Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 51 страниц)

Экстренный доступ к трахее у ребёнка

Современная детская неотложная медицина считает хирургический доступ к дыхательным путям у маленьких детей крайне рискованным. Крикотиреотомия особенно проблемна из-за малых размеров перстнещитовидной мембраны и особенностей детской анатомии; в обзорах и рекомендациях при необходимости открытого доступа у маленького ребёнка предпочтение часто отдаётся трахеостомии или доступу непосредственно к трахее. Даже в современной клинике возможны кровотечение, неправильное положение трубки, закупорка секретом, повреждение задней стенки и другие осложнения.

Открытие трахеи ниже уровня верхней обструкции позволяет воздуху обходить закупоренный участок. Любой примитивный трубчатый канал в таких условиях чрезвычайно нестабилен: его могут перекрыть кровь и слизь, он может сместиться, а рана легко инфицируется. При локальном воспалительном отёке после ужаления критический период иногда бывает относительно коротким; опубликованные случаи супраглоттических ужалений показывают заметное уменьшение отёка уже в пределах первых суток после лечения, хотя течение сильно варьирует.

Межгрупповые контакты

Социальная организация A. afarensis непосредственно не известна. Наблюдения за бонобо показывают один из реально существующих у человекообразных вариантов межгруппового поведения: отдельные сообщества сохраняют устойчивую групповую принадлежность, но встречи могут продолжаться долго и включать как возбуждение и агрессию, так и терпимое нахождение рядом, груминг, совместное кормление и кооперацию. Для бонобо также характерна миграция самок между сообществами.

AL 288-1: переломы и гипотеза падения

В 2016 году John Kappelman и соавторы описали у AL 288-1 комплекс переломов, который они интерпретировали как перимортальную травму при падении с большой высоты. Авторы обратили особое внимание на компрессионное разрушение области правого плечевого сустава и сочетание повреждений верхних и нижних конечностей, таза, грудной клетки, позвоночника и челюсти. В их реконструкции Lucy могла упасть примерно с высоты 7,4 м, сначала встретить землю ногами, затем попытаться защититься вытянутыми руками; тяжёлая высокоэнергетическая травма и повреждение внутренних органов могли привести к смерти.

Эта интерпретация не стала бесспорной. Другие исследователи предложили объяснять часть повреждений посмертными процессами, перемещением тела в осадке, воздействием животных или сочетанием факторов. Kappelman и коллеги позднее опубликовали ответ, защищая падение как наиболее согласующееся с наблюдаемой системой компрессионных переломов. Поэтому точная причина смерти AL 288-1 научно не установлена, а падение остаётся одной из опубликованных конкурирующих гипотез.

Отметина на левой лобковой кости

На верхней части левой лобковой кости AL 288-1 давно описана одиночная пунктурная отметина, которую в классических описаниях связывали с зубом хищника; её связь с самой смертью Lucy не установлена, и в литературе обсуждались альтернативные трактовки. По одной такой отметине нельзя надёжно восстановить конкретный предмет и обстоятельства, при которых она возникла.

Геологический контекст и сохранность AL 288-1

AL 288-1 происходит из песчаного горизонта KH-1s в Kada Hadar Member. Этот горизонт связывают с речным/пойменным осадконакоплением, включая отложения типа crevasse splay, когда вода выходит из русла на пойму. В районе находки слой локально имеет значительную мощность. Отдельные элементы, ранее приписывавшиеся Lucy, пересматривались: например, один позвонок A.L. 288-1am оказался принадлежащим крупному ископаемому Theropithecus, тогда как остальная исследованная серия позвонков остаётся A. afarensis. Это показывает, насколько сложна тафономия поверхностно эродирующих скоплений Хадара.

Намеренное погребение AL 288-1 археологически не доказано. Сохранность части скелета, характер осадков и последующее размывание позволяют обсуждать разные пути быстрого или относительно быстрого погребения останков, но сами данные не позволяют установить человеческое действие как причину захоронения.

