Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 51 страниц)

К ловчим ямам я вернулся позже. При долгой работе без немедленной добычи родня по-прежнему быстро переставала заниматься общей задачей. Пока я показывал место и копал первым, взрослые помогали, а дети охотно выбрасывали землю наружу. Стоило мне уйти, как один начинал искать корни в отвале, другой затевал возню с ребёнком, третий ложился в тень. Приходилось оставаться рядом до тех пор, пока углубление не становилось достаточно большим, чтобы сородичи узнавали уже знакомую охотничью ловушку и понимали, зачем её заканчивать.

Первую яму мы выкопали на подходе к воде, где следы крупных стад проходили между двумя каменистыми выступами, но глубины не хватило: животное наступило краем, обрушило стенку и выбралось раньше, чем мы приблизились. Вторую я сделал глубже, однако сухая земля осыпалась внутрь за ночь. Третью стадо обнаружило заранее; несколько взрослых долго нюхали замаскированное место и обошли его по краю. Язык после этого решил, что проблема в маскировке, и принёс столько свежей зелени, что ловушку стало видно ещё лучше.

Рабочее место нашлось на другой тропе, которая спускалась к воде по плотному грунту между корнями и камнями. Мы расширили естественную выемку, углубили её и закрыли тонкими ветками с сухой травой. Ночью туда провалилось молодое рогатое животное с одним чуть загнутым в сторону рогом; я назвал его Косым Рогом, когда оно в очередной раз попыталось достать нас снизу. Ногу оно не сломало, но передняя конечность явно болела, а осыпающийся склон не позволял быстро выбраться.

Косой Рог не дал нам спокойно подойти. Он бился о стенки, опускал голову на любой силуэт сверху и снова пытался выбраться, хотя повреждённая передняя нога подламывалась. Щёлк однажды наклонился слишком близко, и животное неожиданно подпрыгнуло, едва не зацепив его по лицу. Щёлк отлетел назад, сел на землю и после этого держался от края на расстоянии. Длинный с Острой оставались сверху с копьями, пока я спустился с более пологой стороны и закончил охоту.

Рваное Ухо появилась раньше, чем мы закончили разделку, и села далеко от туши. Потом подошли ещё двое её родственников. Молодой самец несколько раз не выдерживал запаха и делал шаги к мясу. Старая самка каждый раз перехватывала его, кусала в бок и отгоняла назад. Он огрызался, садился, через некоторое время снова начинал красться. Рваное Ухо не двигалась с места, пока мы действительно не отошли.

Ямы приносили добычу только на маршрутах, где животные проходили достаточно регулярно, поэтому использовать их повсюду не получалось. Вода в скорлупе была полезна почти каждый день, а возможность дольше находиться вдали от источника заставила меня ещё раз проверить оружие для выстрела с дистанции.

С луком я экспериментировал в прежних жизнях и знал, чего можно добиться при хорошем дереве и подходящей тетиве. Нынешнее тело позволяло работать руками значительно лучше, чем тела моих далёких предков, но сильный лук требовал долго удерживать натяжение во время прицеливания, а затем отпускать тетиву без лишнего движения. У арбалета натянутая тетива удерживалась зацепом, поэтому нагрузку на руки можно было снять до самого выстрела.

Первый вариант получился тяжёлым и неудобным. Я закрепил короткую деревянную дугу поперёк ложа, сделал направляющую и примитивный спуск из твёрдого дерева и кости. Оружие стреляло, но каждый выстрел требовал слишком много возни: тетива тёрлась, крепление дуги приходилось поправлять, короткие болты летели хуже, чем мне хотелось, а сама конструкция занимала обе руки и мешала при быстрой ходьбе.

Около недели я таскал арбалет на обычные выходы и сравнивал его с копьём и дротиками. На мелкой добыче он только мешал, а по крупной обычный болт не давал достаточного преимущества. После промаха по небольшому рогатому самцу с расстояния, на котором дротиком я попал бы не хуже, уже собирался разобрать оружие и использовать дерево для других вещей.

