Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 51 страниц)

Макапансгатская галька представляет собой естественно сформированный округлый кусок джасперита – плотной кремнистой породы с углублениями и бороздами, которые при определённой ориентации напоминают глаза и рот. На камне не требуется предполагать искусственную обработку, чтобы получить этот рисунок. Научный интерес к находке связан с тем, что камень отличался от пород непосредственно у места его обнаружения и мог быть перенесён гоминином на значительное расстояние. Само предположение, что ранний гоминин распознал сходство с лицом, остаётся интерпретацией, а не доказанным фактом поведения конкретной особи. Способность современных приматов и людей распознавать значимые зрительные конфигурации не позволяет автоматически приписывать Australopithecus africanus символическую систему; ископаемая галька сама по себе свидетельствует только о природной форме камня и его необычном археологическом контексте.

Для Australopithecus africanus из Макапансгата опубликованы изотопные данные по зубной эмали. Они показывают, что рацион не ограничивался лесными плодами и листьями: в нём присутствовал заметный и сильно различавшийся между особями компонент ресурсов открытых местообитаний – растений с C4-фотосинтезом либо животных, питавшихся такими растениями. Это соответствует представлению о достаточно гибком использовании мозаичного ландшафта. Изотопные данные сами по себе не позволяют определить конкретную долю мяса, рыбы, насекомых или подземных частей растений у отдельной особи.

В Макапансгате представлены разнообразные ископаемые мартышковые, в том числе Cercopithecoides, Parapapio и Theropithecus. Их совместное присутствие подтверждает богатое сообщество приматов и делает регулярные межвидовые встречи у воды и кормовых участков экологически правдоподобными. Точный характер конфликтов между ними и австралопитеками по ископаемому материалу восстановить невозможно.

Для третьего костеносного уровня известкового карьера Макапансгата описаны по меньшей мере две формы гиен. Одна относилась к линии полосатых гиен и традиционно обозначалась Hyaena hyaena makapani; другая – Pachycrocuta brevirostris, очень крупная вымершая гиена. Для следующего стратиграфического уровня известна Crocuta. Таким образом, присутствие гиен возле пещер около времени Australopithecus africanus подтверждается непосредственно фауной местонахождения. Ископаемые остатки не позволяют восстановить размер конкретной группы, оказавшейся у одного входа в определённый день, поэтому художественный эпизод с большим скоплением животных использует известное присутствие гиен, но не претендует на реконструкцию их точной социальной организации.

Костные скопления Макапансгата долго обсуждались в связи с гипотезой Раймонда Дарта о так называемой костно-зубо-роговой культуре. Позднейшие тафономические исследования показали, что значительная часть повреждений и накоплений костей объясняется деятельностью хищников и другими естественными процессами, а не изготовлением австралопитеками специализированной костяной индустрии. Это делает присутствие больших количеств целых и раздробленных костей в отдельных участках пещерной системы соответствующим реальному палеонтологическому контексту.

Надёжная развитая каменная индустрия непосредственно для австралопитековых отложений Макапансгата не установлена. В коллекциях известкового карьера Макапансгата есть камни, обсуждавшиеся как использованные или намеренно расколотые, однако подавляющее большинство уверенных экземпляров происходит из более молодых уровней; для серой брекчии третьего уровня известен лишь единичный спорный предмет. Поэтому художественная линия, в которой простое получение отщепов не стало устойчивой массовой традицией местной группы, не противоречит археологической картине Макапансгата.

Регион Мокопане расположен в исключительно богатой рудной провинции, связанной с древним Бушвелдским магматическим комплексом. В широком районе известны медная минерализация и отдельные проявления самородной меди. Севернее и северо-западнее Мокопане расположены знаменитые оловянные месторождения, где главным минералом олова является касситерит – диоксид олова. Касситерит химически устойчив, тяжёл и способен накапливаться во вторичных россыпях после разрушения первичной руды. Наличие медных и оловянных источников в регионе является геологическим фактом; точное положение поверхностных россыпей и доступных самородков три миллиона лет назад восстановить невозможно.

