Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 51 страниц)

Ночь заставила добавить третий способ. Когда руки плохо видны, мы начали использовать прикосновения: определённая последовательность на предплечье требовала остановиться и обратить внимание, сжатие кисти сообщало, что всё нормально, а направление движения пальцев по запястью могло предупреждать об угрозе с конкретной стороны. Первые варианты приходилось проверять в безопасных условиях, потому что ошибка в темноте могла оказаться значительно дороже недоразумения возле ручья.

Самым важным последствием этих лет оказался не сам набор жестов. По мере развития языка девочка переставала быть для меня абстрактным «вторым человеком» и всё больше становилась конкретной личностью, чья история не совпадала с моей. Она помнила вещи, которых не помнил я, иначе оценивала некоторые риски, иногда быстрее находила решение, а иногда с полной уверенностью ошибалась и потом столь же уверенно доказывала, что проблема была в моём объяснении.

Впервые за миллионы лет внутренний человеческий монолог действительно получил ответ. При этом мы всё ещё почти ничего не знали друг о друге по сравнению с тем объёмом прошлого, который каждому предстояло рассказать, и именно поэтому дальнейшее развитие языка уже не требовало отдельной мотивации. Нам наконец было с кем говорить, а материала для разговора накопилось на несколько миллионов лет.

6

Когда язык стал достаточно богатым для длинных рассказов, мы впервые смогли заняться тем, ради чего в первые дни так отчаянно пытались говорить. До этого я знал лишь главное: она тоже помнила другие жизни, этих жизней было очень много, а нынешнее тело не являлось первым после человеческого. Теперь можно было постепенно разбирать её историю и сравнивать с моей, хотя быстро выяснилось, что миллионы лет невозможно пересказать последовательно даже при наличии полноценной речи.

Некоторые свои прежние жизни она помнила почти так же хорошо, как я наиболее яркие из собственных: место, родственников, отдельные события, смерть. От других оставалось несколько сцен или одно сильное ощущение, а совсем короткие детские воплощения иногда почти исчезали. В этом её память работала удивительно похоже на мою, и сходство немного успокаивало меня после истории с буквами: видимо, разрушение деталей происходило не только со мной и было свойством самой огромной длительности, а не какой-то отдельной поломкой моего сознания.

Главное отличие обнаружилось в другом. Насколько она могла проследить собственные воспоминания, во всех телах оставалась самкой, тогда как я неизменно рождался самцом. Мы много раз возвращались к этому вопросу, пытаясь найти хотя бы одно исключение, но ни один не смог вспомнить жизнь, нарушавшую закономерность; даже там, где вид или возраст тела уже невозможно было определить уверенно, собственный пол в памяти сохранялся значительно надёжнее многих других подробностей.

Нынешняя разница примерно в три года окончательно показывала, что наши цепочки не синхронизированы. Я уже жил в группе, рос и делал первые орудия в то время, когда её нынешнего тела ещё не существовало, поэтому между моей смертью и её рождением не было никакой очевидной связи. Что происходило с сознанием в промежутке между двумя воплощениями и существовал ли вообще промежуток в каком-либо субъективном смысле, ни один из нас не знал: смерть просто обрывала одну жизнь, а затем начиналась другая.

Когда появилась возможность нормально формулировать сложные вопросы, мы неизбежно добрались до самой неприятной загадки: существуют ли ещё такие, как мы. За миллионы лет каждый встречал необычайно умных сородичей, видел странные решения и наблюдал навыки, появление которых трудно было объяснить с первого взгляда. Однако всякий раз находилось более простое объяснение – социальное обучение, случайное изобретение, исключительная наблюдательность или культурный след, оставленный кем-то вроде нас значительно раньше.

Ни у неё, ни у меня никогда прежде не было доказательства, сравнимого с тремя разными узлами. Никто не пытался намеренно сообщить о человеческой памяти, не восстанавливал сложную систему условных знаков и не демонстрировал знания, которые невозможно было получить в окружающей группе. В результате самый интересный вопрос пришлось оставить открытым, хотя теперь он уже не казался исключительно моей личной странностью.