Глава 21 Лицо

Глава 21. «Лицо»

Вид: Australopithecus africanus

Время: около 3 миллионов лет назад, поздний плиоцен

Место: Южная Африка, район Макапансгата и прилегающие территории

1

Широкий бросил ядрище после третьего удара. Первые два были плохими, но ещё поправимыми. Он бил слишком близко к краю и не держал камень под нужным углом, поэтому вместо нормального отщепа получил две толстые короткие пластинки. На третьей попытке ударил сильнее, чем требовалось, расколол заготовку пополам, несколько мгновений посмотрел на обломки и без всякого сожаления потянулся к лежавшему рядом плоду.

Я подобрал обе половины. Одна годилась хотя бы на небольшой режущий край, вторая уже почти ни на что. Несколько лет назад я бы снова посадил Широкого рядом, показал площадку, поставил его кисть под правильным углом и заставил повторить движение. За нынешнюю жизнь мы проделывали это столько раз, что проблема была уже не в объяснении. Навык у него был: иногда он получал вполне приличные отщепы, пользовался ими, пока рядом находилась задача, а потом бросал камень там же, где закончил работу. Через несколько дней снова выбирал первый попавшийся булыжник и начинал почти с начала.

Меня это давно не удивляло. За слишком большое количество жизней я видел навыки, которые держались в одной группе несколько поколений, исчезали после плохого сезона и через десятки тысяч лет возникали где-нибудь ещё. Мозгу не обязательно было меняться, чтобы полезное действие пропало. Иногда достаточно было, чтобы польза встречалась реже, чем хлопоты.

Была и другая привычка, которую я теперь повторял почти в каждой жизни. После двух старых каменных пирамидок, найденных когда-то в Кении и севернее, в Эфиопии, я проверял сухие гроты, навесы и заметные каменные ниши. Ни в одной из пирамидок не было черепа или другого очевидного объяснения, и доказать, что их сложила Счастье, я не мог. Но если это действительно были её знаки, значит, она тоже пыталась оставить что-то, что сохранится после смерти нынешнего тела. По такой пирамидке можно было понять только одно: кто-то из нас когда-то был в этом месте. Я хотел передавать больше сведений, но подходящего способа ещё не придумал.

Сейчас хлопот вокруг хватало и без камня. Рядом с нами росли плодоносящие деревья, в рыхлой земле попадались съедобные корни, под корой старых стволов жили личинки, а вдоль воды можно было собрать столько мелкой пищи, что взрослый австралопитек редко оставался голодным надолго. Острый отщеп помогал мне там, где пальцы и зубы работали хуже, но большинство повседневных задач родня решала без него. Через несколько дней я получил особенно наглядное подтверждение.

Тушу мы нашли по птицам. Над редкими деревьями у дальнего берега долго кружили несколько крупных падальщиков, и я изменил направление раньше, чем почувствовал запах. Родня пошла следом не сразу. Темноглазая первой заметила, что я ушёл от привычного кормового маршрута, за ней потянулись двое подростков, потом остальные решили, что расходиться дальше не стоит.

Животное лежало в тени кустов на боку. Хищники ещё не успели его открыть, а живот только начал вздуваться. Я обошёл тушу, проверил глаза, мягкие ткани и запах возле разорванной кожи на задней ноге. Есть можно было, хотя долго задерживаться рядом не стоило.

Я достал из сумки отщеп, который носил уже несколько недель, надрезал кожу возле бедра и углубил разрез. Темноглазая подошла почти вплотную. Меткий, мой старший сын, сунул пальцы в кровь, понюхал и лизнул. Рыжебокая дождалась, пока я открою более мягкий участок, вырвала небольшой кусок и отошла жевать.