Перед разборкой я решил проверить ещё один вариант и на следующий день смазал наконечник болта ядом. После этого оружию уже не требовалось глубоко пробивать крупное тело или сразу останавливать животное: если болт входил под кожу и оставлял состав в ране, дальнейший результат зависел прежде всего от дозы и времени. Я давно знал действие этого яда на крупной добыче; теперь нужно было проверить, способен ли тяжёлый короткий болт достаточно надёжно доставить его в рану с удобной дистанции.

Длинный нашёл большое стадо на открытой равнине с редкими низкими кустами. Среди взрослых выделялась крупная самка с белёсым пятном на левой стороне морды и сломанным концом одного рога. Я назвал её Белой Щекой. Она держалась возле середины стада, отгоняла молодых от выбранных пучков травы и при каждом подозрительном звуке поднимала голову раньше ближайших соседей.

Мы долго обходили стадо против ветра. Кисть и Круглая остались дальше с детьми, а каждый взрослый, отправившийся со мной, нёс немного воды в скорлупе; Язык получил свой сосуд только после того, как Кисть сама проверила обвязку и пробку. Острая шла впереди, Длинный читал следы, Щёлк нёс два простых копья, а я тащил арбалет и всё ещё сомневался, стоит ли он лишнего веса.

Подойти удалось ближе, чем ожидал. Стадо несколько раз поднимало головы, но ветер оставался в нашу сторону, а кусты скрывали движение. Белая Щека вышла немного вбок, оттолкнула плечом молодую самку и принялась кормиться отдельно. Я положил ложе на низкую развилку куста, дождался, пока она повернётся боком, и нажал спуск.

Болт вошёл высоко в заднюю часть корпуса. Белая Щека резко подпрыгнула, развернулась и несколько секунд смотрела прямо в нашу сторону, после чего вместе со стадом сорвалась с места. Сотни копыт подняли пыль, белёсая морда несколько раз мелькнула среди остальных и исчезла. Острая уже собиралась бежать вперёд, но я удержал её: сейчас выгоднее было не пугать раненое животное ещё сильнее и дать стаду уйти обычным темпом.

Мы двинулись по следу после небольшой паузы. Первые километры стадо держало хороший темп, отпечатки оставались хорошо различимыми, а Белая Щека никак не выделялась среди остальных. Через плечо давил ремень арбалета, ложе било по боку, и через несколько километров я снова начал прикидывать, на что можно будет использовать его дерево, если яд не сработает.

На четвёртом или пятом километре Длинный показал следы у сухого русла: одна особь сбилась с прямого движения, несколько шагов прошла боком и глубже продавила грунт правой задней ногой, после чего снова выровняла шаг. Мы продолжили идти тем же темпом, не пытаясь сокращать расстояние слишком быстро.

Через некоторое время стадо показалось на дальнем склоне, и Белая Щека уже шла в его хвосте. Между ней и основной массой появилось небольшое расстояние. Молодая особь несколько раз останавливалась рядом, потом убежала вперёд; Белая Щека тряхнула головой, ускорилась и снова сократила расстояние до остальных.

На первой длинной остановке все потянулись к воде. Кисть уже несколько недель заставляла взрослых пить понемногу, но Язык запрокинул сосуд слишком высоко, поперхнулся и пролил воду себе на грудь. Острая вырвала яйцо, сделала два небольших глотка и сунула обратно. Язык посмотрел на мокрую шерсть, на уходящий след стада и до следующей остановки держал сосуд обеими руками.

На седьмом или восьмом километре обвязка Языка зацепилась за сухую ветку. Он дёрнул плечом вместо того, чтобы остановиться, и скорлупа ударилась о камень. По стенке пошла длинная трещина, и вода сразу потекла наружу. Язык зажал повреждение ладонью, прижал яйцо к животу и замер, глядя на струйку между пальцами. Мы по очереди выпили то, что ещё можно было спасти. Остальное ушло в сухую землю.