С человеческими именами получилось ещё хуже. Я прекрасно помнил саму идею имени, фамилии, обращения, документов и того, что когда-то набор звуков однозначно обозначал именно меня; она помнила то же самое. Но когда мы пытались восстановить собственные имена, вместо уверенного слова появлялись лишь смутные ощущения знакомости, которым нельзя было доверять после опыта с алфавитом.

Называть друг друга окружающими предметами не хотелось. Камень, Ветка или Острый вполне подошли бы обычным сородичам, но слишком плохо описывали то единственное, что делало нашу встречу настолько важной. Поэтому я попробовал передать не внешний признак, а значение самой встречи: долгое одиночество, невозможность получить человеческий ответ и то чувство, которое появилось после первого узла.

Длинная последовательность оказалась слишком неудобной для имени, и она сама помогла сократить её до одного личного жеста. Во внутренней речи смысл почти сразу превратился в слово «Счастье», потому что ничего точнее я всё равно не мог подобрать: после нескольких миллионов лет возможность разговаривать с человеком действительно ощущалась именно так.

Своё имя я получил менее возвышенным способом. Счастье напомнила моё поведение в день узнавания, воспроизвела прыжки, беспорядочные попытки обнять её и постоянное повторение жеста головы к голове, после чего сократила всю издевательскую пантомиму до одного обозначения. Я сначала попытался возразить против настолько пристрастной интерпретации событий, но она совершенно справедливо напомнила, что видела всё собственными глазами, и в моей голове новый жест закрепился как «Радость».

Для остальных членов группы наши имена ничего не значили. Они существовали только внутри языка двух человек, и именно поэтому очень быстро стали чем-то значительно большим, чем удобные обозначения: впервые за миллионы лет я снова имел имя, которое кто-то другой сознательно использовал именно для меня.

7

Одинаковая природа сознания не делала нас физически одинаковыми. Пока Счастье оставалась ребёнком, трёхлетняя разница в возрасте регулярно сталкивала её человеческие намерения с возможностями маленького тела. Однажды она потребовала взять её к далёкому месту, где я раньше находил хороший обсидиан, и совершенно искренне возмутилась, когда я отказался.

Сначала Счастье решила, что сомневаюсь в её способности понять дорогу, поэтому указала на наши головы и напомнила, что внутри мы равны. Мне пришлось показать на её ноги, потом на расстояние и возвращение до темноты; смысл она поняла сразу, но приняла его не лучше. Спор закончился ударом по моему плечу и несколькими часами демонстративного нежелания разговаривать, хотя к вечеру любопытство всё-таки пересилило обиду.

Через несколько лет подобные ограничения исчезли. Счастье выросла, обзавелась собственным ножом и лёгким копьём, стала уверенно уходить на длинные маршруты и постепенно начала переделывать некоторые мои вещи без разрешения. Особенно хорошо ей давались волокна: я знал множество способов крепления, но она терпеливее подбирала материал и лучше замечала участки, где шнур начнёт тереться после нескольких дней движения.

Поначалу я воспринимал её поправки почти как профессиональное соревнование. Если Счастье заявляла, что петля слишком быстро износится, я отказывался переделывать и ждал результата; несколько раз соединение действительно выдерживало, что давало мне возможность торжествовать, однако значительно чаще через неделю обнаруживался именно тот надрыв, который она предсказывала. После нескольких таких поражений я научился хотя бы выслушивать её до того, как тратить хороший материал.

Настоящее изменение наших отношений произошло во время очередной попытки научить группу пользоваться длинными палками заранее. Один молодой самец казался особенно перспективным: он внимательно наблюдал, быстро понял преимущества дистанции и хорошо копировал положение рук, поэтому я несколько недель работал именно с ним. Перед открытыми переходами показывал подходящие ветви, несколько раз заставлял не бросать палку после первых метров и подкреплял действие всякий раз, когда появлялась реальная опасность.

Рядом со мной он всё выполнял. Стоило мне перестать напоминать, как будущая угроза исчезала из его планирования вместе с самой палкой, и очередной переход начинался с пустыми руками. Я уже перебирал способы сделать связь между открытым пространством и длинной ветвью более устойчивой, когда Счастье остановила очередной урок и показала на старшую сестру молодого самца.

