Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 51 страниц)

8

Левая нога заживала медленно, но постепенно становилось понятно, что кость хотя бы не собирается убивать меня сама. Отёк уменьшился, боль в покое стала слабее, а через несколько недель я осторожно поставил стопу на землю и перенёс часть веса.

Слишком хотелось сразу попробовать пройти, поэтому пришлось заставить себя сесть обратно. После прежних травм я уже знал, как легко испортить недели заживления одной попыткой доказать собственному телу, что оно обязано восстановиться быстрее.

Правую ногу к этому времени начинало распирать.

Поначалу я не видел в этом ничего особенно тревожного. Раны были глубокими, края воспалились ещё в первые дни, а постоянное движение мешало коже нормально закрываться. Я продолжал промывать их и подбирал местные растения, пользуясь опытом прошлых жизней, который за миллионы лет превратился в странную аптечку без названий и дозировок.

Я помнил, какие листья обезьяны выбирали при проблемах с кишечником, чем некоторые натирали повреждённую кожу, после чего вокруг раны становилось меньше насекомых и какие растения, наоборот, только усиливали раздражение. Часть наблюдений неизбежно была случайной, поэтому доверял я лишь тому, что многократно повторялось в разных местах и телах.

Остров здесь снова мешал. Растения менялись вместе с ним, а между разными рождениями успевали исчезнуть даже некоторые из тех, которые я когда-то здесь пробовал. Один вид листьев внешне напоминал знакомый, но после нанесения на край раны кожа начала раздражаться сильнее, и я сразу всё смыл. Другое растение пахло резко и действительно отпугивало насекомых, поэтому продолжало приносить хотя бы эту пользу, хотя само воспаление не уменьшалось. Сухая периодически жевала третий вид при проблемах с пищеварением; я осторожно попробовал небольшое количество и никакого заметного эффекта не получил.

Левая нога тем временем всё ещё плохо держала вес. Я мог сделать несколько шагов, разгружая её руками, но быстро уставал, а правая рана продолжала воспаляться. Сначала усилился отёк, затем из самой глубокой борозды появилась мутная жидкость, кожа вокруг стала горячее, а однажды утром я снял растительный материал и почувствовал запах, который слишком хорошо помнил по прежним жизням.

После этого я уже не пытался убедить себя, что всё идёт нормально.

Через несколько дней жар начал приходить волнами, аппетит пропадал, ткани вокруг самой глубокой раны местами темнели. Левая нога при этом понемногу крепла, и от этого происходящее казалось ещё нелепее: травма, которую я с первого дня считал главной, постепенно отступала, тогда как несколько когтевых борозд на другой ноге собирались закончить жизнь вместо неё.

Мысль об ампутации возникла вечером, когда я долго осматривал распухшую конечность и вспоминал всё, что знал о человеческой хирургии. Каменным краем ткань разрезать можно, однако после этого придётся остановить кровь, сохранить рану хотя бы относительно чистой и пережить последствия операции без нормальной помощи. Воспаление уже поднялось значительно выше первоначальных царапин, поэтому искать подходящий камень я даже не стал.

На следующий день привычка Лохматого совать руки к чужой еде наконец закончилась так, как давно должна была закончиться. Взрослый самец перехватил его кисть, молодой рванул руку назад и распорол ладонь о сломанный сучок. Повреждение не выглядело опасным, но порез получился достаточно глубоким, чтобы Лохматый сразу начал вылизывать его и перестал нормально опираться на эту руку.

Когда он уселся неподалёку, я знакомым жестом попросил дать кисть. Молодой позволил прикоснуться только после нескольких повторений, зато потом терпел достаточно долго, чтобы я промыл порез, убрал видимую грязь и нанёс немного того резкопахнущего растения, которое хотя бы не раздражало кожу и мешало насекомым садиться на повреждение.

Хриплая всё это время сидела рядом и следила за моими руками. На собственной ноге я проделывал перед ней то же самое уже много дней.

9

Первые два дня после ранения Лохматого ничего необычного не произошло. Молодой сам вылизывал кисть, осторожнее пользовался рукой и несколько раз отталкивал Белого, который пытался рассмотреть порез слишком близко.

Хриплая впервые вмешалась во время обычного груминга. Перебирая шерсть на предплечье Лохматого, она дошла до кисти, задержалась возле повреждения и стала очищать кожу вокруг. Молодой сначала отдёрнул руку, но позже снова позволил ей продолжить.

Пока это ничем не отличалось от обычного ухода за шерстью возле неудобного места, поэтому я просто наблюдал.