С одним сосудом на всю группу пришлось бы сразу поворачивать назад, но остальные фляги сохранились. Язык больше ничего хрупкого не нёс, а Длинный молча передал ему одно из копий, чтобы освободившиеся руки хотя бы приносили пользу.

Белая Щека держалась дольше, чем я рассчитывал. На следующей остановке стадо уже ушло вперёд, а она стояла отдельно, широко расставив ноги и тяжело двигая боками. Увидев нас, самка сразу подняла голову, перешла на быстрый шаг, через несколько сотен метров побежала и снова приблизилась к стаду. Так повторялось несколько раз: после каждой остановки Белая Щека трогалась с места, как только мы появлялись позади.

Около десятого километра мы поднялись на небольшую гряду и увидели Белую Щеку ниже, уже без стада. На этот раз она не стала уходить. Самка опустила голову и пошла прямо на нас, быстро набирая скорость. Щёлк замешкался, Длинный отступил вбок, Острая выставила копьё и коротко выдохнула через зубы. Я оттянул её за плечо: ослабевшая добыча всё ещё весила намного больше любого из нас и могла закончить охоту одним ударом рогов.

До нас Белая Щека не дошла. Через несколько десятков шагов передние ноги сбились, она почти упала, выправилась и остановилась. Некоторое время самка стояла, тяжело дыша и глядя в нашу сторону, затем отвернулась и медленно пошла прочь. После этого случая я перестал считать арбалет бесполезным грузом.

Примерно после двенадцати километров стада уже не было видно. Белая Щека лежала в редкой траве. При нашем приближении она ещё попыталась подняться: передние ноги выпрямились, задние не удержали вес. Самка снова легла, мотнула головой и ударила рогом по земле. Когда Длинный обошёл её сбоку, я приблизился с другой стороны и закончил охоту копьём.

Пока остальные готовились к разделке, я проверил оставшуюся воду и прикинул дорогу до ближайшего знакомого источника. Запаса хватало на разделку и обратный путь. В прежние годы такой след пришлось бы бросить за несколько часов до того, как Белая Щека начала серьёзно отставать, а обычный болт с этой раной лишь потерялся бы вместе со стадом. Теперь нам хватило и воды, и времени дождаться действия яда.

Длинный поставил свою флягу в тень, прежде чем заняться тушей. Щёлк снял обвязку с плеча обеими руками и положил сосуд в траву, предварительно проверив место ладонью. Острая после возвращения отдала пустое яйцо Кисти, а через несколько дней сама ушла искать новую кладку. Даже Язык какое-то время снимал сосуд перед каждым привалом.

После этой охоты я укоротил ложе арбалета, поправил спуск, сделал новую тетиву и несколько одинаковых болтов. Обычными наконечниками почти не пользовался: с ядом мне была важнее надёжность попадания, чем большая глубина раны. Оружие всё ещё оставалось тяжёлым и медленным, но теперь за лишний вес я получал возможность довести до конца охоту после попадания, которое обычным болтом почти ничего бы не решило.

Успешная охота дала группе несколько спокойных дней и позволила мне заняться вещами, которые не помогали дожить до вечера. На каменистом склоне, где после редкого дождя вода промыла узкие борозды, я заметил небольшой красноватый кристалл. Он был полупрозрачным, с несколькими хорошо заметными ровными гранями, поэтому я остановился и поднял его. В человеческой жизни я, вероятно, назвал бы несколько возможных минералов и всё равно оказался бы неправ. За семнадцать миллионов лет точности не прибавилось. Я неплохо узнавал рабочие породы, руды и хорошие материалы для орудий, но геммологом так и не стал.

Красноватый кристалл отправился в сумку не из-за блеска: ярких камней вокруг хватало, а я собирал прежде всего то, что могло когда-нибудь оказаться драгоценным, редким или достаточно ценным для будущих обществ. До времён, когда такие камни станут менять на пищу, одежду или металл, оставались миллионы лет. Сейчас рядом со мной ходили родственники, один из которых недавно раздавил водяной сосуд собственным боком, поэтому практической пользы от находки в этой жизни я не ожидал.