Несколько минут возле туши было тесно. Затем Нюхач нашёл под соседним деревом упавшие плоды, позвал остальных коротким пищевым сигналом, и интерес к мясу начал исчезать. Широкий ушёл одним из первых. Он успел выдрать кусок мягкой ткани, пожевал, бросил остаток и уже через минуту сидел у плодов. За ним потянулись самки и подростки. Меткий задержался дольше, потому что ему нравилось всё, что требовало тянуть, ломать или бить, но и он вскоре ушёл.

Я не собирался спорить с выбором целой группы. Вырезал из бедра хороший кусок без явных повреждений, завернул его в широкие листья и забрал с собой.

К вечеру мясо уже лежало над небольшим огнём на нескольких зелёных ветках. Я переворачивал его, не давая поверхности обуглиться раньше, чем прогреется середина. Запах привлёк родню быстрее, чем любые мои жесты. Рыжебокая уселась рядом и потянулась к куску ещё до того, как я решил, что он готов. Пришлось отвести её руку и показать обычное «нет». Она раздражённо цокнула, но дождалась.

Я нарезал мясо небольшими полосками. Первую съел сам, вторую отдал Темноглазой, третью – Меткому. Через несколько минут вокруг сидели почти все. Некоторые брали ещё, один подросток долго жевал, потом выплюнул слишком жёсткую часть, Широкий съел два куска и ушёл к оставшимся плодам. Никакого переворота в пищевых предпочтениях не произошло. Приготовленное мясо они сочли съедобным, местами удобным, но явно не достаточным основанием для того, чтобы завтра всем начать таскать отщепы и искать туши.

Я доел свою долю без разочарования. Если бы технологии закреплялись только потому, что их один раз хорошо показали, моя работа закончилась бы миллионы лет назад.

2

В группе нас было чуть больше двух десятков, но одновременно вместе находились не все. Несколько самок регулярно уходили с детьми к отдельным кормовым участкам, молодые самцы могли исчезнуть на день, а потом вернуться, взрослые иногда расходились после ссор и снова присоединялись, когда поблизости появлялось много еды или опасность заставляла держаться плотнее.

Я различал каждого настолько давно, что клички почти перестали ощущаться кличками. Темноглазая получила имя за тёмную кожу вокруг глаз. Рыжебокая – за буроватую шерсть на левом боку. Меткий однажды попал камнем в молодого павиана с расстояния, на котором я сам в его возрасте скорее рассчитывал бы на случайность. Шустрая, моя старшая дочь, не отличалась силой, зато удивительно хорошо чувствовала чужие отношения. Если две самки переставали сидеть рядом после утренней стычки, Шустрая замечала это раньше меня и выбирала место так, чтобы оказаться рядом с той, чья родня сейчас сильнее. Нюхач запоминал кормовые деревья и первым находил участки, где ещё оставалась пища после прохода других животных.

Они не были одинаковыми и никогда не были для меня одинаковыми. За миллионы лет детей у меня было столько, что считать их не имело смысла, но это не превращало нынешних в заменяемые тела. Я знал, кто терпеливее, кто быстрее пугается, кто первым полезет в драку, а кто попробует переждать её за спинами взрослых.

Младшего сына я долго называл Тихим. В раннем детстве он редко первым начинал возню и мог сидеть рядом со мной значительно дольше других, наблюдая за руками. Позже имя стало не совсем точным: если его что-то интересовало, он способен был часами мешать работе, таская предметы, трогая обмотки и повторяя движения. Но менять кличку я не стал.

Его мать, Темноглазая, прекрасно знала, что я выделяю ребёнка. Рыжебокая тоже знала и пользовалась этим при каждом удобном случае. Если Темноглазая садилась возле меня с Тихим, Рыжебокая через несколько минут появлялась с собственной маленькой дочерью и устраивалась с другой стороны. Иногда обе начинали груминг почти одновременно, и тогда мне приходилось выбирать, чьи пальцы терпеть на шее, а чью руку отвести. Один раз Рыжебокая слишком резко оттолкнула Тихого, Темноглазая вцепилась ей в плечо, и следующие полминуты мне пришлось разнимать двух взрослых самок, которые ещё утром спокойно кормились рядом.