Сначала я решил, что она предлагает сменить ученика, хотя самка казалась значительно менее подходящей. Она почти не интересовалась моими предметами, редко подходила к работе и при первой демонстрации быстро потеряла внимание. Счастье терпеливо объяснила другое: молодой самец следил не столько за мной, сколько за сестрой; возле неё он кормился, к ней возвращался после конфликтов и именно её движения замечал даже тогда, когда игнорировал остальных.

Я всё ещё сомневался, но Счастье не стала тратить время на убеждение. Перед следующим открытым участком она специально выбрала палку и держалась рядом с этой самкой, позволяя наблюдать за каждым действием. Самка сначала повторила лишь часть движения, через несколько дней донесла ветвь дальше, а потом однажды остановилась у края растительности и сама подобрала подходящую палку.

Её брат заметил это почти сразу. Он посмотрел на сестру, оглядел землю возле себя и через несколько секунд тоже взял ветвь, хотя я находился достаточно далеко и никак не вмешивался. Именно в тот момент стало очевидно, что несколько недель я пытался учить правильному действию через неправильную социальную связь.

Счастье подошла ко мне уже после перехода и одним вопросительным жестом спросила, понял ли я наконец. Отрицать было бессмысленно, поэтому я кивнул и признал ошибку, а затем попросил объяснить, когда она впервые заметила связь между братом и сестрой. Оказалось, значительно раньше меня: она несколько недель наблюдала, кто на кого смотрит в моменты неопределённости, тогда как я слишком сосредоточился на индивидуальной способности самца обращаться с предметом.

За несколько миллионов лет я настолько привык обладать огромным преимуществом опыта, что само ощущение чужого превосходства в конкретной задаче оказалось почти новым. Оно не раздражало так, как я ожидал. Напротив, рядом впервые находился человек, который мог не просто понять мои знания или пользоваться ими, а обнаружить мою ошибку, объяснить её и сделать лучше.

После этого я стал значительно внимательнее смотреть на то, как Счастье оценивает группу. Она действительно замечала социальные связи быстрее меня, а я лучше ориентировался в дальних маршрутах, каменном сырье и балансе оружия. Постепенно различия перестали быть соревнованием и превратились в нормальное распределение сильных сторон, которого мне никогда прежде не хватало: наконец-то не требовалось быть самым компетентным существом во всём окружающем мире.

8

Отдельные элементы нашего языка начали просачиваться в группу задолго до того, как мы заметили процесс. Полную систему окружающие не понимали: пространственные ссылки, условные конструкции, время и абстрактные категории требовали слишком большого объёма предварительного обучения. Простые движения, которые постоянно повторялись в понятных ситуациях, распространялись значительно легче.

Первым таким жестом стал кивок. Мы часто использовали его после успешного понимания, поэтому дети начали связывать движение головы с завершением инструкции или подтверждением. Одна молодая самка однажды получила от Счастья указание обойти рыхлый участок, посмотрела на неё и коротко кивнула перед тем, как изменить направление.

Счастье сразу нашла меня взглядом. Я ответил тем же движением, и следующие недели мы специально не усиливали новый жест, чтобы проверить, сохранится ли он без постоянного подкрепления. Кивок действительно появился ещё у нескольких молодых, хотя его значение оставалось менее точным, чем у нас: где-то это было «понял», где-то скорее «вижу» или «согласен следовать».

Пожатие плечами оказалось ещё заразительнее. Между нами оно означало отсутствие знания или уверенности, и один молодой самец очень быстро уловил контекст. Проблема заключалась в том, что вскоре он начал использовать движение настолько широко, что смысл заметно расширился.

Однажды утром я спросил, куда исчезла палка, которую он носил накануне. Самец осмотрелся, не обнаружил её и пожал плечами; через несколько дней аналогичная реакция последовала на вопрос о потерянной сумке. Счастье, наблюдавшая за разговором, потом долго доказывала, что мы случайно подарили группе удобный способ сообщать не только «не знаю», но и «оставь меня в покое, я всё равно ничего не объясню».

