Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 51 страниц)

Глава 19 Семья

Глава 19. «Семья»

Вид: Australopithecus afarensis

Время: около 3,2 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Хадар, Афарская впадина, территория современной Эфиопии

Сухой сезон начался давно, и трава на открытых местах выгорела до жёлтого цвета и стала жёсткой. Она цеплялась за ноги, скрывала неровности земли и шумела даже тогда, когда я старался идти осторожно. В низинах и возле воды зелени оставалось больше, но между ними приходилось пробираться через сухие заросли, местами доходившие мне почти до груди.

Искорка опять запуталась в стеблях и сердито дёрнула ногой. Вместо того чтобы освободиться, она только сильнее затянула вокруг щиколотки несколько длинных травинок. Я присел рядом, разорвал их и показал простой жест: медленнее, выше поднимать стопу. Она посмотрела на меня, повторила движение ладонью и тут же побежала к Щербатому, забыв совет. Щербатый ждал её возле куста с мелкими плодами и уже успел набить рот. Когда сестра потянулась к ветке, он отодвинул её локтем, получил от неё по плечу и ответил визгливым возмущённым звуком.

Тёплая прекратила их спор одним движением. Она протянула руку между детьми, прижала ладонь к земле и коротко фыркнула. Оба знали этот сигнал лучше моих объяснений. Искорка села рядом с ней, Щербатый отвернулся, но через несколько секунд уже жевал спокойно. Я попытался добавить к её жесту свой: сначала указал на детей, потом показал «делить», затем «потом будет больше». Последняя часть была из языка, который мы когда-то строили со Счастьем. Тёплая поняла первые два элемента, а на третий посмотрела так, как смотрела всегда, когда я усложнял очевидное. Она просто отломила половину ветки и сунула Искорке.

За долгие жизни я не перестал пользоваться нашим языком. В каждом новом теле я повторял его, пока пальцы и голос снова не начинали слушаться. Некоторые знаки приходилось менять под новую кисть, новую длину пальцев, новую гортань, но смысл оставался. Здесь меня понимали хуже, чем хотелось. «Иди», «стой», «опасность», «еда», «дай», «не трогай», «рядом», «тише», «сюда», приглашение к грумингу, угроза, просьба, успокоение – всё это у них было и без меня. Они прекрасно читали позы, направление взгляда, движение плеч и кистей. Но стоило мне добавить «если», «потом», «потому что» или попытаться связать два события, как собеседник обычно выхватывал из всей фразы только знакомые части.

Плечо сидел чуть дальше и колол орех камнем. Он был крупнее меня и почти всегда выбирал самое простое решение. Сейчас решение тоже оказалось простым: после третьего неудачного удара он поднял орех вместе с камнем и с силой швырнул всё на плоскую плиту; скорлупа лопнула. Плечо довольно рыкнул и протянул мне половину содержимого. Я взял, а Скол тут же подсел ближе, потому что заметил лежавший возле моей ноги отщеп.

Скол отличал хороший острый край от бесполезного уже почти без ошибок. Я дал ему камень-заготовку и ударник; он примерился слишком высоко. Я коснулся его кисти, показал площадку и направление удара. Скол повторил, промахнулся, поморщился и попробовал снова. На этот раз от камня отделился широкий острый отщеп. Он сразу поднял его к свету, провёл пальцем возле кромки, не касаясь её, и посмотрел на меня; я показал одобрение. Скол расплылся в знакомой обезьяньей гримасе удовольствия и спрятал находку.

Корень тем временем увела Тихую и ещё одну самку к полосе более тёмной земли. Она помнила такие места лучше всех. Там под сухой коркой оставались сочные подземные части растений. Корень могла забыть, кто отобрал у неё еду утром, но не забывала место, где три сезона назад находила хорошие корни. Тихая пошла за ней вместе с чужим детёнышем, который уже несколько дней предпочитал держаться возле неё, пока его мать кормилась дальше.

