет назад. В той же области существовало несколько линий ранних гоминоидов, в том числе Turkanapithecus kalakolensis и Simiolus enjiessi, поэтому Afropithecus был частью разнообразного сообщества миоценовых приматов, а не единственной крупной древесной обезьяной региона.

Материал Afropithecus включает части черепа и лицевого скелета, нижние челюсти, зубы и отдельные посткраниальные элементы. Лицо было заметно выступающим вперед и сохраняло ряд примитивных для ранних гоминоидов признаков. По сравнению с зубами и челюстями кости туловища и конечностей представлены намного хуже, поэтому точную локомоторную модель этого вида восстановить труднее, чем для Proconsul или Nacholapithecus. Наиболее осторожная реконструкция предполагает преимущественно древесный образ жизни без оснований приписывать Afropithecus специализированную брахиацию современных гиббонов или полный комплекс движений крупных человекообразных.

Одна из наиболее характерных особенностей Afropithecus turkanensis – относительно толстая зубная эмаль. Микроскопические исследования моляров подтвердили, что она была толще, чем у современных африканских человекообразных, хотя ранние оценки ее исключительной массивности впоследствии были уточнены. Толстая эмаль повышает устойчивость зубов при значительных и повторяющихся нагрузках и обычно рассматривается в связи с употреблением механически сопротивляющейся пищи. При этом она не доказывает постоянного питания орехами: жесткие или твердые ресурсы могли играть особую роль лишь в отдельные сезоны, когда более предпочтительная пища становилась менее доступной.

Изотопное исследование моляров из Калодирра позволило восстановить изменения среды почти по неделям на протяжении примерно двух с половиной лет жизни животных. Полученная картина указывает на выраженную сезонность, включая чередование влажных периодов и сухих сезонов разной продолжительности. Изотопные значения Afropithecus отличались от показателей одновременно живших наземных млекопитающих и согласуются с преимущественным кормлением в древесном ярусе. В сочетании с мощной зубной системой это поддерживает модель, при которой в неблагоприятные сезоны животные могли переходить на менее привлекательные, но более стойкие резервные ресурсы.

Калодирр представлял собой не сплошной современный дождевой лес, а мозаичную среду с древесной растительностью, более открытыми участками и небольшими извилистыми речными руслами. Растительные остатки указывают на сезонно влажные условия, а среди позвоночных известны рыбы, крокодилы и водные черепахи. Такое сочетание соответствует ландшафту, где доступность воды и кормовых деревьев менялась в течение года, а древесные приматы перемещались между участками с различной плотностью полога.

Млекопитающая фауна Лотидока была разнообразной. Здесь известны ранние жирафообразные и другие крупные растительноядные, а среди хищников – мелкий ранний кошачий Katifelis nightingalei, виверровый Kichechia savagei, неопределенные мустелоиды и более крупный амфиционид Cynelos macrodon. Эти формы не следует представлять как простые копии современных кошек, гиен или собак: многие миоценовые хищные принадлежали к ныне исчезнувшим ветвям и сочетали признаки, не имеющие точного современного аналога. Для древесного примата угрозу могли представлять как наземные хищники, так и змеи и крупные хищные птицы, хотя конкретный набор их нападений на Afropithecus ископаемая летопись не фиксирует.

Важные сведения о темпе жизни получены по детской нижней челюсти KNM-MO 26 из Моруорота. По развитию зубов первый постоянный моляр должен был прорезаться примерно в возрасте 28–44 месяцев. Этот диапазон заметно выше показателей многих мартышкообразных и перекрывается с современными шимпанзе. Afropithecus, следовательно, мог обладать сравнительно медленным жизненным циклом с длительным периодом роста и зависимости молодых. Такая продолжительность детства создает больше времени для социального обучения, хотя конкретные способы обучения у самого вида неизвестны.