Самое интересное произошло позже, когда этот жест повторил другой молодой, почти не общавшийся с нами напрямую. Он увидел, как первый пользуется пожатием плечами после неудачного поиска, а в похожей ситуации через несколько дней сделал то же самое. Простое условное движение начало передаваться уже между обычными членами группы без нашего участия.

Никакой человеческой грамматики из этого не возникало. Но сам факт, что новый социальный сигнал способен жить отдельно от создателей, был значительно важнее количества жестов, которые мы могли заставить кого-нибудь повторить рядом с собой. После миллионов лет прогрессорских попыток я всё лучше понимал разницу между поведением ученика и культурой.

9

С сумками подобной устойчивости добиться не удавалось. Первый молодой самец, которому я отдал простую конструкцию с несколькими плодами и полезным камнем внутри, довольно быстро понял непосредственную функцию: съел содержимое, вынул камень, некоторое время играл им, а затем снял пустой контейнер и оставил под деревом. Для него задача закончилась вместе с последним полезным предметом.

Счастье заранее ожидала именно этого и несколько дней с удовольствием напоминала о своём прогнозе. Я сделал другой вариант, но она забрала его ещё до передачи и переделала крепление так, чтобы ремень меньше смещался при лазании. Молодая самка пользовалась новой сумкой значительно успешнее: несколько дней складывала туда пищу и даже однажды вернулась за контейнером после короткой остановки.

На четвёртый день сумка исчезла. Мы нашли только часть ремня, зацепившуюся за куст, и после достаточно долгих поисков Счастье посмотрела на меня с тем самым выражением, которое уже давно не требовало перевода. Спор о перспективности контейнерной революции пришлось отложить.

С копьями всё шло лучше, потому что их польза становилась очевидной непосредственно в момент опасности. Несколько взрослых научились выставлять длинное древко перед угрозой, а один самец настолько хорошо пользовался готовым составным оружием, что я начал надеяться на более устойчивый навык. Он правильно держал дистанцию и даже научился не хвататься за каменный наконечник, хотя устройство крепления по-прежнему не понимал.

Настоящая оценка его отношения к изделию произошла прохладным вечером. Мы сидели возле небольшого огня, к которому группа уже привыкла настолько, что взрослые могли греться на безопасной дистанции, а несколько молодых иногда подкладывали ветви после наблюдения за нами. Сухого топлива рядом оказалось мало, и самец некоторое время изучал слабое пламя, пока не обнаружил у себя в руках идеальный длинный кусок дерева.

Он спокойно сунул конец копья в огонь. Я успел выдернуть древко прежде, чем пламя дошло до крепления, после чего несколько минут пытался объяснить разницу между дорогим инструментом и первой попавшейся веткой. Самец внимательно следил за руками, ещё раз посмотрел на подпалённое древко и в конце совершенно серьёзно кивнул, словно урок окончательно усвоен.

Счастье к этому времени уже едва сохраняла способность сидеть спокойно. Когда я показал ей повреждённое копьё и напомнил, сколько работы ушло на хороший наконечник, она ответила совершенно практично: самцу было холодно. Мой аргумент о ценности оружия встретился с указанием на то, что теперь ему действительно стало теплее, поэтому спор быстро превратился в обсуждение различий между человеческой экономикой труда и задачей ближайших десяти минут.

Через несколько месяцев другой сородич попытался использовать как дрова уже копьё Счастья. Я заметил происходящее первым и не стал вмешиваться, пока она сама не увидела дым от собственного древка; после нескольких секунд растерянности Счастье бросилась спасать оружие, а я немедленно повторил её старый аргумент о холодном владельце.

Она остановилась, поняла, что именно я сделал, и ударила меня по плечу. С этого дня особенно хорошее деревянное изделие получило между нами дополнительное обозначение – дорогое полено, а шутка пережила намного больше копий, чем мне хотелось бы признавать.

10

К тому времени Счастье давно перестала быть младшей девочкой, которую нельзя брать в дальний поход. Мы всё чаще уходили вдвоём, вместе искали камень, проверяли маршруты и возвращались к группе уже после того, как остальные начинали устраиваться на отдых. Поначалу близость казалась естественным следствием уникальной возможности разговаривать, но постепенно я заметил, что объяснение перестало соответствовать поведению.