Оловянистая бронза может быть получена из меди и олова при температурах, достижимых в небольшой угольной печи с принудительным поддувом. Экспериментальная археометаллургия показывает возможность восстановления касситерита углеродом и получения олова либо прямого образования бронзы при совместной обработке медного и оловянного сырья. Для такого процесса необходимы подготовленное топливо, контролируемая подача воздуха, жаростойкая рабочая зона и практический контроль плавки. Открытого бытового костра для надёжной повторяемой работы недостаточно.

Раннее железо технологически не обязано превосходить качественную оловянистую бронзу. Сыродутный процесс позволяет получать железо ниже температуры его полного плавления, но создаёт губчатую крицу с включениями шлака, которую необходимо многократно проковывать и уплотнять. Свойства раннего низкоуглеродистого железа сильно зависят от качества процесса, тогда как бронза с подходящей долей олова хорошо отливается и может давать твёрдые режущие и колющие изделия.

Медь и оловянистая бронза при длительном погребении корродируют. Состав продуктов коррозии зависит от воды, кислорода, кислотности, солей и окружающего осадка. Археологические медные и бронзовые изделия иногда сохраняют металлическое ядро тысячи лет, а иногда оказываются почти полностью минерализованы. На геологическом интервале в миллионы лет небольшие тонкие изделия в химически активной пещерной среде могут полностью потерять исходный металл и узнаваемую форму; конкретный результат зависит от микросреды и не может быть предсказан для отдельного предмета без знания условий его захоронения. Джасперитовая галька значительно устойчивее к такому типу разрушения.

Основные научные опоры для палеоэкологии и рациона – работа Sponheimer и Lee-Thorp по изотопному составу зубной эмали Australopithecus africanus из Макапансгата и исследования ископаемых мартышковых этого местонахождения. Стратиграфия западной части известкового карьера Макапансгата и происхождение костеносных блоков подробно разобраны Latham, McKee и Tobias. Maguire исследовал каменные предметы из разных уровней пещерного заполнения, а Randall описал гиен из костеносных слоёв. Для металлургической части использованы современные геологические работы по оловянным месторождениям района Мокопане и экспериментальные исследования восстановления касситерита, получения олова и оловянистой бронзы в простых угольных печах с принудительным поддувом.

Глава 22 Черепа

Глава 22. Черепа

Вид: Paranthropus sp.

Время: около 2,9 миллиона лет назад, поздний плиоцен

Место: Восточная Африка, территория современной западной Кении, Ньяянга, полуостров Хома

К утру я уже знал, где родился. Не по деревьям, не по запаху воды и даже не по тяжёлому тёмному силуэту горы, который проступил на востоке, когда небо начало светлеть. Я узнал место раньше, ещё ночью, по звёздам. За последние сотни тысяч лет мне случалось рождаться здесь столько раз, что некоторые изгибы берегов и сухие русла помнились лучше улиц города, в котором я когда-то прожил одну короткую человеческую жизнь.

Это была западная Кения, окрестности Хомы, мир озёрных заливов, невысоких холмов, сезонных ручьёв, влажных низин и открытых участков, где трава местами поднималась выше моей головы. По соседству жили разные гоминины. Я встречал здесь таких, как моя нынешняя родня, видел более лёгких соседей и несколько раз рождался среди тех, кто уже постоянно колол камень и лучше остальных сохранял новые навыки. Принадлежность к одному типу не делала группы союзниками. Чужая группа таких же, как ты, могла быть опаснее соседей другого типа, если вы одновременно пришли к одной воде или одному богатому кормовому участку.