Тайник находился примерно в половине дня пути от склона. Я заложил его не в этой жизни и уже не мог уверенно вспомнить, в какой именно жизни это произошло. Узкий выступ базальта закрывал неглубокую сухую щель, а три маленьких камня возле основания служили только моей подсказкой и со стороны выглядели случайно. Пришлось убрать наносы и несколько минут выковыривать плотную землю пальцами, прежде чем показалась плоская каменная крышка.

Внутри лежало около двух десятков небольших камней, и часть я уже не узнавал. Один зелёный кристалл когда-то показался достаточно перспективным, чтобы спрятать его, а сейчас я не помнил почему. Несколько красных гранёных обломков по-прежнему выглядели многообещающе. Один прозрачный кусок теперь оказался для меня обычным кварцем; я повертел его в пальцах и выбросил из тайника. Ошибки там тоже копились, просто сохранять уже распознанную не имело смысла.

Я добавил новую находку, закрыл нишу и восстановил камни. В Восточной Африке оставались сотни тайников, которые я ещё помнил; сколько успел забыть за тысячи местных жизней, определить уже не мог. Одни исчезли после смещения русел, другой накрыл оползень, несколько ниш раскопали животные. Где-то старый ориентир разрушало землетрясение, где-то поверхность перекрывали новые осадки или вулканический материал, а часть мест я находил снова через десятки тысяч лет и продолжал пополнять.

Пирамидки я искал упорнее тайников, особенно возле сухих навесов, гротов и устойчивых каменных ориентиров. За триста тысяч лет после жизни у далёкого озера мне попадалось много знакомых кладок. Почти всегда черепа уже не было или сохранившиеся кости были настолько старыми, что оставивший знак давно прожил и умер ещё множество раз.

Дважды за это время я снова рождался возле того озера, среди земель, где когда-то жил в широколицем теле. Там некоторые старые пирамидки сохранились лучше. Возле одной вместо привычного одиночного черепа лежало больше двадцати. Под другим навесом кости занимали целый участок: старые и свежие, расколотые и целые, обглоданные, крупные и маленькие. Кто-то продолжал приносить их туда поколение за поколением.

Что означали эти кучи для местных, выяснить было невозможно. Первоначальное значение могло исчезнуть уже у первых подражателей. Черепа могли приносить после смерти родича, после охоты, ради принадлежности к группе или просто потому, что так делали взрослые. Как бы они ни объясняли это сами, повторение не прекращалось: мы со Счастьем оставили знак друг для друга, а через сотни тысяч лет возле тех же камней продолжали появляться новые черепа.

В нынешней жизни свежего знака Счастья я не находил. Одна старая пирамидка стояла под сухим выступом в нескольких километрах от нашего обычного маршрута; череп рядом давно исчез. Я поправил верхний камень, проверил щели и ушёл. Для собственного ответа требовался череп тела, похожего на моё нынешнее. Тяжёлый широколицый череп соседей заставил бы Счастье искать меня среди совсем других тел.

До нового посещения этой пирамидки мы ещё раз встретили широколицых соседей возле полосы влажной земли. Они выдёргивали растения и долго пережёвывали плотные подземные части. Самый крупный взрослый имел тяжёлую нижнюю часть лица и поседевшую шерсть на плечах, поэтому в памяти он остался Седым.

Возле Седого держались четыре взрослые самки с детьми. Он не сидел вплотную к ним и не отбирал пищу, но всякий раз поднимался, когда молодой самец с края группы подходил к одной из самок слишком близко. Молодой постоянно держался на периферии, поэтому я называл его Краем. Он двигался быстрее старика и, возможно, уже мало уступал ему в силе, однако после нескольких тяжёлых шагов Седого каждый раз отходил первым, садился на прежнем месте и продолжал смотреть.