Если Счастье уходила с частью группы, я постоянно выделял её контактные звуки среди остальных. Однажды она задержалась возле плодоносящих деревьев значительно дольше обычного, и к вечеру я уже несколько раз пересчитал вероятное время возвращения, хотя никаких признаков опасности не было. Когда она наконец появилась с набитой пищей сумкой, первым чувством стало не облегчение от сохранённого собеседника, а вполне обычное раздражение на человека, который заставил меня ждать.

Счастье заметила состояние сразу. Я попытался показать, что просто следил за временем и состоянием группы, но она слишком хорошо знала меня, чтобы принять объяснение. После нескольких вопросов пришлось признать, что весь вечер я прислушивался именно к её сигналам, хотя никакой разумной причины для тревоги не существовало.

Она не стала торжествовать. Просто устроилась рядом ближе обычного и начала перебирать шерсть на плече, а разговор через несколько минут ушёл к совершенно другой теме. Именно такие маленькие эпизоды постепенно меняли наши отношения сильнее любых серьёзных признаний.

Мы много говорили не только о перерождениях и древнем человеческом мире. Счастье жаловалась на конкретных членов группы, рассказывала, кто опять украл волокна из её заготовки, спорила со мной о маршрутах и называла часть найденных мной красивых камней мусором. Я в ответ мог сообщить совершенно бесполезное наблюдение о забавной походке молодого самца или о том, что очередное крепление сделано хуже моего.

За миллионы лет я привык к тому, что подавляющее большинство человеческих мыслей никогда не покидает голову. Поэтому возможность сказать кому-то вещь, которая вообще не нужна для выживания, и получить в ответ другую столь же ненужную вещь оказалась неожиданной роскошью. Я впервые понял, насколько большая часть обычной человеческой близости строится не на важных разговорах, а на том, что тебя интересует даже чужая ерунда.

Именно поэтому серьёзные ссоры тоже стали настоящими. Однажды я решил уйти за обсидианом перед ухудшением погоды. Счастье показала на облака, уровень небольших потоков и напомнила, что обратная дорога с грузом займёт больше времени; я оценил расстояние и решил, что запас всё равно достаточен.

Она предложила отложить поход, а я отказался. Счастье продолжала настаивать, и через некоторое время практический спор превратился в борьбу двух людей, каждый из которых уже защищал не только расчёт, но и право самому решать. Я показал, что пойду один и не стану подвергать риску группу, после чего она раздражённо прекратила убеждение.

Обсидиан я действительно нашёл. На обратном пути один из боковых потоков поднялся значительно быстрее ожидаемого, поэтому выбранное место перехода оказалось непроходимым; пришлось подниматься вдоль русла, искать другой участок и провести ночь отдельно.

Когда я вернулся следующим утром, Счастье сидела на широкой ветви и увидела меня задолго до подхода. Обычно после чужой ошибки она умела одним движением сообщить всё содержание человеческой фразы «я же говорила», но на этот раз не сделала даже этого. Именно молчание оказалось неприятнее любой насмешки.

Я устроился рядом и попытался объяснить, что первоначальный расчёт не был безумным: пройти туда получилось, вода действительно поднялась быстрее обычного, а запас времени почти хватил. Счастье выслушала до конца и ответила, что разумный расчёт способен привести к плохому результату, а факт моего возвращения не превращает решение задним числом в хорошее.

Возражение нашлось только одно: я всё равно считал риск допустимым. Она признала право на такую оценку и одновременно показала, что ей не обязано нравиться, когда я использую это право, после чего некоторое время мы сидели рядом без разговора.

К вечеру раздражение ушло, но ощущение дистанции осталось. Тогда я впервые прямо признал, что одиночная ночь оказалась неприятна не из-за холода, воды или отсутствия группы; мне не хватало именно её. Счастье несколько секунд делала вид, будто сообщение недостаточно ясно, затем придвинулась ближе и перестала изображать непонимание.

Любовь не появилась после одной сцены. Она складывалась из сотен подобных выборов: кого ждать, кому первому показывать новую находку, рядом с кем садиться вечером и чьё отсутствие начинает менять весь день. Когда наши отношения стали ещё и физически взрослыми, это не ощущалось отдельным открытием; тело просто догнало связь, которая существовала значительно раньше.