Я смотрел на них и чувствовал привычное спокойствие. В этой жизни мне повезло: Тёплая терпела мои странности, дети были здоровы, а группа приняла мои камни, палки и огонь настолько, насколько могла. Они не понимали, зачем я иногда часами обследую скалы, почему складываю маленькие камни друг на друга и повторяю жесты, не имеющие для них ясного смысла, но давно привыкли к этим странностям.

Искорка подбежала ко мне и полезла на спину. Когда-то она уже слишком близко подошла к костру, пока я отвлёкся на Щербатого. На внешней стороне её голени остался гладкий участок кожи, где шерсть так и не выросла нормально. После того случая Тёплая долго не подпускала её к огню без себя. Сейчас Искорка обхватила меня руками за шею и потребовала, чтобы я понёс её. Я прошёл несколько шагов, нарочно покачиваясь сильнее обычного; она завизжала от удовольствия. Щербатый немедленно полез следом, но его уже невозможно было посадить туда же. Он был старше, тяжелее и злился, когда я напоминал об этом. Я показал ему знак «потом». Он показал мне знак, смысл которого сводился к отказу, и попытался ухватиться за ремень сумки.

Тёплая подошла, сняла Искорку с моей спины и уселась рядом. Пока дети возились возле нас, она начала перебирать шерсть у меня на плече. На среднем пальце левой руки у неё не хватало верхней фаланги – старая травма, полученная ещё до того, как мы стали держаться вместе. Иногда этот палец мешал ей разбирать плотную шерсть, и она раздражённо меняла руку. Я поймал её кисть, коснулся обрубленного пальца губами. Тёплая тихо воркнула и толкнула меня плечом. Именно из-за меня мы оказались возле этих скал.

Обычно группа держалась гораздо дальше от гор. Но несколько дней назад я увидел издалека светлые обрывы и сухие навесы под ними. Таких мест за последние жизни я проверил сотни. Почти всегда находил только помёт, кости, старые гнёзда и случайно лежащие камни; иногда попадались чужие следы. Дважды за долгие годы я находил старые каменные пирамидки, сложенные слишком правильно, чтобы считать их случайностью. Черепов рядом не было, Счастья я тоже не встретил, однако с тех пор продолжал проверять подходящие места.

Утром группа кормилась у подножия длинного каменного гребня. Я показал Тёплой, что уйду к скалам и вернусь. Потом добавил «проверить», «знак», «если нет – назад», «до темноты». Она внимательно смотрела, но понимание закончилось раньше моей фразы. Тёплая повторила: ты уходишь, мы здесь, ты вернёшься. Потом ткнула пальцем в мою сумку и показала «еда». Я подтвердил знаком, что взял запас, и на этом наше объяснение закончилось.

Первый навес оказался пустым, и во втором лежали старые кости мелкого животного. Возле третьего я заметил ос раньше, чем услышал гул. Под выступом висел открытый сероватый сот. Насекомые ползали по нему плотным слоем, взлетали, возвращались и исчезали между ячейками; несколько кружили возле камня. Я остановился далеко от них.

Мне приходилось будить такие гнёзда случайно. Одно ужаление причиняло боль, несколько заставляли долго чесаться и злиться, а разъярённая колония могла сделать любую разумную цель недостижимой. Я медленно отступил, обогнул выступ по широкой дуге и даже не полез проверять удобную трещину за ним. Пирамидка, если она там была, могла подождать.

К вечеру я проверил ещё два места и собирался возвращаться. С последней высоты увидел ниже тёмную щель под нависающей плитой; до неё было недалеко. Я спустился, ничего не нашёл, зато оттуда заметил ещё одну линию скал. Солнце уже опускалось, и возвращение в темноте через сухую траву было глупостью. Я переночевал на дереве, решив утром проверить ещё два места и сразу идти назад. На следующий день таких мест оказалось семь. К середине третьего дня я наконец прекратил поиск. За всё время не нашёл ни одного камня, который стоял бы поверх другого не случайно. Я ел на ходу и злился на себя за то, что снова позволил надежде растянуть простой обход на несколько дней. Птиц я увидел раньше стоянки. Над деревьями кружило слишком много крупных тёмных тел. Некоторые снижались почти до земли, потом снова поднимались. Я остановился всего на секунду и сразу побежал.