Ископаемые остатки не позволяют восстановить размер группы Afropithecus, структуру родства, число взрослых самцов и самок, характер брачных отношений, систему доминирования или конкретные формы заботы о детенышах. Сравнительная приматология показывает, что даже близкие современные виды способны резко различаться по социальной организации, поэтому переносить на Afropithecus устройство группы шимпанзе, горилл или какой-либо мартышки напрямую нельзя. Можно лишь учитывать общую для многих приматов роль длительного контакта с матерью и сородичами, наблюдения за их действиями и постепенного приобретения навыков в молодом возрасте.

Тревожная коммуникация современных приматов дает особенно полезный сравнительный материал. У верветок акустически различимые сигналы связаны с разными категориями опасности, в том числе с наземными хищниками, змеями и угрозой сверху, а получатели выбирают различные реакции в зависимости от услышанного сигнала. Подобные системы не являются человеческим языком: они не позволяют свободно сообщать о произвольных предметах и событиях, но способны передавать информацию, влияющую на немедленное поведение получателя.

Исследования других обезьян показывают, что связь между тревожным сигналом и конкретной угрозой может включать обучение. Молодые особи способны уточнять область применения сигналов по реакции старших, а у некоторых видов экспериментально показано социальное усвоение отношения к незнакомому потенциальному хищнику после наблюдения за реакцией сородича. Разные популяции одного вида могут также различаться в использовании и сочетании тревожных звуков в зависимости от местного набора хищников. При этом голосовое обучение нечеловеческих приматов значительно ограниченнее человеческой речи: гибкость чаще относится к контексту применения уже существующих типов сигналов, чем к свободному созданию принципиально новых звуковых форм.

Древесные места отдыха относятся к той области поведения, которая почти не сохраняется в ископаемой летописи. Современные большие человекообразные строят гнезда или постели из ветвей и листьев; у орангутанов и шимпанзе молодые начинают практиковаться задолго до полной независимости и постепенно совершенствуют приемы, наблюдая за взрослыми. Выбор ветвей, последовательность действий и устройство несущей основы могут требовать длительного освоения. Когда именно подобное гнездостроение возникло в эволюции гоминоидов, неизвестно, поэтому наличие конкретной традиции у Afropithecus остается открытым вопросом.

Калодиррские данные фиксируют ежегодные сухие периоды, во время которых часть растительности высыхала, а доступность пищи и воды менялась. Такие условия допускают природные возгорания, однако никаких свидетельств контролируемого использования или получения огня Afropithecus не существует. Надежные археологические данные об обращении гоминин с огнем относятся к эпохам на многие миллионы лет более поздним, чем Лотидок раннего миоцена.

В целом Afropithecus turkanensis лучше всего характеризуется сочетанием крупного раннемиоценового гоминоида, преимущественно древесной экологии, относительно толстой эмали, выраженной сезонности среды и сравнительно медленного развития молодых. Значительно хуже известны его точная локомоция, социальная организация, голосовой репертуар и способы устройства ночлега. В этих областях современные приматы позволяют определить диапазон биологически возможных вариантов, но не восстановить конкретное поведение исчезнувшего вида.

Основные научные опоры: Kelley & Smith (2003) – развитие зубов и темпы роста Afropithecus из Моруорота; исследования микроструктуры и толщины эмали Afropithecus; изотопная реконструкция сезонности и древесного кормления из Калодирра (PNAS, 2022); Adrian, Werdelin & Grossman (2018) – хищные млекопитающие и палеосреда Лотидока; Grossman & Solounias (2014) – жирафообразные Лотидока; сравнительные исследования тревожных сигналов, социального обучения и гнездостроения у современных приматов.

Глава 3 Камни

Глава 3. «Камни»

Вид: Afropithecus turkanensis

Время: около 17,3 миллиона лет назад, ранний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной северной Кении, Моруорот, хребет Лотидок

1

Первое, что я узнал об этой жизни после матери, молока и неизбежной шерсти перед глазами, был крик.

Мне тогда едва хватало сил самостоятельно переползти с одного бока материнского живота на другой, поэтому большую часть мира я по-прежнему изучал в качестве пассажира. Мать перебиралась по толстым ветвям, я цеплялся за нее всеми доступными конечностями и старался не вспоминать, сколько раз за предыдущие жизни подобные поездки заканчивались падением, болезнью или чем-нибудь еще столь же окончательным.