Через несколько часов Рыжебокая сама подошла к Темноглазой, села чуть ниже и начала перебирать шерсть у неё на спине. Темноглазая сначала не реагировала, потом позволила продолжить, а к вечеру обе снова сидели на одном дереве. Социальные отношения группы редко требовали окончательного решения. Гораздо чаще спор заканчивался тем, что одна сторона уступала сейчас, получала что-то позже и постепенно возвращала прежнюю близость.

Моё положение тоже держалось не на одной силе. Широкий был тяжелее и в прямой борьбе мог создать мне серьёзные проблемы. Он несколько раз пытался оттеснить меня от самок и однажды заставил отойти от особенно хорошего кормового дерева. Спорить я не стал, и через час группа пошла за мной к мелкому рукаву, где я знал рыбные ловушки, а Широкий пришёл последним и встал рядом со всеми. Не нужно было постоянно побеждать его зубами, если большинство родственников регулярно оказывалось там, куда я их приводил. Рыба здесь была именно таким ресурсом.

Я строил ловушки задолго до этой жизни. В разных телах копал ямы на звериных тропах, плёл силки, устраивал простые загоны, перегораживал мелкие протоки и использовал отливы там, где до моря было недалеко. Нынешний участок просто позволял получать хороший результат с минимальными затратами.

В мелком рукаве я выложил две сходящиеся линии из камней. Между крупными кусками забил ветви, оставив воде достаточно прохода, а у узкого конца устроил небольшой карман с низким бортиком. Когда мы заходили выше по течению и шумно двигались вниз, часть рыбы уходила от ног в единственный свободный проход и оказывалась в мелкой воде, где её можно было хватать руками или прижимать палкой.

Родня быстро усвоила то, что повторялось каждый день. Камень нужно положить сюда. Ветку воткнуть между двумя другими. После сильной воды пролом закрыть. Рыбу гнать с широкой стороны. Никто не понимал гидравлику, и она им не требовалась. Достаточно было видеть, что после определённых действий в одном месте регулярно появляется еда.

Тихий таскал самые маленькие камни. Иногда приносил совершенно бесполезный кусок и сердился, когда я показывал, что тот слишком лёгкий. Иногда сам находил щель, откуда вода выбивала ветки, и долго пытался заткнуть её тем, что мог поднять.

После одного ночного подъёма воды он удивил меня всерьёз. Я пришёл к ловушке и сразу увидел, что течение подмыло край. Вода уходила сбоку, поэтому рыба получала новый выход. Пока я осматривал основание, Тихий добрался до пролома с другой стороны, принёс два небольших камня, один уронил не туда, второй прижал веткой к щели и начал натаскивать сверху мокрые листья и палки.

Именно такого ремонта я ему не показывал. Раньше ломались другие места, и мы укладывали там крупные камни. Сейчас он не мог поднять нужный вес и использовал то, что было доступно, но проблему выбрал правильно. Я посмотрел на Темноглазую. Она в это время вылавливала лягушку из другого кармана и никакой причины разделять моё удивление не видела.

Тихий заметил, что я смотрю, и сделал знакомый жест неуверенности: ладонь чуть повёрнута, пальцы расслаблены, короткий вопросительный звук. Этот сигнал давно использовали не только у нас. Согласие, отрицание и сомнение я встречал в разных вариантах у групп, разделённых огромными расстояниями и временем. Никакого моего великого изобретения здесь не было. Я ответил согласием и добавил знак «хорошо», который понимали в основном мои ближайшие. Тихий довольно заворчал и потащил следующий камень.

3

Змея поселилась в ловушке через несколько недель. Кривой Клык полез рукой между двумя крупными камнями, пытаясь вытащить застрявшую рыбу, и отдёрнул её так резко, что упал на спину в воду. Из щели показалась узкая голова, тело скользнуло между ветками и исчезло в траве прежде, чем кто-нибудь успел ударить.