Самки при этом выбирали место сами. Одна крупная взрослая всё чаще кормилась ближе к Краю. Седой следил за ней, но не возвращал силой; он вмешивался, только когда молодой самец сокращал расстояние. Тогда старик шёл к сопернику, Край отходил, а самка оставалась там, где сидела. В прежней жизни среди такой родни я уже видел, как это происходило: старый центральный самец ещё сохранял силу, когда самки начинали проводить всё больше времени возле другого.

Среди детей выделялась маленькая девочка с клочком светлой шерсти на левом плече, которую я про себя называл Светлой. Она была младше большинства уже самостоятельных детёнышей и постоянно лезла туда, откуда её только что прогнали. Подросток отнял у неё кусок корня и толкнул. Светлая перекатилась по земле, поднялась и тут же вцепилась в его запястье обеими руками. Мать, тёмная от кистей почти до локтей, подошла через несколько секунд, оттащила дочь за талию и стала для меня Чернорукой.

Когда Светлая заметила нас, Чернорукая сразу посадила дочь за своё бедро. Девочка высунулась сбоку и продолжила смотреть. Седой поднялся между нами и самками, развернув тяжёлый корпус так, чтобы путь к детям проходил мимо него. Он не кричал и не делал выпадов. Просто переставлял ноги вместе с нами, пока Острая не опустила копьё. Еды тогда хватало, поэтому я увёл своих. Светлая ещё некоторое время двигалась вдоль края группы и выглядывала между взрослыми.

Через несколько недель сухой сезон стал тяжелее. Стада уходили дальше между водой и кормом, плоды на привычных деревьях закончились, а несколько участков с корневищами пришлось делить с соседними группами. Арбалет приносил пользу только при удачном подходе к добыче, ловчая яма дважды оставалась пустой, а третью крупные животные разрушили копытами, не провалившись. Несколько дней подряд нам просто не удавалось получить достаточно мяса.

В первый голодный день поведение почти не изменилось. На второй дети начали чаще тянуться к матерям и отбирать друг у друга мелкие находки. На третий Длинный сцепился со Щёлком из-за куска жёсткого корня, хотя обычно оба прекращали внутригрупповые драки после первых толчков. Кисть отдала свою часть младшему ребёнку и долго жевала тонкую кору, которую в хорошие дни проходила мимо. Острая ушла одна искать мелкую добычу и вернулась с пустыми руками. Язык увидел её сжатые губы и больше не крутился рядом.

Хриплый в эти дни по-прежнему двигался медленнее всех, но возле любой еды появлялся сразу. Круглая выкопала несколько клубней и принесла их детям. Старик оттолкнул одного ребёнка, схватил половину крупного клубня и прижал к груди. Круглая ударила его по руке. Хриплый показал зубы, отполз к камню и съел всё сам, пока она поднимала ребёнка и вытирала ему лицо.

Я смотрел на него дольше обычного. Хриплый заметил это ещё во время еды. Он перестал жевать, повернулся ко мне боком и придвинул свободную руку ближе к животу. Когда я отвёл взгляд, старик снова откусил от клубня, но сел так, чтобы между нами оставался камень. Он не мог знать, что именно я собираюсь сделать, но моего внимания ему уже хватило, чтобы насторожиться.

На следующий день мы нашли небольшую тушу, уже почти полностью разобранную Рваным Ухом и её родственниками. Падальщики встретили нас хриплыми криками и щёлканьем челюстей, но после нескольких выпадов копья отошли, оставив совсем немного мяса. Хриплый проглотил свою долю раньше, чем Кисть успела закончить детскую. Ночью младший ребёнок Острой долго тянулся к её груди, хныкал и уснул только под утро, прижавшись к животу.

Утром Хриплый чесал бок о камень на краю стоянки, когда я направился к нему с копьём. Старик сразу прекратил движение, перевёл взгляд с моего лица на оружие и медленно выпрямился, хотя в последние месяцы старался лишний раз не вставать. Шерсть на плечах приподнялась, губы ушли назад, открывая зубы.