На следующий день Хриплая подошла ко мне, когда я менял растительный материал на собственной ноге. Она понюхала разжёванную массу, коснулась пальцами влажного края, потом вытерла руку о ветку и ушла. Позже повторила почти то же, только дольше разглядывала листья.

Через два дня во время груминга Лохматого она взяла один из лежавших рядом резкопахнущих листьев, пожевала и коснулась влажной массой повреждённой кисти. Молодой мгновенно выдернул руку и ударил её по плечу, на что Хриплая ответила оскалом. Белый шарахнулся в сторону, а я впервые за несколько тяжёлых дней едва не рассмеялся.

Попытка на этом не закончилась. Позже Хриплая снова добралась до раны во время груминга; молодой уже не ударил её, а спустя ещё несколько дней сам начал протягивать повреждённую кисть, когда садился рядом.

Я старался не вмешиваться. Хриплая не понимала ни инфекции, ни действия растения и никак не могла знать, почему именно эти листья я выбирал среди остальных. Она просто много раз видела одну последовательность возле повреждённой ткани и теперь начала воспроизводить её на другом члене группы.

Белый наблюдал за этим так же, как за всем остальным: один день мог просидеть рядом почти всё время, на следующий полностью переключался на камни или сверстников. Поэтому я обратил внимание, когда он нашёл несколько резкопахнущих листьев возле моего места, сорвал один и некоторое время таскал его с собой.

Сначала подросток просто жевал край и размахивал листом, так что очередное копирование вполне могло закончиться обычной бессмыслицей. Потом Белый подошёл к Лохматому в тот момент, когда тот протягивал кисть Хриплой, посмотрел на повреждение и положил лист возле самки.

К самой ране он не полез и через минуту вообще отвлёкся. Позже Хриплая подобрала оставленный лист и воспользовалась им во время следующего груминга.

Этого раза мне уже хватило, чтобы перестать считать выбор предмета совершенно случайным. Белый мог не понимать назначения растения даже на обезьяньем уровне, который я способен был бы распознать, но явно начал связывать конкретный лист с действиями возле повреждённой кисти.

Моё состояние к этому времени ухудшалось быстрее, чем заживала рука Лохматого. Жар становился сильнее, идти за группой почти перестал, хотя сломанная нога уже позволяла опираться. Хриплая продолжала приносить пищу и раздражалась, когда я оставлял её нетронутой.

Однажды она положила мне в руку особенно мягкий плод. Я вернул его и показал на Лохматого, однако самка решила, что нужно предложить ещё раз, и подвинула еду обратно. После нескольких повторений Хриплая всё-таки подошла к молодому, уселась рядом и начала есть сама, но через некоторое время позволила ему взять небольшой кусок. Для первого случая, когда привычное деление пищей со мной удалось направить на другого взрослого, большего ждать было нельзя.

10

Последние дни я почти не уходил с одной широкой развилки, до которой ещё мог подняться, если Лохматый сидел рядом и позволял хвататься за его плечо. Помогал ли он намеренно или просто перестал возражать против моих рук, определить было невозможно, но в таком состоянии разница уже мало что меняла.

Хриплая ночевала неподалёку чаще обычного и время от времени подходила заниматься грумингом. Сухая оставалась выше вместе с основной группой, Белый появлялся рядом, потом снова исчезал среди молодых, а между листьями над ними оставался небольшой просвет ночного неба.

Когда-то именно оно помогало мне различать далёкие части мира, а теперь старые островные жизни вспоминались уже без всяких попыток определить координаты. Я видел этот край в разные времена и разных телах: более лёгких, сильнее привязанных к ветвям, немного иначе державших корпус. Видел другие берега и кормовые деревья, давно исчезнувшие вместе с группами, для которых они составляли весь известный мир.

Между моими рождениями менялось не только тело.

Большого медведя в прежних ясных воспоминаниях не было. Не встречались и некоторые другие животные, которые теперь попадались вокруг группы. Что бы ни отделяло этот остров от материка, преграда перестала быть абсолютной, и местный мир, достаточно долго развивавшийся отдельно, снова начинал смешиваться с внешним.

Я не знал, насколько быстро всё изменится. Возможно, новые звери ещё долго останутся редкостью; возможно, через несколько сотен следующих жизней остров будет выглядеть совсем иначе. Времени у меня было достаточно, чтобы когда-нибудь проверить.

Сейчас гораздо интереснее было смотреть на Хриплую и Лохматого.