Крик пришел снизу и слева: короткий, резкий, дважды повторенный почти без промежутка.

Мать остановилась так резко, что я ткнулся мордой ей в грудь, подняла голову и тут же двинулась к стволу, забираясь выше. Следом рванула ее взрослая дочь с маленьким детенышем на животе, а два молодых самца, возившихся неподалеку, бросили недоеденные плоды и полезли следом. Никто не метался, не пытался сначала разобраться, откуда опасность и какого она рода. Родня услышала звук и почти одновременно сделала одно и то же.

У меня внутри что-то неприятно дернулось. Я этот крик знал.

Не сам звук до мельчайших оттенков – мой прежний рот выдавал его иначе, да и голос того, кто сейчас поднял тревогу, был ниже. Но ритм, обстоятельства и реакция окружающих были слишком знакомыми.

Только когда мать забралась на толстую развилку и остановилась, я сумел посмотреть вниз.

Между деревьями двигалась большая хищная тварь. Ростом в спине она, пожалуй, была бы примерно с очень крупную овчарку, но сложена тяжелее: широкий перед, толстая шея, вытянутая морда и корпус, который при ходьбе чуть переваливался из стороны в сторону. Собакой зверь не был, медведем тем более, однако человеческая память настойчиво пыталась собрать его именно из этих двух деталей – собачьей головы и чего-то медвежьего в плечах. Шкура казалась буро-серой, хвост держался низко, а интерес к нам был достаточно очевиден, чтобы отложить систематику до другого случая.

Зверь прошел под деревом, остановился возле упавшей пищи, поднял голову и некоторое время смотрел вверх. Мать прижала меня к себе плотнее. Старшая сестра – я довольно быстро решил считать ее именно сестрой, хотя человеческая схема родства здесь неизбежно оставалась приблизительной, – тоже подобрала своего детеныша поближе к груди.

Хищник ушел и мы постепенно вернулись вниз.

А я еще долго сидел на матери и пытался решить, что именно только что услышал.

В предыдущей показанной жизни я потратил годы на то, чтобы один определенный крик начал означать опасность снизу. Потом умер. Между той жизнью и этой были другие, много других, и часть из них я уже помнил хуже, чем вчерашний день. В одних группах похожие сигналы существовали, в других исчезали, в третьих использовались так, что я не мог понять, видел перед собой дальнего потомка собственной затеи или совершенно независимое решение.

Но сейчас результат был передо мной: кто-то увидел угрозу, крикнул, а мать полезла выше раньше, чем сама увидела хищника.

Я был слишком мал, чтобы улыбнуться по-человечески, а здешняя морда все равно не очень подходила для тонкой мимики.

Поэтому просто крепче вцепился в шерсть и решил пока не радоваться.

Опыт подсказывал, что именно после этого обычно начинались подробности.

2

Подробности обнаружились довольно быстро.

Наземный крик здесь действительно работал. Не идеально, но достаточно хорошо, чтобы молодые и взрослые реагировали на него еще до того, как сами замечали угрозу. Я слышал несколько вариантов от разных родственников, и все они сохраняли знакомый короткий ритм. Один старый самец с разорванным левым ухом выдавал звук хрипло и почти без второй части, сестра матери – тоньше и быстрее, однако общий смысл родня различала.

С воздушной опасностью царил привычный бардак.

Большая птица с широкими крыльями однажды прошла над деревьями так низко, что ее тень на мгновение закрыла солнце, и молодая мать возле нас пронзительно закричала. Часть родни нырнула глубже в крону, один подросток полез выше, двое вообще сначала уставились на крикунью. На следующий день очень похожий звук раздался во время драки из-за кормового места.

Отдельного предупреждения о змеях я не нашел вовсе. Когда длинная серая тварь толщиной с человеческое предплечье растянулась вдоль ветви и одна из молодых самок едва не поставила на нее ладонь, та шарахнулась назад и завопила тем же голосом, каким прежде орала, когда старшая сестра отняла у нее еду. Остальные поняли, что что-то произошло, начали смотреть вокруг и только затем обнаружили змею.