Хриплому хватило моего копья и того, как я обходил камень. Он сместился так, чтобы держать препятствие между нами, а затем внезапно рванулся вперёд и попытался схватить древко. Я подал копьё ему навстречу и попал под ключицу. Хриплый закричал, вцепился в древко обеими руками и потянул на себя; я отпустил оружие, обошёл его сбоку и ударил тяжёлым камнем по виску. Старик упал и после нескольких судорог затих.

Острая стояла в нескольких шагах. Когда копьё вошло Хриплому под ключицу, она подалась вперёд, но остановилась. Потом посмотрела на ребёнка, спавшего возле Кисти, и осталась на месте. Длинный приблизился, втянул запах крови и не сделал следующего шага. Щёлк смотрел на тело дольше всех. Затем ушёл к камням, принёс острый отщеп и положил возле моей руки. После этого никто из взрослых не попытался остановить разделку.

Разделывать Хриплого оказалось проще, чем крупную добычу. Я работал ножом, Щёлк помогал отщепом, Кисть уносила куски детям. Несколько взрослых сначала держались в стороне, но Острая первой взяла мясо, а вскоре рядом сел Длинный. Язык долго нюхал свой кусок, на этот раз не пытаясь пробовать кровь пальцем, и начал есть. Через час большая часть пригодного мяса уже была распределена.

Я ел вместе со всеми. На одном из кусков осталась редкая серая шерсть с плеча, которую дети ещё недавно дёргали, убегая от щёлкающих зубов Хриплого. Я срезал шерсть ножом, отдал чистое мясо ребёнку Кисти и взял следующий кусок. Возле головы уже сидел Щёлк и отделял нижнюю челюсть, стараясь не повредить череп.

После разделки я сохранил череп. Щёлк решил, что в нём осталось что-то съедобное, и потянулся рукой, но я остановил его и позже очистил кость от мягких тканей. Затем отнёс череп к старой пирамидке под выступом, сложил рядом новую небольшую кладку и закрепил его между верхними камнями. Череп Хриплого подходил для знака: моё нынешнее тело было таким же, как у взрослых самцов нашей группы. Если Счастье найдёт пирамидку достаточно свежей, она поймёт, среди каких тел меня искать.

Мяса Хриплого хватило ненадолго, и через два дня группа снова искала пищу почти без перерыва: след большого стада мы потеряли после смены ветра, небольшой источник оказался занят другой семьёй двуногих, а в одном из яиц треснула пробка и вода вытекла в сумку Кисти. Острая вернулась к старой кладке больших птиц и нашла только скорлупу и вытоптанное место. Чёрный с Пыльной уже увели подросших птенцов далеко от прежнего участка, и в нашем состоянии тратить силы на поиски было бессмысленно.

Широколицых соседей мы снова встретили у полосы зелёной растительности возле мелкой воды. Седого я узнал по светлым плечам, Край держался дальше обычного, а Светлая сразу заметила нас и запрыгала возле Чернорукой, пытаясь выглянуть из-за её бедра. В прошлую встречу я увёл своих, потому что еды хватало; теперь отступать не собирался.

У широколицых была пища: несколько самок выдёргивали толстые корневища из влажной почвы, подростки жевали стебли, один ребёнок держал крупный клубень; кроме того, после убийства любого взрослого оставалось достаточно мяса, чтобы нападение имело для голодной группы прямой смысл. Седой оставался опасным противником, но у нас были длинные копья, дротики и арбалет, а после нескольких голодных дней риск нападения уже не казался чрезмерным.

За низкой грядой я показал Длинному обходить справа, а Щёлку и двум другим самцам – держаться рядом со мной. Кисть, Круглая и несколько матерей остались дальше с детьми. Острая отказалась уходить назад и встала возле Длинного; спорить я не стал, потому что она дралась лучше большинства самцов и правильно держала длинное копьё.