Утром после первой такой ночи мы вместе отправились кормиться и почти сразу начали спорить о блестящем камне, который я хотел сохранить, а Счастье считала бесполезным. Именно этот совершенно обычный спор почему-то убедил меня сильнее всего, что произошло не случайное спаривание двух членов группы, а продолжение того, что уже давно стало нашей общей жизнью.

11

Первую беременность Счастье заметила раньше меня. Изменения происходили постепенно, поэтому некоторое время она только предполагала, затем стала увереннее и наконец показала мне последовательность, которая не оставляла сомнений. Моя реакция удивила даже меня самого: за прежние жизни я видел множество беременностей и родов, в том числе собственных детей, но впервые мать ребёнка понимала происходящее тем же человеческим сознанием.

Мы оба прекрасно знали, сколько всего может пойти неправильно. Именно это знание делало ожидание одновременно легче и тяжелее: можно было избегать части рисков, выбирать пищу, следить за травмами и не делать очевидных глупостей, но ни один опыт не гарантировал благополучного результата. Счастье переносила беременность достаточно хорошо, а я постепенно начал раздражать её чрезмерным вниманием ещё задолго до родов.

Во время самих родов это стало особенно заметно. Она несколько раз показывала, что моё постоянное хождение рядом ничем не помогает, после чего я отходил, заставлял себя заняться водой или подготовленными волокнами и через несколько минут снова возвращался проверить состояние. Счастье сначала злилась, потом устала даже от этого и просто перестала реагировать на мою бесполезную суету.

Ребёнок родился живым и достаточно быстро начал дышать. Когда маленькие пальцы нашли шерсть матери и крепко вцепились, напряжение ушло настолько резко, что я некоторое время просто сидел рядом и наблюдал, а Счастье, измученная значительно сильнее меня, всё-таки нашла силы сообщить, насколько незаменимой была моя помощь.

Сын рос нормально, и первые месяцы мы сознательно не пытались проверять его на человеческую память. Любое необычное движение младенца слишком легко принять за желаемый признак, а доказательство требовало поведения, которое невозможно объяснить обычным развитием. Мы дождались, пока руки станут достаточно управляемыми.

Тогда Счастье усадила сына перед собой и повторила первый жест, которым когда-то проверяла меня: коснулась собственной головы, затем его. Ребёнок сразу заинтересовался пальцем матери, поймал его и попытался потянуть в рот. Я протянул короткий шнур, который сын немедленно отправил в рот уже целиком, после чего мы переглянулись и решили, что тест пока не состоялся.

Через несколько дней попробовали снова. На этот раз ребёнок дольше исследовал волокно руками, намотал на запястье, случайно затянул петлю и рассердился, когда не смог освободиться. Позже он научился распутывать простые захлёсты и действительно оказался очень сообразительным, но ни разу не построил намеренно несколько разных узлов.

Я продолжал искать признаки значительно дольше Счастья. Сын быстро перенимал простые жесты, раньше многих детей начал кивать в понятных ситуациях и вообще рос наблюдательным, поэтому почти любое удачное действие хотелось проверить ещё раз. Однажды я снова достал шнур, и Счастье остановила руку прежде, чем успел отдать.

Она забрала волокно, отложила в сторону и притянула сына к себе. Затем показала простое сообщение: он наш, и этого достаточно. Я некоторое время смотрел на ребёнка, который уже переключился на шерсть у неё на груди, и понял, что очередная проверка больше не служит поиску знания; я просто не хотел окончательно отказаться от надежды, что перерождение каким-то образом наследуется.

После этого мы перестали проверять сына специально. Шнур он ещё много раз получал для игры, а позже научился делать с ним несколько полезных вещей, но каждый такой навык мы уже воспринимали как достижение самого ребёнка, а не как доказательство чужого прошлого.

12

Вторым ребёнком стала дочь, которая едва научилась уверенно перемещаться самостоятельно, как обнаружила почти болезненную любовь к тонким ветвям на краю кроны. Она постоянно выбирала маршруты, от которых у меня возникало желание немедленно вмешаться, а Счастье напоминала, что ребёнок должен учиться оценивать собственное тело. Иногда мы менялись ролями: дочь делала особенно сомнительный переход, Счастье первая поднималась следом, а я уже объяснял, что всё ещё находится в пределах разумного.