На кисти Кривого Клыка быстро выступили две маленькие точки. Он вылизывал их, тряс рукой и становился всё тревожнее. Широкий попытался ударить веткой прямо по месту укуса, и мне пришлось оттолкнуть его.

Человеческая память немедленно предложила старый набор действий, который когда-то любили показывать в приключенческих фильмах: разрезать место укуса, высосать яд, затянуть конечность чем-нибудь потуже. Я слишком давно знал, почему делать этого не надо. Значительная часть яда уже находилась в тканях; ртом её оттуда не вынешь. Разрез добавит повреждение, кровотечение и грязь, а если во рту есть трещина или ранка, спасатель получит ещё один ненужный риск. Перетянуть руку до полной остановки кровотока тоже можно быстрее, чем помочь.

Я заставил Кривого Клыка перестать размахивать кистью, поддержал предплечье и отвёл его от воды. Через некоторое время отёк стал заметным и начал подниматься выше по предплечью.

Первые часы рядом сидели его родственники. Одна самка перебирала шерсть на плече, подросток несколько раз приносил ему плод, Широкий подходил, нюхал руку и отходил. К вечеру группа начала перемещаться к кормовым деревьям. Кривой Клык попытался пойти за всеми, сделал несколько шагов, сел и больше не поднялся. Я остался возле него, а Тихий, несмотря на зов матери, тоже не ушёл.

Темноглазая дважды звала сына с собой. Он подходил к ней, получал пищу, потом возвращался и садился рядом со мной. На второй раз она раздражённо дёрнула его за плечо, но Тихий вывернулся и снова прибежал к больному. Темноглазая сердито посмотрела на меня и ушла за остальными.

В сумке находилось несколько высушенных корней, листья, запас волокон, смола, трут и пара хороших отщепов. За предыдущие жизни я накопил достаточно опыта, чтобы отличать растения, которые действительно дают предсказуемый слабый эффект, от тех, которым хотелось приписать пользу после случайного выздоровления. Противоядия среди них не было. Я мог только уменьшить боль, помочь Кривому Клыку пить, не дать ему лишний раз двигаться и следить, чтобы ухудшение не застало нас ночью в неудобном месте.

Тихому я показал один из свежих листьев, который использовал для простых кожных повреждений, дал понюхать, провёл пальцем по краю и показал, где такие растения росли выше по влажному берегу. Он убежал и вернулся с целой охапкой, из которой примерно половина оказалась ненужной. Я отложил правильные листья в одну сторону, остальные выбросил. На следующий день он принёс уже почти только нужные. На третий – не ошибся ни разу.

Кривой Клык к этому времени выглядел хуже. Отёк держался, он почти не ел, несколько раз его вырвало. Я поил его маленькими порциями, помогал поворачивать голову, когда начиналась рвота, ночью ложился рядом, потому что температура воздуха падала и больной быстро остывал. Один раз дал немного давно проверенного растения, после которого он наконец несколько часов проспал без постоянного беспокойства.

Тихому долго сидеть без дела было тяжело. Он перебирал камни, ковырял палкой землю, пытался заглянуть в сумку и несколько раз чуть не наступил на руку больному. Чтобы занять его и одновременно сделать вещь, которую давно собирался сделать, я выбрал короткое прямое древко. Сын сразу сел напротив.

Я выровнял дерево, зачистил выступы отщепом и аккуратно расщепил один конец. Затем достал небольшой острый скол, который раньше счёл слишком маленьким для собственного оружия. Несколько раз примерил его к расщепу, изменил положение, пока режущие грани не легли так, чтобы основной удар приходился вдоль древка. В щель добавил немного размягчённой смолы, посадил камень и начал обматывать основание тонкими волокнами.