В этой жизни мне досталось тяжёлое тело одного из широколицых местных гоминин. Широкое лицо, мощные челюсти и огромные коренные зубы определяли даже то, как приходилось жевать и как лежал язык во рту. Растительная пища, от которой человек XXI века через день стал бы искать что-нибудь посытнее, моему телу подходила прекрасно. Я ел мясо, когда оно было, и не испытывал перед ним никакого отвращения, но большинство моих сородичей относились к нему гораздо спокойнее. Пока вокруг хватало привычной еды, возня с тушей казалась им лишней.

Камни интересовали их примерно так же. Острый обломок мог пригодиться, чтобы вскрыть плотную оболочку, рассечь кожу или расколоть что-нибудь твёрдое. После окончания работы его почти всегда бросали. Я делал отщепы лучше, быстрее и предсказуемее, но почти никто не видел причины носить их с собой после окончания работы.

У меня были причины поступать иначе. К подростковому возрасту за плечом уже висела небольшая кожаная сумка, а вместе с ней я носил каменные отщепы, нож, несколько дротиков и деревянное копьё с обожжённым остриём. Для родни я тоже делал простые копья. Они терялись постоянно, поэтому сложных наконечников я на них не тратил: выбрать прямую палку, заострить конец и аккуратно подсушить его у огня было проще, чем потом искать дорогое составное оружие в траве.

Мне самому тоже пришлось вернуться к камню и дереву. Это раздражало только первые жизни в этом регионе. Потом я перестал воспринимать доступный материал как показатель собственного развития. Все прежние знания у меня сохранялись. Обсидиана рядом не было, меди, которую можно было бы добывать примитивными средствами и в разумном количестве, тоже. Без подходящей руды, топлива и нескольких последовательных операций я не мог изготовить металлический нож, сколько бы ни помнил о металлургии. Приходилось работать тем, что давала местность.

Первую пирамидку я нашёл ещё полуподростком. В тот день группа кормилась на склоне, где земля после дождей оставалась мягкой дольше, чем на открытых местах. Я ушёл выше обычного, проверяя сухие выступы скалы. В одной прежней жизни здесь был хороший навес, и мне хотелось убедиться, что он существовал уже сейчас. Знакомый каменный навес всё ещё существовал. Под ним было сухо, ветер почти не забрасывал внутрь листья, а у дальней стены лежали три камня, поставленные один на другой.

Я остановился так резко, что ремень сумки съехал с плеча. Сама кладка выглядела предельно простой. Любой зверь мог сдвинуть один камень, вода могла принести другой, но три подобранных размера, устойчиво сложенные в сухом месте, я уже слишком хорошо знал. Мы со Счастьем придумали этот знак не для красоты. Он должен был переживать нас и сообщать друг другу: я была здесь, я искала тебя, продолжай искать.

Никакого черепа рядом с кладкой не оказалось. Я долго осматривал пол, щели между камнями и сухую землю снаружи, хотя понимал, что за десятки лет небольшие кости могли унести звери, вода или другие гоминины. Потом достал из сумки заранее подготовленный небольшой череп, который таскал с собой именно ради такого случая. Мягких тканей на нём давно не осталось, внутренняя поверхность была очищена насколько возможно, а огонь высушил то, что ещё могло привлечь насекомых.

Рядом с её тремя камнями я сложил свои и положил череп между двумя пирамидками. Несколько минут сидел под навесом, перебирая общие жесты, которые повторял в каждой жизни: я, ты, раньше, потом, здесь, далеко, искать, ждать, знать, не знать. Язык без речи требовал постоянной тренировки. Стоило перестать им пользоваться, и тонкие различия начинали стираться даже у меня.

К группе я вернулся до темноты. Никто не заметил, что на сумке стало немного легче. К тому времени старый самец уже начал обращать на меня внимание, хотя угрозы во мне ещё не видел. Он был крупнее, тяжелее и пока без труда разгонял молодых самцов одним движением. Его поддерживали старые самки, много лет державшиеся возле него. Молодые относились к нему иначе. Они не бунтовали и не выбирали нового самца сознательно, но всё чаще оказывались рядом со мной.