Порез на кисти молодого почти закрылся, но во время груминга он по старой привычке всё равно протянул руку. Белый, возившийся возле оставленных листьев, выбрал один из резкопахнущих, немного пожевал край, бросил, затем взял другой и спустился к Хриплой.

С первого раза самка не обратила внимания, поэтому подросток приблизился и протянул лист ещё раз. Хриплая взяла его, разжевала и провела влажной массой по коже возле почти зажившего пореза.

Белый сидел рядом и следил за её руками.

Никто из них больше не смотрел на меня, и именно это радовало сильнее всего. Мне не требовалось подавать жест, указывать на лист или подтягивать чужую кисть в нужное место: действие продолжалось между ними, пока я просто лежал рядом.

Жар к вечеру поднялся сильнее прежнего. Озноб давно прошёл, вместо него появилась тяжёлая слабость, при которой даже голова казалась слишком большой для шеи. Хриплая ещё некоторое время перебирала шерсть возле плеча, затем устроилась рядом, а я смотрел сквозь листья на постепенно темнеющее небо и чувствовал, как окружающие звуки становятся всё менее различимыми.

Боли к этому времени почти не осталось, или мозг просто перестал нормально её обрабатывать. Дышать приходилось чаще, сердце временами принималось колотиться без всякой причины, затем снова успокаивалось. Хриплая несколько раз касалась меня рукой, однако ответить уже не получилось.

Я знал эту часть слишком хорошо.

За миллионы лет смерть успела прийти ко мне от хищников, болезней, падений, голода, травм и ещё десятков причин, которые давно смешались в памяти. Иногда она была быстрой, иногда приходилось ждать, но неопределённости в самом результате не оставалось уже очень давно.

Мутный свет в глазах наконец потух и я с огромным облегчением привычно умер. Уж от чего-чего моя карма меня избавила совершенно, так это от страха смерти.

Научная основа

Oreopithecus bambolii и строение его тела

Oreopithecus bambolii относится к наиболее полно представленным ископаемым человекообразным позднего миоцена. Помимо многочисленных зубов и челюстей, известен знаменитый частичный скелет IGF 11778 и другой посткраниальный материал, позволяющий сравнительно подробно восстанавливать строение туловища и конечностей.

Возраст находок Oreopithecus в Тоскано-Сардинской палеобиопровинции охватывает приблизительно 8,3–6,7 млн лет назад. Оценки массы наиболее полного скелета находятся примерно в районе тридцати с небольшим килограммов.

Особенно много споров вызывала его локомоция. Ранние исследования предполагали значительную роль двуногих поз и даже сравнительно развитого двуногого передвижения. Более поздний повторный анализ таза и поясничного отдела существенно ослабил эту интерпретацию. У Oreopithecus не обнаруживается полного комплекса тазовых особенностей, характерных для эффективной гомининной двуногости, поэтому изображать его непосредственным функциональным аналогом ранних двуногих гоминин было бы неверно.

При этом его тело действительно отличалось от более ранних миоценовых гоминоидов. Сочетание особенностей туловища, длинных верхних конечностей, кисти, таза и стопы указывает на своеобразную локомоторную специализацию. Поэтому разница, которую герой замечает при сравнении тел, разделённых огромными промежутками времени, не требует превращать Oreopithecus в «почти человека»: достаточно естественных различий между разными миоценовыми гоминоидами.

Островная среда

Баччинелло в позднем миоцене входило в Тоскано-Сардинскую островную палеобиопровинцию. Палеоботанические исследования показывают влажный, преимущественно лесной ландшафт с плохо дренированными низинами, водными участками, богатым подлеском, папоротниками, кустарниками и различными древесными формами.

Такой ландшафт существенно отличался от современной сухой средиземноморской Тосканы. Для древесного и преимущественно растительноядного гоминоида он мог предоставлять значительные пищевые ресурсы, причём состав доступных плодов, листьев, побегов и другой растительной пищи менялся по сезонам и между участками леса.

Поэтому постоянный тяжёлый дефицит пищи для конкретной группы не является необходимым условием реконструкции. В богатой кормом среде дорогостоящие действия, рассчитанные на получение пищи только через недели или месяцы, действительно могли не давать животному немедленного преимущества перед обычным поиском уже имеющихся ресурсов.

Редкая животная пища

Прямых свидетельств того, что Oreopithecus bambolii регулярно ел позвоночных, разорял птичьи гнёзда, употреблял дождевых червей или питался падалью, нет. Такие эпизоды в художественной части относятся к сравнительной реконструкции поведения, а не к установленным особенностям этого вида.