Тихий не пытался отнять работу. Это уже само по себе отличало его от большинства детей. Он смотрел на руки, потом на наконечник, потом снова на руки. Когда я временно вынул камень, чтобы поправить расщеп, сын сразу показал отрицание и ткнул пальцем в пустое место. Я вернул отщеп, закончил обмотку и дал ему копьё только после того, как крепление остыло.

Древко было ему почти по росту. Тихий сначала держал его посередине, потом посмотрел, как я беру собственное копьё, сдвинул кисть назад и осторожно ткнул остриём в землю. Через два дня Кривой Клык впервые сам дошёл до воды. Ещё через несколько дней мы догнали группу.

Большинство встретило его без особого удивления. Он исчез больным и вернулся живым; теперь можно было снова заниматься обычными делами. Сам Кривой Клык после этого чаще садился возле меня и позволял мне первым выбирать пищу, если мы одновременно подходили к небольшому источнику. Связь стала заметной, но настоящая перестройка его положения произошла позже и по другой причине. Широкий отнял копьё у Тихого.

Я увидел конец сцены. Тихий обеими руками держался за древко, Широкий тянул его на себя и явно развлекался сопротивлением ребёнка. Потом просто дёрнул сильнее, Тихий упал, а взрослый самец забрал оружие и начал рассматривать каменный наконечник. Я подошёл и показал «дай». Широкий отвёл копьё за спину.

Повторное требование он встретил оскалом и поднятыми плечами. Вокруг уже собирались наблюдатели. Для него спор перестал быть спором о вещи ребёнка. Теперь он проверял, отступлю ли я перед группой, и я не собирался давать ему такой результат.

Широкий был тяжелее, зато за миллионы лет мне приходилось драться в телах хуже нынешнего с противниками крупнее него. Когда он пошёл вперёд, я не стал бороться за захват. Ушёл от первой попытки, ударил сбоку в лицо, затем в колено, а когда он развернулся, подсек опорную ногу и навалился сверху. Он успел укусить меня за предплечье, но неглубоко. Я несколько раз ударил его лбом о землю, прижал плечом шею и не отпускал, пока сопротивление не стало заметно слабее.

Убивать его я не собирался. Когда Широкий перестал пытаться достать меня зубами, я отпустил, забрал лежавшее рядом маленькое копьё и отдал Тихому.

Через некоторое время пришлось вернуться к избитому. Губа у Широкого была рассечена, над глазом быстро росла опухоль, а на колене содралась кожа. Он встретил меня глухим рычанием, но не попытался подняться. Я промыл повреждения и обработал то, что могло воспалиться. На следующий день он хромал и избегал меня. Через несколько недель начал подчёркнуто уступать место, а ещё позже почти всегда присоединялся к моим демонстрациям против чужих самцов. Подчинение оказалось для него не причиной уйти из группы, а новым устойчивым положением рядом со мной.

Тихий всё это время не расставался с маленьким копьём. Он ещё не мог изготовить такое сам, но я несколько раз замечал, как он пальцами проверяет обмотку именно там, где видел мои руки во время работы.

4

Подозрение, что сын слишком хорошо понимает происходящее, появилось у меня раньше, чем я решился проверить его всерьёз. Я уже встречал Счастье. После этого сама возможность второго сознания, не принадлежащего эпохе, перестала быть невозможной. Поэтому однажды, когда мы сидели вдвоём возле воды, я показал Тихому несколько знаков нашего со Счастьем языка в комбинации, которую при нём никогда не использовал. Затем добавил обозначение далёкого прошлого и вопрос. Он смотрел внимательно, но не понял.

Я изменил последовательность и попробовал знак, который у нас означал прежнюю жизнь. Потом показал несколько человеческих понятий, сохранившихся только в моих руках и памяти. Результат был тем же: ребёнок пытался угадать смысл по знакомым элементам, иногда отвечал неуверенностью, иногда соглашался там, где вопроса согласия вообще не было.