Запах пришёл раньше, чем показались остатки лагеря. Гниющее мясо, кровь, помёт, влажная шерсть, кислый запах вскрытых внутренностей. В сухой траве шевелились птицы. Две большие стояли возле того места, где мы обычно спали, и тянули что-то из-под куста.

Я закричал и бросился на них. Одна сразу взлетела, тяжело хлопая крыльями. Вторая отскочила, расправила крылья и раскрыла клюв. Я ударил древком по земле перед ней. Она прыгнула в сторону, но не ушла. Второй удар пришёлся по крылу, после чего птица отлетела на несколько шагов и только тогда поднялась. Остальные закружили выше, ожидая, когда я уйду, но уходить мне было некуда. На месте нашей стоянки не осталось целых тел, и сначала я даже не мог понять, на что смотрю: кровь была повсюду. На сухих стеблях висели клочья шерсти. Между камнями лежали обломки костей, отдельные пальцы, куски челюстей, вскрытые суставы. Несколько длинных костей были расколоты. На одних виднелись следы зубов, на других – свежие прямые насечки и соскобленные участки, оставленные острым камнем. Я искал детей не потому, что надеялся найти их живыми. Это закончилось ещё тогда, когда я увидел птиц. Мне нужно было увидеть их, чтобы перестать искать.

Под кустом лежал разбитый фрагмент маленькой челюсти. Я поднял его и долго смотрел на зубы, пока не заметил отсутствие клыка. Щербатый потерял его после падения с дерева несколько месяцев назад. Я тогда несколько дней проверял десну, боясь воспаления, а он кусал меня за пальцы и не давал смотреть. Теперь в моей ладони лежала часть его рта. Я сел прямо в кровь. Я позвал его тем коротким звуком, которым обычно отгонял от опасного края, а затем повторил зов. В ответ сверху каркнула птица.

Искорку я не нашёл. Я перебирал кости, переворачивал куски шкуры, раздвигал траву и заглядывал под кусты; несколько раз мне казалось, что я узнаю её, но всякий раз ошибался. От Тёплой сохранилась кисть, которую я смог опознать. На среднем пальце не хватало верхней фаланги.

Я держал эту кисть вместе с челюстью Щербатого и не мог заставить пальцы разжаться. Дышать получалось коротко и неровно. Из горла выходили звуки, которых я не пытался контролировать. Я плакал, прижимая к груди то немногое, что сумел узнать, а потом снова ползал по земле и искал Искорку. Я сам привёл их сюда. Утром Тёплая поняла главное из моих жестов: я уйду и вернусь. Она осталась ждать меня вместе с детьми. Я вернулся через два дня и часть третьего. Когда сил искать больше не осталось, я заставил себя разбирать следы боя. Плечо, судя по следам и большой луже крови возле камня, успел кого-то ударить. В стороне лежал чужой взрослый самец с раздробленной частью лица. Чуть дальше – ещё одна чужая самка. Её бедро было вскрыто острым камнем, мясо снято длинными полосами. Так же были разделаны части тел моих сородичей.

Повреждения от гиен выглядели иначе: их зубы дробили, прокусывали и отрывали кость. Здесь же на костях были прямые резы. Возле одного фрагмента лежал хороший отщеп Скола, острый и почти не использованный. В нескольких шагах валялся природный осколок похуже, весь в засохшей крови. Победители взяли то, что оказалось под рукой, порезали мясо и бросили инструменты. Хороший камень для них не был вещью, которую стоило нести дальше. Нападавших было много, а мои успели убить только двоих. Следы ухода хорошо сохранились на мягкой земле под деревьями: здесь прошли взрослые, подростки и дети. Несколько особей были ранены и оставляли кровь. Они унесли с собой мясо.