У современных приматов животная пища может появляться в рационе эпизодически и не превращать вид в специализированного мясоеда: употребляются беспозвоночные, яйца и птенцы, а у некоторых человекообразных известны поедание мелких позвоночных и редкое использование свежей падали. Поэтому единичная проба подобной пищи находится в пределах поведенчески допустимой реконструкции, однако не даёт оснований изображать Oreopithecus систематическим охотником или падальщиком.

В описанной группе растительная пища остаётся основой рациона, а животные объекты появляются как редкие и случайные возможности. Это различие важно: отдельный эпизод поедания птенца, грызуна, червей или куска свежего мяса не равен устойчивому переходу к мясоедению.

Островная фауна и её изменение

Тоскано-Сардинская палеобиопровинция долго существовала в значительной изоляции от материковой Европы. Это привело к формированию необычной эндемичной фауны, включавшей своеобразных копытных, свинообразных, грызунов и других млекопитающих.

Фаунистическая последовательность Баччинелло показывает, что степень изоляции менялась. Более поздний комплекс V2 содержит формы, отсутствовавшие в предыдущем островном сообществе, что интерпретируется как результат временного восстановления связи с европейским материком или существенного облегчения миграции животных.

Поэтому сама идея нескольких рождений героя на одной островной территории, между которыми состав фауны заметно меняется, соответствует реальной динамике этой экосистемы. При человеческой памяти, сохраняющей информацию между воплощениями, такие изменения были бы значительно легче заметить, чем обычному животному, живущему несколько десятилетий.

Indarctos anthracitis

В позднем фаунистическом комплексе островной области присутствует медведь Indarctos anthracitis. Его появление рассматривается как часть обновления островной фауны новыми иммигрантами.

При этом ископаемые остатки не позволяют восстановить конкретную встречу Indarctos с Oreopithecus, частоту охоты на приматов или точные способы лазания. Палеонтология подтверждает сосуществование соответствующих форм в одной палеобиогеографической системе, но конкретное поведение в столкновении приходится реконструировать сравнительным методом.

Современные медведи демонстрируют значительную изменчивость способности лазать. Она зависит от вида, размеров, возраста и конкретного строения дерева. Поэтому подъём крупного зверя по толстому стволу и основным ответвлениям не требует превращать его в специализированного древесного хищника. Для описанной сцены достаточно, чтобы отдельная особь могла подняться вслед за обезьянами на ту часть дерева, которая выдерживает её массу.

Противохищническое поведение

Животным не требуется полностью отсутствующий страх хищников, чтобы допустить ошибку при столкновении с новым типом угрозы. Противохищническое поведение складывается из врождённых реакций, индивидуального опыта и социального обучения.

В изолированной экосистеме с необычно бедным набором крупных наземных хищников местные приматы могли иметь достаточные общие реакции на опасность – настороженность, крики, движение к дереву, коллективную демонстрацию – и при этом не обладать большим опытом взаимодействия именно с крупным медведем.

Поэтому группа в художественной части не изображена лишённой осторожности. Она пытается применить уже привычную и ранее работавшую последовательность: напугать крупного зверя коллективным шумом и бросками, а при неудаче уйти наверх. Ошибка заключается только в оценке того, насколько надёжно дерево защищает от нового противника.

Социальная помощь у человекообразных

У современных человекообразных известны разнообразные формы внимания к травмированным сородичам. Шимпанзе могут рассматривать чужие повреждения, касаться их, вылизывать, заниматься грумингом вокруг ран и проявлять повышенное внимание к пострадавшей особи.

Особый интерес представляют наблюдения, в которых действия направляются непосредственно на чужую рану. У диких шимпанзе описаны случаи использования листа возле повреждения, а также нанесения пойманных насекомых на раны как собственного тела, так и других членов группы.

Такие наблюдения не означают наличие у обезьян человеческого медицинского понимания. Однако они показывают, что поведение типа «чужое повреждение привлекает внимание – возле него выполняется особое действие» находится внутри реального диапазона возможностей человекообразных.

Груминг также способен создавать условия для постепенного переноса поведения. Если одно животное многократно видит определённое действие возле повреждения, а позже сталкивается с похожей раной у другого члена группы, копирование части последовательности не требует словесного объяснения.

Передача пищи и поддержка ослабленного члена группы

У человекообразных существуют пищевые передачи между взрослыми, хотя их частота и характер сильно зависят от вида, отношений между особями, ценности пищи и социальных обстоятельств. Передача не обязана выглядеть как человеческое бескорыстное кормление больного: животное может позволять забрать часть пищи после просьбы, оставлять остаток или терпеть кормление рядом.