Через несколько подобных проверок стало ясно, что никакого скрытого взрослого человека передо мной нет. Тихий не знал ничего, чего не мог узнать здесь. Он просто учился быстрее.

Особенно это было заметно на языке. Согласие, отрицание и сомнение были обычными и не моими. Простые приглашения, просьбы, угрозы, указания направления и пищевые сигналы тоже составляли повседневную коммуникацию группы. Но когда я соединял знакомые элементы в последовательность «там – потом – еда», большинство реагировало либо на направление, либо на пищу. Тихий через некоторое время начал ждать именно позже. Когда я менял «я дам тебе» на «ты дай мне», он ошибался, но после нескольких повторений перестал путать направление действия.

До настоящей грамматики было очень далеко. Он не мог обсуждать со мной прошлую жизнь, не задавал вопросов о смерти и не понимал половины того, что я показывал самому себе, чтобы не забыть язык Счастья. Но среди всех нынешних родственников только он регулярно пытался восстановить общий смысл длинной комбинации, а не хватался за один знакомый знак.

На фоне остальных детей разница становилась ещё заметнее. Меткий учился бросать быстрее и точнее. Шустрая лучше чувствовала отношения внутри группы. Нюхач надёжнее запоминал места. У Тихого не было одного узкого преимущества. Он слишком быстро переносил уже понятое на новую ситуацию. С медью это проявилось случайно.

В этих местах я находил самородки и раньше, ещё в нескольких предыдущих жизнях. Они попадались крайне редко: маленькие тяжёлые куски, иногда закрытые бурой или зеленоватой коркой, иногда выдававшие металл только на свежем повреждении. Однажды я показал Тихому такой кусочек, ударил по нему камнем и убрал в сумку. Обычный камень рядом выбросил.

После этого сын несколько недель таскал мне всё тяжёлое и необычное. Я получил десятки бесполезных обломков, куски железистой породы, тёмные галечки и один особенно красивый камень, который Тихий принёс особенно уверенно. Я каждый раз показывал отказ или согласие и складывал настоящие находки отдельно. Постепенно мусора стало меньше.

Первый маленький самородок он нашёл в мокром галечнике после снижения воды. Принёс, положил мне на ладонь и сразу показал вопрос. Я царапнул поверхность, увидел знакомый красноватый металл и несколько секунд просто смотрел на сына. Он довольно повторил мой жест согласия. Гальку с лицом Тихий нашёл позже, когда мы переносили камни к новой ловушке.

Она не была похожа на медь и вообще не представляла никакой практической ценности. Округлый красновато-бурый кусок лежал среди обычной речной гальки. Тихий подобрал его, отнёс в сторону и несколько минут вертел в руках. Я заметил это только потому, что он перестал помогать.

Собирался позвать его обратно, когда сын подошёл сам. Сначала ткнул пальцем мне под глаз. Потом в одну из двух ямок на камне. Повторил с другим глазом. После этого коснулся моего рта и провёл пальцем по естественной борозде ниже ямок. Я забрал гальку, повернул к свету и почти сразу вспомнил, где видел такую форму раньше.

Это была Макапансгатская галька, камень с естественными углублениями и бороздой, которые при нужном положении напоминали глаза и рот. Я посмотрел на Тихого. Он ждал реакции и снова показал сначала на мои глаза, потом на камень. Главное произошло без моей подсказки: он сам установил соответствие между настоящим лицом и тремя признаками на бесполезном камне.

Пока Тихий продолжал водить пальцем по борозде, я впервые подумал не о самой гальке, а о том, что он только что сделал. Несколько линий и ямок могли обозначать лицо, хотя самим лицом не являлись. Если знак заранее связать с предметом или жестом, ему не обязательно быть похожим на то, что он означает. Вода могла получить простой узнаваемый рисунок, пещера – другой, особь – третий. Для вещей этого уже хватало. Сложнее было с тем, что нельзя нарисовать напрямую: «я», «ты», «потом», «опасность», «ждать», «умер», «ушёл», «возможно», «почему». Но у нас со Счастьем для всего этого уже существовали жесты. Их можно было перевести в устойчивые видимые знаки.