Я положил кисть Тёплой рядом с челюстью Щербатого. Хотел собрать вокруг них камни, но остановился. Здесь уже хозяйничали гиены и птицы. Любая кучка только указала бы им место. Я запомнил место, хотя понимал, что к возвращению здесь может не остаться ничего, и пошёл по следу. Первый день преследования почти закончился, когда сухая трава слева от меня резко разошлась.

Я услышал шум и успел повернуться только потому, что старый хищник задел боком жёсткие стебли. Из травы вылетело большое пятнистое тело с длинными верхними клыками. Я не успевал ни отскочить, ни нормально ударить, поэтому выставил рогатину перед собой.

Я упал на спину одновременно с тем, как кошка навалилась на древко. Наконечник вошёл в грудь, поперечный упор ниже него остановился в шерсти и мясе. Тело ударило так сильно, что воздух вышибло из лёгких. Один коготь прошёл совсем рядом с лицом, а древко сломалось от удара.

Хищник дёрнулся, попытался подняться и рухнул набок. Я откатился, схватил камень и подошёл только после того, как движения прекратились.

Старая кошка была худой; на морде виднелись старые шрамы, один клык был сколот, а шерсть местами поредела. Возможно, нормальная добыча уже слишком часто уходила от неё. Мне повезло встретить её не днём раньше, когда дети шли рядом. Рогатина была сломана почти посередине. Я устроился у небольшого сухого русла, где нашёл прямые ветви и подходящее дерево для нового древка. Из сумки достал жилы, смолу и обсидиан. Нож висел на шее в ножнах из коры; его я снял только когда начал разделывать тушу.

Пока руки были заняты привычной работой, дыхание постепенно выровнялось. Я выбрал четыре прямые ветви примерно по полметра, выправил их, снял лишнее и подготовил небольшие наконечники. Обсидиан давал тонкие острые сколы. Там, где кромка получалась слишком хрупкой, я снимал мелкие чешуйки ретушью. Для рогатины сделал более крупный наконечник и закрепил ниже него короткий поперечный упор.

На секунду я снова подумал о копьеметалке. В прошлых телах я пробовал её десятки раз. Дальность росла, но эта кисть, плечо и вся механика броска не давали той точности, ради которой стоило носить лишнюю конструкцию. На пяти-шести метрах я попадал рукой лучше.

Мясо кошки я жарил небольшими порциями. Печень не тронул: без необходимости рисковать незнакомой дозой витаминов и паразитами не хотелось. Мышечное мясо прожарил тщательно, часть съел сразу, часть подсушил у огня и сложил в сумку. Когда третья порция почти дошла, из кустов донеслось знакомое хихиканье.

Я не стал спорить с гиенами за их будущий ужин. Пока первые серые тела ещё кружили на расстоянии, забрал мясо, оружие и ушёл. Чужую группу я настиг на следующий день. С возвышения их было удобно считать. Взрослые и подростки постоянно перемещались, дети путались между ними, поэтому я пересчитывал несколько раз. Получалось около тридцати восьми взрослых и подростков и примерно десяток детей.