Получалось, от той красивой системы из трех сигналов, которую я когда-то с таким трудом собирал, здесь имелся в лучшем случае один надежный кусок.

Раньше это разозлило бы меня, а сейчас скорее заинтересовало.

Я слишком долго прожил внутри этого мира, чтобы воспринимать культуру как аккуратную стопку кирпичей, в которую каждое поколение обязательно кладет новый сверху. Какое-нибудь удачное действие могло распространиться на несколько групп, потом исчезнуть в одной, измениться в другой, случайно возникнуть снова в третьей. Один молодой самец уходил к чужим и уносил привычку с собой; другой погибал до того, как кто-нибудь успевал ее перенять. Десяток лет плохой пищи мог сделать прежде бесполезный навык ценным, а потом климат менялся, и навык снова становился никому не нужен.

Миллионы лет не представляли собой лестницу. Скорее огромное болото, в котором что-то медленно продвигалось вперед, потом вязло, уходило в сторону и иногда каким-то чудом выбиралось немного дальше. Меня это даже как-то успокаивало.

Если бы каждый мой удачный эксперимент сохранялся навсегда, к этому моменту по деревьям уже должны были бегать обезьяны с пожарной службой, строительными нормами и словарем из трех тысяч слов.

Пока они умели немного лучше предупреждать о том, что снизу идет желающий их сожрать родственник собаки, и я был готов считать это неплохим результатом.

3

Гнезда я заметил значительно позже, и именно эта задержка сказала о них больше, чем внимательный осмотр.

Мать укладывала меня на ночевку, поправляла под собой несколько веток, иногда добавляла свежую листву, и все это воспринималось совершенно естественно. Только однажды, уже подросшим, я устроился на плохо собранной площадке, где толстый сучок упирался точно между ребер, долго ворочался, потом раздраженно выдернул его и переложил основание. После этого замер.

Когда-то в первой памятной жизни я месяцами учился делать так, чтобы ночевка не разваливалась под собственным весом. Несколько согнутых ветвей казались достижением, достойным если не памятника, то хотя бы уважения.

Сейчас я лежал на готовой конструкции и был недоволен качеством матраса.

Сами нынешние родственники отличались от тех первых проконсулов заметнее, чем гнезда. Пока я был маленьким, это ощущалось прежде всего через мать: тело подо мной было массивнее, движения по тонким ветвям осторожнее, вес сильнее прогибал опору. Позже, когда начал лазать самостоятельно, разница стала еще очевиднее.

В первой жизни я забирался на ветви, которые теперь проверял бы дважды. Не потому, что нынешнее тело было неуклюжим; по деревьям оно двигалось уверенно и куда естественнее человека. Просто масса была другой, и крона отвечала на нее иначе. Однажды я полез за ярко-желтыми ягодами к самому краю, вслед за мной потащился младший родственник, и ветка под нами медленно опустилась почти на полметра. Я сразу попятился к стволу.

У проконсулов из первой жизни на такой опоре мы, пожалуй, еще смогли бы устроить драку. Здесь хватило двоих, чтобы дерево начало намекать на последствия.

Отличались и лица. Крупные взрослые самцы нынешней родни казались тяжелее в морде, челюсти сильнее выступали вперед, зубы производили куда более внушительное впечатление. Особенно один – здоровенный взрослый с массивной надбровной областью и старой припухлостью на лбу, словно когда-то получил туда чем-то тяжелым и с тех пор решил сделать травму частью личности.

Его я позже назвал Бугром. На его фоне первый мой знакомый по имени Дебил из жизни проконсула выглядел почти утонченно.