Я вспомнил две пирамидки. Даже если их действительно сложила Счастье, по каждой можно было понять только то, что она когда-то находилась в этом месте. Я не знал, когда она была там, куда ушла, чего искала и собиралась ли вернуться. Несколько понятных нам обоим знаков решили бы эту проблему, но оставлять их сейчас было бессмысленно. Счастье не знала системы, которую я только начинал придумывать. Сначала требовалось встретиться и через общий жестовый язык объяснить ей соответствия и порядок чтения. Только после этого знак в сухом гроте мог стать сообщением, а не непонятной царапиной.

Алфавит для этого не подходил. У нас не было звуковой речи, которую стоило раскладывать на отдельные звуки. Мне требовалась запись значений: простые изображения для вещей и условные знаки для понятий и отношений. Уже через несколько минут я начал мысленно проверять самые очевидные варианты и сразу обнаружил двусмысленность. Один рисунок воды мог означать саму воду, дорогу к воде или предупреждение, что её нет. Значит, одного набора картинок будет мало; понадобятся правила сочетания. Этим можно было заниматься долго.

Сразу после названия находки я вспомнил и её примерный возраст: около трёх миллионов лет. Я помнил проконсулов примерно двадцать миллионов лет назад, первое тело, шерсть перед глазами, деревья и первые попытки понять, что со мной произошло. Между тем временем и нынешним оставалось приблизительно семнадцать миллионов лет. Я несколько раз пересчитал, хотя ошибиться было трудно. Семнадцать миллионов лет я уже умирал и рождался снова.

Число было неприятно именно своей простотой. Отдельные жизни стирались, последовательность эпох путалась, а здесь получался срок, который не зависел от того, сколько я сумел запомнить. Потом я дошёл до второй части расчёта: до моего века оставалось около трёх миллионов лет.

После уже прожитых семнадцати это было намного меньше. Ещё три миллиона лет – и появятся города, канализация, холодильники, обезболивание, интернет и возможность сходить в туалет, не проверяя сначала кусты на змей и хищников. Для обычного человека такой срок не имел практического смысла. Для меня он впервые оказался меньше того, что уже осталось позади.

Я сделал для гальки прочную обвязку из тонких волокон. Отверстия в камне не было, поэтому охватил её несколькими петлями и проверил узлы. Тихий терпел работу спокойно. Когда я надел ремешок ему на шею, он сразу взял камень в руку и снова провёл пальцем по борозде. После этого галька почти всегда оставалась при нём, а я в свободные минуты возвращался к придуманной возле реки системе знаков.

5

Другие приматы пришли к ловушкам утром. Я услышал их раньше, чем увидел: крики из деревьев шли сразу с нескольких сторон, ветви тряслись, а у воды уже плескались две крупные особи. Одна вытаскивала рыбу из мелкого кармана, вторая ломала боковую стенку, пытаясь добраться до движения между камнями.

Наша группа остановилась на подходе. Широкий поднялся выше, распушил шерсть и начал громко угрожать. Меткий почти сразу подобрал камень. Остальные взрослые тоже возбуждённо кричали, но несколько секунд никто не решался приблизиться. Потом один из чужих приматов швырнул ветку в нашу сторону, Широкий ответил камнем, и после этого обе стороны сразу перешли от угроз к драке.

Я не пытался разглядеть вид. Крупные тела, мощные челюсти, длинные конечности и достаточная уверенность в себе, чтобы спорить с несколькими австралопитеками за пищу, были более полезными признаками. Мы пошли вперёд плотнее. Меткий попал одному камнем в бок. Широкий ударил другого обожжённым копьём по плечу, не пробив глубоко, но заставив отскочить.