Они не выглядели иначе, чем моя группа. Самки чистили детёнышей, Два подростка толкались возле дерева. Крупный самец отнял плод у более слабого, получил возмущённый крик и отошёл, когда рядом появились ещё двое. Неподалёку одна особь приглашала другую к грумингу. Кто-то отгонял ребёнка от еды. Они пользовались теми же простыми жестами, которые я видел всю жизнь. Я смотрел на них несколько часов и учился их распорядку. К вечеру группа распалась на несколько небольших партий, потом снова собралась. Утром часть ушла раньше остальных. Это было нормально для них. Они не держали плотный строй и не ждали каждого взрослого после каждой остановки. У ночёвки задержались пятеро. Две самки продолжали спать, Их взрослый самец уже проснулся, но сидел рядом и не торопил их. Совсем маленький детёныш лежал возле одной. Второй, примерно двухлетний, ворочался рядом с другой. Я дождался, пока основная масса уйдёт достаточно далеко. Самец сидел ко мне спиной. Я подошёл через кусты и ударил рогатиной справа под нижние рёбра. Он дёрнулся, издал короткий хрип и попытался повернуться. Двухлетний проснулся и открыл рот. Дротик вошёл ему в туловище прежде, чем крик стал громким. Одна самка проснулась от возни и поднялась навстречу мне. Я выхватил нож и ударил в грудь. Вторая уже тянулась к камню. Я схватил другой раньше и ударил её по голове. Потом стало тихо, если не считать младенца. Он цеплялся за шерсть матери и пищал. Я смотрел на него и видел Искорку у костра, Щербатого с разбитой десной, Тёплую, которая оттягивала детей от опасного места; я мог взять его. Тогда пришлось бы прекратить преследование, кормить, носить, защищать. Оставить здесь означало дождаться, пока его найдёт хищник, или позволить ему умереть от жажды и голода; я долго сидел рядом. Потом взял детёныша и закончил это быстро. Когда ушёл, я уже не мог говорить себе, что охочусь только на тех взрослых, которые били моих.

Основная группа не заметила пропажу пятерых сразу. Они продолжали кормиться и двигаться, как обычно. К полудню отстала ещё одна партия: две старые самки, три беременные и старый самец. Они шли медленнее и часто останавливались. Я выбрал кусты на расстоянии броска и использовал все четыре дротика; два ушли мимо. Один попал старому самцу в бедро. Второй вошёл беременной в живот; я выскочил с рогатиной.

Старые самки оказались не беспомощными; обе схватили камни; первый пролетел мимо головы; второй ударил по древку. Я достал одну рогатиной, отдёрнул оружие и повернулся ко второй. Она замахнулась снова, но не успела. Вторая беременная отступала, прикрывая живот одной рукой. Я поднял рогатину и остановился. В другой её руке была маленькая нога. На внешней стороне голени темнел гладкий участок без шерсти. Я подошёл ближе, потому что сначала не поверил. Самка испуганно оскалилась и прижала мясо к себе. Ожог был там, где должен был быть. Я помнил, как Искорка кричала, когда полезла в костёр. Помнил, как потом несколько дней не давала касаться ноги. После этого я больше не колебался; я убил самку. Старый самец всё ещё кричал и пытался ползти на повреждённой ноге; я перерезал ему горло; третья беременная бросилась прочь. Я поднял камень и попал ей между лопаток. Она упала в сухую траву, запутавшись руками в стеблях; второго удара хватило.

Раненная дротиком ещё дышала, и я закончил и с ней, собрал оружие и ушёл в кусты.

Трое крупных самцов появились меньше чем через минуту; у каждого была палка. Они метались между телами, кричали и звали остальных; один начал искать камни. Поднял тупой осколок, отбросил, нашёл другой и попробовал край пальцем. Второй уже тянул за ногу мёртвую самку. Я не стал ждать разделки. Широкой дугой обошёл место и пропустил возвращающихся. Один особенно крупный самец до криков успел уйти далеко вперёд; теперь он возвращался последним. Я занял место выше тропы и прыгнул, когда он прошёл подо мной; он почувствовал движение. Может быть, услышал сухую траву. Резко дёрнулся, и наконечник только полоснул его по спине, после чего воткнулся в землю; обсидиан треснул. Самец развернулся раньше, чем я выдернул древко; он был тяжелее. Схватил меня за предплечье и укусил. Я ударил коленом, вырвался, но он снова достал зубами другую руку. Боль была резкой, пальцы на секунду ослабли. Самец рванул шерсть на плече и потянул меня вниз.

Я бросил бесполезную рогатину, достал нож и провёл им по шее, когда он снова сунулся вперёд; первый порез оказался неглубоким; второй – нет. Я ушёл от тела, пока мог идти быстро. Родник нашёл по влажной земле и насекомым. Вода выходила между камнями тонкой струёй. Я долго промывал укусы, пока из них не перестала идти грязь. Потом вымыл руки, два гладких камня и листья, которые знал по прошлым жизням. Растёр листья между камнями и нанёс влажную массу на раны.