Широколицые заметили движение почти сразу. Седой поднялся, тяжело переступил через влажную землю и вышел вперёд, самки подтянули детей ближе. Край сделал несколько шагов к центру группы, но остановился сбоку от старого самца. Одна взрослая самка закричала и ударила ладонями по земле. Чернорукая прижала Светлую к ноге, но девочка через мгновение снова выглянула из-за её бедра.

Я выбрал целью Седого: если крупный защитник ослабеет, остальным будет труднее удерживать нас на расстоянии. Прижав переднюю часть ложа стопой, я натянул тетиву обеими руками и закрепил её на зацепе; болт уже был смазан ядом. Пока я заряжал оружие, Седой двигался вдоль своей группы и разворачивался к каждому нашему самцу, который подходил ближе. Когда Длинный показался справа, старик рванулся к нему, заставил отступить и снова вернулся к самкам.

Я поднял арбалет и дождался, когда Седой остановится боком. Между нами оставалось открытое пространство; самки и дети двигались за его спиной, но в тот момент, когда палец начал давить на спуск, линия до взрослого самца была свободна.

Седой дёрнулся вперёд навстречу выпаду Острой в тот же миг, когда Светлая выскочила из-за Чернорукой. Тетива уже отпустила болт, и он шёл по той линии, где мгновение назад находился только взрослый самец.

Болт попал Светлой в бок. Девочка развернулась от удара, села на землю и несколько секунд смотрела на торчащее древко, затем осторожно поднесла к нему пальцы и сразу отдёрнула руку. Чернорукая с криком бросилась к дочери. Седой пошёл на нас, Край наконец приблизился к нему, и столкновение сразу стало общим.

Арбалет я бросил и перехватил копьё. Седой добрался почти до Щёлка, ударил его плечом и сбил с ног; Острая ткнула старика в бок, Длинный ударил древком по руке, ещё один самец зашёл сзади. Край прыгнул на Острую и получил наконечник в бедро. Самки широколицых тоже вступили в драку: одна вцепилась зубами в предплечье Длинного, другая бросала камни и одновременно оттесняла детей к зарослям.

Светлая сумела подняться с торчащим в боку болтом и сделала несколько быстрых шагов за Чернорукой, но почти сразу остановилась и покачнулась. Мать вернулась, схватила её за руку и потянула к отступающим. Девочка прошла ещё немного, затем ноги подогнулись. Чернорукая присела возле неё, оскалилась на приближающегося Языка и так резко ударила ладонью по земле, что он остановился без моей команды.

Седой тем временем продолжал драться. Его тяжёлое тело выдержало несколько уколов, и старик даже успел схватить копьё Щёлка и дёрнуть на себя; Щёлк отпустил древко вовремя. Острая воспользовалась открытым боком и вогнала обожжённое остриё под рёбра, Длинный ударил с другой стороны. Седой опустился на колено, попытался снова подняться и получил ещё один укол в грудь.

После падения Седого Край первым начал отходить, и за ним побежали две самки с детьми. Чернорукая осталась над Светлой, кричала и бросалась на каждого, кто приближался. Другая взрослая самка дважды возвращалась, хватала её за плечо и тянула к остальным; только на третьей попытке Чернорукая уступила, ещё несколько шагов отступала лицом к нам, затем развернулась и побежала следом за своей группой. Светлая осталась лежать там, где мать не смогла унести её.

Пока остальные сходились к телу Седого, я подошёл к Светлой. Она дышала часто и неглубоко. Болт вошёл не туда, куда я целился, но достаточно глубоко; когда я осторожно вытащил его, на наконечнике осталась кровь. Такая рана сама по себе могла оказаться не смертельной, однако яда на болте было достаточно для взрослого крупного животного.

Светлая следила за моими руками и копьём. Попыталась отползти, ладонь скользнула по земле, тело почти не сдвинулось. Некоторое время она искала глазами Чернорукую и отступавших родственников, затем перестала следить за ними. Губы оставались оттянутыми, грудь двигалась быстро, а взгляд остановился на моём лице.