4

Мать я назвал Щербатой не сразу. В первые годы она вообще казалась мне одним из самых надежных существ вокруг. Уже немолодая, она реже молодых самок лезла напрямик, почти никогда не доверяла первой попавшейся ветви и знала обходы между деревьями, которые экономили силы без лишнего риска. Несколько раз я, уже достаточно большой для самостоятельного передвижения, пытался выбрать более короткий путь, после чего обнаруживал перед собой разрыв между кронами или слишком тонкую опору, а мать спокойно проходила в стороне и смотрела на меня так, словно заранее знала результат.

По человеческим меркам я обладал знаниями, накопленными цивилизацией за тысячи лет. По вопросу «как безопасно добраться с этого дерева на соседнее» старая обезьяна регулярно была умнее. Ее поврежденный зуб я заметил во время кормления. Мы нашли дерево с небольшими красноватыми плодами, внешне напоминавшими очень мелкие груши, только кожура была толще, мякоть волокнистее и пахла одновременно медом и чем-то травянистым. Мать откусила один, повернула во рту и стала жевать только правой стороной.

Когда она раскрыла пасть шире, я увидел пробел среди крупных зубов и обломанный край соседнего. После этого начал замечать и другие признаки: жесткую кожицу она разрывала дольше, сухие семена иногда выплевывала, а особенно твердую пищу пережевывала осторожно. Так и появилась Щербатая.

Имя было грубым, но я вообще редко давал мысленные прозвища из уважения к эстетике. В первой жизни у меня были Рваный, Жирная, Мелкая и Дебил; нынешней матери еще повезло.

Вторым постоянным бедствием моего детства стал Лапа, сын самки, которая держалась рядом со Щербатой настолько часто, что я считал его чем-то вроде младшего кузена.

Лапа был младше меня и обладал патологическим интересом ко всему, что можно взять. Другие дети могли долго возиться друг с другом, гоняться по ветвям или пытаться стащить еду у матерей. Этот подбирал предметы. Сухую палочку он вертел в пальцах, кусок коры расковыривал ногтем, гладкий камешек с берега мог пронести довольно далеко, прежде чем бросить ради нового. Один раз нашел пустую скорлупу размером с половину ладони и носился с ней почти весь день, хотя внутри давно ничего не было.

Сначала я считал это просто очередной индивидуальной странностью. Потом понял, что странности вообще полезно запоминать. Именно из них иногда получались самые интересные вещи.

Бугор, наоборот, ничем интеллектуально занимательным не отличался. Он был крупнее меня, старше, сильнее и прекрасно пользовался каждым из этих преимуществ. Если хороший кусок пищи находился у более слабого родственника, Бугор мог подойти и забрать его без сложной дипломатии. Лучшее место на широкой ветке тоже обычно становилось его, если только там не сидела взрослая самка, с которой он по каким-то собственным причинам не хотел связываться. Он не был бессмысленно агрессивным. В столкновениях с чужой группой Бугор вставал впереди, при появлении крупного хищника мог задержаться ниже остальных и шуметь, пока матери уходили выше. Просто общественная собственность в его представлении заканчивалась там, где начинались его руки.

Как выяснилось позже, я зря надеялся, что каменная технология окажется вне сферы его экономических интересов.

5

Сами камни я к тому времени успел возненавидеть.

В первой памятной жизни они казались мне очевидной дорогой в будущее. Стоило расколоть подходящий булыжник, получить острый край – и дальше человеческая история почти сама выстраивалась в голове: резать, скоблить, обрабатывать дерево, потом мясо, шкуры, наконечники, нормальные орудия.

Разумеется, ничего само не выстраивалось.

За последующие жизни я пытался возвращаться к этому десятки раз. Постепенно научился хотя бы не бить куда попало. Знал, что камень должен ломаться подходящим образом, что край и угол удара имеют значение, что слишком мягкая порода дает крошево, а слишком неудобная форма делает половину человеческого знания бесполезной.

Нынешние руки тоже не были человеческими, поэтому красивое движение каменщика из учебного фильма приходилось забывать. Я устраивался устойчивее, иногда придерживал заготовку стопой или второй рукой, работал всем корпусом и старался не рассчитывать на тонкий контроль кисти там, где тело его не обещало.