До вечера я почти не двигался. Ел приготовленное мясо, пил и проверял, как слушаются пальцы; к закату починил рогатину. Смолу тратить не стал: тугая обвязка жилами держала новый наконечник, хотя тот немного шатался. Для одного-двух хороших ударов этого хватало.

На следующий день я увидел другую группу приматов раньше, чем они увидели меня. Крупные наземные обезьяны кормились на открытом участке и держались плотнее моих врагов. Среди них были массивные самцы с длинными мордами и заметными клыками.

Я не собирался нападать на них. Но к этому времени чужая группа стала чаще собираться вместе, и одиночные цели появлялись реже.

Я подошёл к приматам со стороны молодняка, показался крупному самцу, отступил, снова приблизился и бросил камень рядом с ним; он вскочил; ещё двое поднялись следом. Я дождался, когда угрозы сменятся настоящим преследованием, и побежал.

Их крики неслись за спиной. Я держал дистанцию и вывел преследователей прямо к стоянке чужаков.

Первые секунды никто не понимал, что происходит. Потом приматы врезались в ближайших afarensis. Начались крики, укусы, удары палками; чужая группа быстро собралась. Взрослые оттянули детей внутрь, несколько самцов встали рядом и начали бросать камни. Они действовали не строем, но достаточно согласованно, чтобы преследователи потеряли преимущество.

Я использовал только первые мгновения хаоса. Убил троих взрослых, ещё двоих тяжело ранил. Потом пришлось уходить, потому что вокруг стало слишком много палок и камней.

Один крупный примат повалил самку. Её старший ребёнок бросился к ней и погиб в свалке. Младшего сбили с ног; он упал неудачно и после этого не мог нормально наступать на одну ногу. Ещё двое взрослых получили тяжёлые укусы, но остались живы. Постепенно чужаки отбились, и приматы отступили. Только одна молодая самка afarensis продолжала бежать. Она ушла в лес, не оглядываясь; я последовал за ней.

Через пару километров её бег стал неровным. Она начала останавливаться и слушать. Когда заметила меня, сразу напряглась.

Я не использовал язык Счастья; он был ей бесполезен. Я опустил плечи, отвёл взгляд, показал пустые ладони, затем знакомый для любого из нас жест приглашения к грумингу; добавил успокаивающий звук.

Она долго не подходила, и потом одиночество и страх победили осторожность. Самка приблизилась боком, готовая отскочить. Я дождался нужной дистанции и ударил рогатиной; темнело. Возвращаться через лес к группе было опасно. Под ногами скрывались корни, ямы и сухие ветки. Одна сломанная стопа закончила бы всё. Я устроился на дереве неподалёку. Ночью на запах крови пришли гиены. Они нашли тело подростка и начали есть. Сначала спорили за тушу, потом долго ходили под деревом; я почти не спал. Каждый раз, когда внизу начиналась драка или кто-то обнюхивал ствол, я просыпался и проверял нож.

Утром гиены не ушли, и они лежали в тени и время от времени возвращались к остаткам. Спуститься означало оказаться на земле среди нескольких крупных хищников.

Позднее издалека донёсся другой хор гиен. Примерно там находилась вчерашняя стоянка чужаков. Те, кто сидел под моим деревом, подняли головы, прислушались и один за другим ушли на голоса.

Я понимал, что там происходит: новая группа нашла остатки еды и крови. Идти туда следом было бессмысленно. Там сейчас собиралось слишком много гиен, а одинокий раненый гоминин для них ничем не отличался от другой доступной пищи. Я спустился и обошёл опасное место по широкой дуге. Под каменным выступом заметил другое осиное гнездо. Большой открытый сот висел достаточно низко, вокруг него постоянно двигались осы. Я только отметил место и пошёл дальше. Примерно через километр услышал чужую группу. Они остановились у участка, где низкие растения были усыпаны мясистыми плодами; еды хватало надолго. Со скалы я видел, насколько изменилось их поведение; дети держались в середине; взрослые постоянно поднимали головы; никто не уходил далеко. Стоило хрустнуть ветке, как сразу несколько особей смотрели в одну сторону. Я мог сидеть здесь весь день и не получить удобной цели; тогда вспомнил гнездо.