Поэтому постепенная схема, при которой близкая самка сначала просто возвращается к травмированному члену группы, затем допускает его к собственной пище и только позднее начинает иногда приносить остатки без предварительной просьбы, значительно осторожнее предположения о готовой «службе ухода».

Богатая пищей островная среда также снижает стоимость подобного поведения. Если группе не приходится каждый день уходить далеко ради кормовых ресурсов, временно малоподвижная особь получает больше шансов оставаться в пределах социальной группы.

Растения и обработка ран

У современных приматов известно самолечение растениями – зоофармакогнозия. Животные способны выбирать необычные растения или растительные части в состояниях болезни и при паразитарной нагрузке.

Особенно показателен случай дикого суматранского орангутана Rakus, который после повреждения лица разжевал растение Fibraurea tinctoria, наносил растительный сок на рану, а затем покрыл её пережёванным материалом. У этого растения известны биологически активные вещества с противовоспалительными и антибактериальными свойствами.

Такое наблюдение не доказывает обработку ран растениями у Oreopithecus, но подтверждает принципиальную способность человекообразной обезьяны направленно использовать растение именно возле повреждения.

Многомиллионный практический опыт героя является уже фантастическим следствием его перерождений. Обычная обезьяна не может сравнивать результаты применения растений на протяжении тысяч поколений, тогда как ГГ способен замечать повторяющиеся связи между определёнными растениями и состоянием организма.

При этом флора разных регионов и эпох меняется, поэтому накопленный опыт не превращается в универсальную готовую фармакологию. Узнаваемое растение может отсутствовать, а внешне похожая форма обладать другими свойствами. Именно поэтому в художественной части часть попыток оказывается бесполезной или раздражающей.

Закрытый перелом и иммобилизация

При закрытом переломе кожа над повреждением остаётся целой, а основное непосредственное нарушение связано с костью и окружающими тканями. Для нормального сращения большое значение имеет достаточная механическая стабильность повреждённого сегмента.

Простейшая наружная шина уменьшает ненужные движения конечности. Для этого не требуются металлические детали или современная техника: достаточно сравнительно жёстких опор и материала, способного удерживать их возле конечности.

Нет никаких свидетельств, что реальные Oreopithecusнакладывали шины. Возможность такого действия в романе определяется человеческим мышлением героя, накопленным опытом прошлых переломов и его способностью целенаправленно использовать уже доступные ветви и растительный материал.

Почему заживает перелом, но погибает герой

Закрытый перелом левой ноги и глубокие когтевые раны правой представляют принципиально разные медицинские проблемы.

При закрытом переломе кожа не сообщается непосредственно с внешней средой, поэтому при достаточной стабильности кость может начать формировать костную мозоль и постепенно восстанавливать прочность.

Глубокая рваная рана, загрязнённая почвой, растительными остатками, шерстью и микроорганизмами, создаёт высокий риск инфекции мягких тканей. Без хирургической обработки и антибиотиков инфекция способна распространяться в глубину и вверх по конечности, вызывать отёк, гнойное отделяемое, некроз тканей и общее тяжёлое состояние.

Поэтому одновременное постепенное улучшение сломанной ноги и ухудшение другой травмы физиологически вполне возможно. Нарастающий отёк, местное тепло, отделяемое, неприятный запах, изменение цвета тканей, лихорадка, слабость и отказ от пищи совместимы с тяжёлой инфекцией мягких тканей и возможным системным распространением инфекции.

Точный микроорганизм или конкретную форму гангрены по такой реконструкции определить невозможно.

География приматов

Южноамериканские широконосые представляли отдельную древнюю радиацию приматов задолго до времени действия главы. Их присутствие в Южной Америке прослеживается за десятки миллионов лет до позднего миоцена, а к 7,1 млн лет назад там уже существовала богатая и давно сформировавшаяся фауна обезьян.

Находки миоценовых широконосых в районе современной Панамы показывают, что представители этой группы проникали и на крайнюю южную окраину Северной Америки задолго до эпохи Oreopithecus.

При этом Америка не входила в основной афро-евразийский ареал катаррин. Поэтому редкость американских воплощений героя относится исключительно к фантастической закономерности его перерождений, а не к реальному отсутствию обезьян в Южной Америке.

Для Австралии картина иная: собственной естественной эволюционной линии обезьян там не известно. Поэтому смутные воспоминания героя о возможных рождениях на этом континенте не могут относиться к местным приматам и остаются отдельной загадкой механизма перерождений.