Однажды мне действительно повезло. От серого камня отлетел довольно плоский кусок с тонким режущим краем. Я поднял его, осторожно провел пальцем вдоль кромки и почувствовал знакомое удовлетворение.

Несколько миллионов лет назад в первой жизни я, наверное, решил бы, что только что открыл палеолит.

Теперь просто нашел толстый волокнистый стебель и попробовал его надрезать. Работало, на мое удивление. Не как стальной нож, конечно, но значительно лучше ногтя. Я поскоблил кору, срезал несколько тонких волокон, потом принялся за палку и за несколько минут сделал то, на что зубами ушло бы куда больше времени.

Лапа появился почти сразу. Он всегда появлялся, если я делал что-нибудь странное. Младший родственник сел рядом, долго следил за движением руки, потом протянул свою. Я отдал ему отщеп тупым концом вперед. Лапа перевернул камень, ухватился ближе к острому краю, и мне пришлось хлопнуть его по пальцам, прежде чем эксперимент превратился в первую производственную травму.

Он отдернул руку, посмотрел на меня с обидой, снова взял камень, пару раз поскреб им ветку и довольно быстро потерял интерес.

Через несколько дней отщеп вообще исчез. Никто его не искал и я тоже не стал. Обезьяны, среди которых я затесался, попадали регулярно. Кого-то съедали, другие получали травмы и падали, третьи переходили в другие группы или просто терялись.

За прошлые жизни я достаточно раз убеждался, что «этим можно что-нибудь разрезать» – прекрасная причина для современного человека держать нож, но совершенно недостаточная для обезьяны, которая большую часть необходимого уже делает зубами, ногтями и руками.

Очередной каменный век продержался примерно три дня. Я даже не расстроился. Прогрессорство постепенно воспитывало во мне терпение примерно тем же методом, каким море делает гальку круглой: бесконечно бьет одним и тем же местом.

6

Настоящая причина заняться камнями появилась не из человеческих знаний, а из голода.

Сначала прекратились частые короткие дожди. Небольшой поток, возле которого мы регулярно кормились, сузился, мутная вода ушла глубже между берегами, а мягкие растения вдоль него начали желтеть. Деревья еще стояли зелеными, но привычные сочные плоды появлялись реже, и приходилось дальше ходить между кормовыми участками.

В такие периоды родня становилась менее привередливой. Мы чаще ковыряли кору, выискивали насекомых, жевали жесткие молодые побеги, ели семена, которые во влажное время оставили бы лежать. Тогда в рацион вошли штуки, которые я быстро прозвал каменными орехами.

На настоящий грецкий орех они были похожи довольно условно. Внешне скорее напоминали большую овальную сливу длиной примерно с два моих пальца, серо-зеленую, а после созревания местами буреющую. Под кожицей лежал тонкий терпкий слой волокон, от которого вязало рот, зато внутри скрывалась твердая деревянистая оболочка. Если ее удавалось раскусить, обнаруживались несколько светлых плотных долей – маслянистых, чуть сладковатых и очень сытных.

По ощущениям получалось что-то между макадамией и недозрелым грецким орехом, если оба специально вывести с целью испортить жизнь потребителю.

Молодые взрослые с крепкими зубами справлялись.

Первый раз я сжал орех коренными зубами, надавил, услышал хруст и почувствовал, как скорлупа треснула. Пришлось повозиться языком, чтобы не проглотить осколок, но содержимое того стоило.

Щербатая взяла другой, повертела, прикусила правой стороной челюсти.

Потом сместила ближе к передним зубам, снова надавила и замерла. Я видел, как напряглись мышцы вокруг челюсти.

Она выпустила орех, облизнула десну и несколько секунд смотрела на добычу.

Потом подняла и попробовала еще раз. В конце концов бросила. Через час нашла еще один и повторила почти тот же процесс.

Тогда меня это уже задело.

В детстве Щербатая могла несколько часов таскать меня на себе, находить корм, пока я только мешался под животом, и временами буквально заталкивать еду в рот существу, которое внутри считало себя взрослым мужчиной XXI века.