Рогатину и оставшиеся дротики я оставил на скале. Вернулся к выступу, нашёл несколько больших плотных листьев и попытался обернуть ими сот. Всё пошло хуже, чем хотелось; первые осы вылетели сразу. Одна ужалила в шею, другая в плечо. Я прижал листья плотнее, сорвал гнездо вместе с частью крепления и побежал.

По дороге листья дважды разошлись. Приходилось останавливаться и поправлять их, пока вокруг лица кружили разозлённые насекомые. К скале я вернулся уже с несколькими болезненными припухлостями на руках и шее; свёрток дрожал и гудел. Я поднялся выше группы и сбросил его туда, где сидело больше всего взрослых; сот разбился о камень.

Первый крик раздался сразу, и потом закричали все вокруг. Осы вылетели из разорванных листьев и начали жалить ближайших. Гоминиды закрывали лица, били себя по шерсти, хватали детей и бросались в разные стороны; я спустился к оружию. Первого взрослого убил почти без сопротивления: он отбивался от ос и увидел меня слишком поздно. Второй пятился, прикрыв лицо, и получил рогатину в бок. Третий сам бросился ко мне, но запутался ногой в сухой траве и рухнул вперёд. Я успел ударить прежде, чем он поднялся. Потом лёгких целей не осталось. Крупный самец перехватил древко и потянул меня к себе. Я отпустил рогатину, ударил камнем, вернул оружие и только тогда смог закончить схватку. Другой зашёл сбоку и едва не сбил меня с ног. Один из брошенных дротиков ушёл вместе с раненым противником в траву; второй сломался. Третий я не видел после броска.

В суматохе я убил ещё двоих взрослых и двух подростков. Ребёнок с вывихнутой ногой не мог уйти быстро и всё время кричал. Я нашёл его по голосу и убил. Ещё один маленький потерялся возле разбитого гнезда; взрослые убежали, а осы продолжали жалить его; я не подходил; позже крики стихли.

Последняя тяжёлая схватка стоила мне рогатины и части уха. Самец вцепился зубами сбоку в голову, пока я пытался освободить древко. Боль была такой, что я на мгновение перестал слышать всё остальное. Когда вырвался, по шее текла кровь, а края уха почти не чувствовались; рогатина сломалась в борьбе. Я ушёл, пока группа ещё собиралась после паники. В кустах наткнулся на одного из взрослых, которых раньше сильно покусали приматы. Он был огромным, но теперь половина лица распухла от осиных жал. Глаза превратились в узкие щели. У меня оставался один дротик. Я бросил с нескольких метров и промахнулся; самец двинулся на меня.

Я не стал проверять, насколько хорошо он дерётся вслепую. Отступил и начал бросать камни; первые два не попали; третий ударил в плечо; четвёртый – в голову. Самец шатнулся, но снова пошёл. Я продолжал держать расстояние, пока очередной тяжёлый камень не сбил его на землю. Подошёл только тогда, когда движения стали медленными, и добил большим камнем. Дротик нашёл через несколько минут в сухой траве.

Я хотел искать остальных отбившихся, но руки дрожали; ухо продолжало кровить. Осы жалили и меня, пусть не так сильно, как тех, кто оказался возле разбитого гнезда; старые укусы снова болели.

По журчанию нашёл ручей, и долго промывал раны и лицо. Из сумки достал запасённые листья, вымыл их и два камня, растёр растительную массу и снова обработал укусы и ухо. После еды лежал у воды, пока дыхание не стало ровным; они нашли меня сами; сначала раздался тревожный крик. Потом из кустов появились сразу несколько взрослых; за ними двигались остальные.