Однажды ветвь действительно прогнулась значительно сильнее, чем ожидала дочь, и она повисла на руках над пустотой. Ребёнок вполне мог подтянуться обратно, но мы со Счастьем одновременно бросились к ней с разных сторон и едва не столкнулись на соседней развилке. Дочь выбралась раньше обоих, устроилась на безопасном месте и некоторое время наблюдала, как два родителя выясняют, кто именно сейчас проявил чрезмерную тревогу.

Третий ребёнок, ещё один сын, оказался полной противоположностью сестре. Высота интересовала его значительно меньше предметов, а среди предметов особое место занимали длинные ветви. Он выбирал палки, которые едва мог поднять, пытался протаскивать их поперёк густой растительности и регулярно задевал окружающих.

После очередного такого перехода Счастье посмотрела на сына, тащившего предмет почти вдвое длиннее собственного тела, и напомнила нашу старую шутку о дорогом полене. Название осталось только между нами, но закрепилось настолько прочно, что каждый раз при появлении ребёнка с особенно нелепой веткой достаточно было одного взгляда.

Он действительно хорошо понимал палки. Сначала просто копировал взрослых, затем начал самостоятельно тыкать ими в рыхлый грунт, исследовать отверстия и удерживать неприятных сверстников на расстоянии. Я старался не превращать естественное обучение в постоянный урок, поскольку слишком хорошо знал: действие, выполняемое только под надзором учителя, исчезает вместе с учителем.

Четвёртая дочь оказалась значительно спокойнее и больше интересовалась другими членами группы. Она чаще держалась рядом со Счастьем, внимательно наблюдала за взрослыми и раньше братьев замечала изменение настроения. Именно эта дочь одной из первых начала правильно использовать пожатие плечами, хотя некоторое время применяла его во всех ситуациях, где просто не хотела отвечать.

Младший родился значительно позже первых детей и оказался в совершенно другой семейной среде. Вокруг него находились не только родители, но и почти взрослые братья и сёстры, поэтому ребёнок с самого начала имел огромное количество образцов для подражания. Он копировал всё подряд, не особенно разбираясь в значении, и особенно любил наши со Счастьем жесты.

Если я показывал сложную последовательность, младший пытался воспроизвести отдельные куски. Иногда соединял два разных жеста в совершенно бессмысленную конструкцию и с гордостью демонстрировал результат; Счастье поправляла пальцы, ребёнок считал исправление продолжением игры и делал ещё старательнее. Некоторые простые значения он всё-таки усваивал правильно, но полной человеческой системы, разумеется, не понимал.

Пятеро детей превратили нашу жизнь в то, чего я раньше почти не замечал среди своих многочисленных воплощений: человеческая семья существовала внутри обычной группы древних приматов. Мы всё ещё ходили за камнем, работали с огнём и пытались закреплять полезные привычки, но огромное количество времени занимали совершенно обычные родительские задачи – кто куда полез, кто получил рану, кто не вернулся вовремя и почему третий сын снова где-то оставил хорошую палку.

Наш опыт давал детям заметное преимущество. Я слишком хорошо знал опасных животных, воду, плохой грунт, болезни и последствия некоторых травм; Счастье раньше замечала социальное напряжение, способное случайно затронуть ребёнка. Вместе мы предотвращали огромное количество проблем, которые для обычного родителя становились очевидны только после происшествия.

Постепенно возникло почти опасное ощущение, что этого достаточно. Все пятеро пережили младенчество, старшие становились сильнее, а большинство угроз мы действительно замечали раньше. Только спустя годы пришлось снова вспомнить, что опыт способен уменьшать вероятность несчастья, но не может отменить случайность.

13

Ветер усиливался с самого утра, однако ничего необычного в погоде не происходило. Кроны шумели, мелкие ветви постоянно двигались, и я по привычке несколько раз осмотрел старые деревья возле кормового участка. Один сухой ствол выглядел ненадёжно, поэтому младших от него отогнали, после чего причин менять маршрут уже не было.