Светлая подняла руку не сразу. Пальцы несколько раз согнулись, прежде чем один выпрямился. Этим пальцем она коснулась своего лба, задержала руку и потянулась ко мне; я остался на месте, и кончик пальца коснулся моего лба. После этого рука соскользнула на землю. Через несколько секунд Светлая перестала дышать.

А потом я пошел и повесился на ближайшем дереве. Я в первый раз убил себя, после того, как осознал – таким образом от череды перерождений не избавиться.

Научный комментарий

Афар около 2,6 миллиона лет назад

Афарская впадина на северо-востоке Эфиопии входит в систему Восточно-Африканского рифта и содержит одну из самых длинных палеоантропологических последовательностей мира. Леди-Герару расположен в нижней части долины Аваша, между хорошо известными районами Хадар–Дикика к югу и Ворэнсо-Милле–Милле-Логья к северу. Эти местонахождения принадлежат одной большой рифтовой области, но сохраняют разные участки древних бассейнов, русел, озёрных берегов и вулканогенно-осадочных последовательностей. Вулканические туфы и базальты позволяют связывать отдельные находки с хорошо датированными горизонтами.

Ископаемый материал Афара возрастом между 3,0 и 2,5 миллиона лет долго оставался особенно редким. Новые материалы Леди-Герару существенно заполнили этот пробел. В 2025 году были опубликованы находки, подтверждающие присутствие Homo в Леди-Герару примерно 2,78 и 2,59 миллиона лет назад и Australopithecus примерно 2,63 миллиона лет назад. Австралопитековый материал представлен главным образом зубами и пока не отнесён к определённому виду: по морфологии он отличается и от Australopithecus afarensis, и от известного материала Australopithecus garhi. Следовательно, около 2,6 миллиона лет назад в Афаре одновременно существовали по меньшей мере ранний Homo и поздний Australopithecus.

В 2026 году был описан Paranthropus из Милле-Логья. Частичная нижняя челюсть MLP-3000 происходит из озёрных отложений Серайту; её стратиграфическое положение даёт оценочный возраст около 2,6 миллиона лет, а более широкий диапазон датировки местонахождения составляет приблизительно 2,9–2,5 миллиона лет. Это первая надёжно описанная находка Paranthropus в Афаре и одна из древнейших находок рода вообще. Она показывает, что Paranthropus уже в ранний период был распространён шире, чем следовало из прежней географии находок, и существовал в Восточной Африке одновременно с другими линиями гоминин.

MLP-3000 сохраняет признаки, характерные для раннего Paranthropus: массивную нижнюю челюсть, крупные задние зубы и пропорции зубного ряда, отличающие его от Australopithecus и раннего Homo. У более поздних восточноафриканских представителей Paranthropus жевательный комплекс становится ещё выраженнее. При этом мощные челюсти и крупные коренные зубы не означают обязательного питания одной исключительно твёрдой пищей. Современные исследования изотопов и микроследов износа показывают, что пищевая экология Paranthropus была сложнее старой схемы узкого «специалиста по твёрдой пище».

Открытая, но не пустынная среда

Милле-Логья охватывает отложения приблизительно 2,914–2,443 миллиона лет назад. Геология района фиксирует перемещение и перестройку Хадарского озёрного бассейна: в Серайту существовали озёрные и приозёрные условия, включая глубоководные фазы, береговые участки и периоды изменения уровня воды. В фауне присутствуют бегемотовые, крокодилы, рыбы и водные птицы, поэтому позднеплиоценовый Афар этого времени нельзя представлять как сплошную сухую равнину без постоянной воды.

В ламинированных глинах озёрной толщи Серайту сохранились растительные фрагменты, а в более грубозернистых прибрежных фациях местами встречаются ризолиты – следы корней в древнем грунте. Это подтверждает растительность непосредственно по краям озёрной системы. Конкретный таксон высоких полых прибрежных растений для этих слоёв не установлен.