Я бросил найденный дротик в крупную самку и попал в горло. Она схватилась за рану и упала на колени; я не ждал результата; я сразу побежал. Сначала за мной гналось много взрослых; постепенно группа растянулась. Кто-то оставался с детьми, кто-то возле раненой самки, кто-то просто не выдерживал темпа. Впереди продолжали идти четыре крупных самца. Я бежал туда, где утром слышал гиен. Они всё ещё были возле старой стоянки. Несколько лежали, другие грызли остатки; я не свернул.

Первую гиену моё появление застало врасплох; она отскочила. Остальные поднялись, зарычали, но я уже проскочил между ними. Через секунды на поляну вылетели четыре самца; гиены бросились на них; одного сбили сразу. Двое развернулись и побежали назад. Самый большой прорвался через свалку и продолжил погоню. Он догнал меня дальше в лесу. Я попытался достать нож, но самец вцепился зубами в руку; пальцы разжались, нож упал. Мы столкнулись и я рухнул животом вниз.

Самец подобрал тяжёлую палку и начал бить по спине. Первый удар пришёлся по сумке; второй тоже; внутри что-то хрустнуло. Боль прошла через рёбра, но плотная сумка и её содержимое принимали часть силы.

В нескольких сантиметрах от лица были корень и камни, а справа из земли торчал толстый сломанный сук с острым концом.

Когда самец замахнулся снова, я резко подвернул колено, поднялся насколько смог и толкнул его всем телом в сторону. Он потерял равновесие, шагнул назад и упал на сук. Тот вошёл глубоко в туловище. Самец ещё дёргался и пытался подняться; я не приближался. Подобрал нож только после того, как его движения почти прекратились. После этой драки я долго не мог нормально пользоваться укушенной рукой. Нашёл воду, промыл раны и снова лёг. Есть пришлось медленно, потому что тошнило от усталости. Когда наконец открыл сумку, понял, что палка сделала с моим запасом обсидиана.

Большая часть заготовок превратилась в крошку и мелкие осколки. Я перебрал их, выбросил бесполезное и оставил несколько небольших фрагментов, из которых ещё можно было сделать наконечники для дротиков.

Я не стал сразу работать: ещё поел, напился и дождался, пока перестанет кружиться голова. После отдыха начал искать подходящий камень. Подходящее сырьё нашлось у обнажения дальше по ручью. Я выбрал кусок с однородной структурой, подготовил площадку и начал снимать отщепы. Неудачные заготовки сразу откладывал, оставляя только подходящие по форме и толщине. Из нескольких хороших выбрал один для копья и пару тяжёлых фрагментов для ударного оружия.

Костёр развёл ближе к вечеру. Два посредственных дротика получил из последних пригодных осколков обсидиана. Для копья использовал каменный наконечник из местного сырья. Ещё дольше заняло тяжёлое ударно-рубящее орудие: каменную головку пришлось надёжно посадить на короткую прочную рукоять и стянуть жилами. Последние крепления я проверял уже при свете костра. На следующий день снова нашёл их след.

Два дня я шёл следом и почти не видел возможности для нападения. Они больше не расходились, а детей держали внутри плотной группы. Взрослые постоянно обменивались тревожными сигналами. Если один останавливался и смотрел в кусты, через секунду туда смотрели ещё трое.

Теперь они знали, что опасность связана со мной. Не могли представить план, растянутый на несколько дней, но узнавали запах, фигуру, мои нападения и смерть тех, кто отделялся.

Иногда я видел издалека, как они показывают друг другу простые знаки: рядом, опасность, идти вместе. Один самец несколько раз оглядывался на детей и жестом загонял их ближе к центру.

Однажды я машинально ответил им старым знаком «понимаю», хотя никто меня не видел, а сам знак для них всё равно был чужим. Ухо тем временем воспалялось всё сильнее. Я промывал его при каждой возможности, но края раны распухли, появились гной и неприятный запах. К вечеру второго дня начался жар. Укушенная рука тоже болела, спина ныла после ударов, несколько старых укусов покраснели. Ночью меня знобило, хотя воздух оставался тёплым.