Первой причиной перемены отношения стала будущая Хромая. Тогда она ещё не хромала и только выходила из подросткового возраста. Мы кормились у тихой заводи. Вода казалась почти неподвижной, лишь мелкая рябь расходилась от насекомых. Молодая самка зашла по щиколотки, потянулась к растениям у самой кромки и вдруг исчезла вниз так быстро, что я сначала увидел только всплеск и её руку, ударившую по воде.

Крокодил развернул её боком и потащил глубже. Самки вокруг заорали и отпрянули. Старый самец рванулся к воде, но остановился на самом краю, когда из мути показалась широкая спина хищника. Я успел снять копьё и войти в воду раньше, чем успел испугаться по-настоящему.

Одного удара для спасения самки оказалось недостаточно. Первый укол пришёлся в основание шеи, но крокодил только дёрнулся и сильнее закрутил самку. Второй удар я нанёс сбоку, стараясь не попасть в неё. Когда пасть разжалась, я схватил девушку за запястье и потянул назад, одновременно упираясь копьём в морду хищника. Несколько самок наконец подскочили и ухватились за её ноги. Мы вытащили её на грязь, а крокодил остался у берега, тяжело двигая хвостом и постепенно затихая.

Нога у самки была изуродована. На бедре и голени зияли глубокие проколы, один палец на стопе держался на лоскуте кожи. Первые дни она почти не вставала и кусала меня каждый раз, когда я промывал раны или вытаскивал забившуюся грязь. Иногда от боли она визжала так, что остальные самки прибегали и оттаскивали меня, решив, что я её мучаю. Приходилось снова подбираться, показывать ей воду, чистую ткань, собственные руки и отрицание опасности.

Несмотря на тяжёлые раны, молодая самка выжила. Через несколько недель стала передвигаться вместе со всеми, сильно припадая на повреждённую ногу. С тех пор, когда кто-нибудь из взрослых самцов пытался теснить меня возле пищи или самок, Хромая оказывалась рядом раньше остальных. Она уже не могла драться так же быстро, как прежде, но кусалась с редким упорством.

Через сезон крупный орёл едва не унёс детёныша другой молодой самки. Птица ударила сверху почти бесшумно, подняла ребёнка над травой и только тогда мать закричала. Дротик я бросил почти без подготовки. Он попал в бок, орёл дёрнулся и разжал лапы. Детёныш упал с небольшой высоты, сильно ушибся, но остался жив. Мать после этого несколько дней не выпускала его из рук, а когда он снова начал бегать, стала кормиться рядом со мной даже тогда, когда её прежние подруги оставались возле старого самца.

Следующим важным эпизодом стала плодовая лощина. Я помнил её по другой жизни и по другому руслу ручья, но форма холмов почти не изменилась. Когда обычные кормовые места начали пустеть, я повёл группу в сторону, которую старый самец явно считал неправильной. Сначала за мной пошли Хромая и две молодые матери. Старик остался со своими самками, но спустя некоторое время всё же двинулся следом. В лощине деревья и кусты были покрыты зрелыми плодами, а следов других гоминин почти не было. Несколько дней группа ела там без борьбы и дальних переходов.

Последним толчком перед расколом стало половодье. После сильных дождей привычный брод превратился в широкую полосу бурой воды. Старые самки всё равно тянулись к нему, потому что переходили здесь много раз. Я увёл молодых вверх по течению к месту, где в прошлой жизни лежал огромный ствол. Огромный поваленный ствол всё ещё лежал поперёк воды. Перебираться по мокрой коре было неприятно, детёнышей приходилось переносить, но никто не оказался в воде. Когда старый самец увидел нас уже на другом берегу, ему пришлось развернуть своих и повторить наш путь.

К моменту раскола я не сомневался, что он приближается. Молодые самки всё чаще кормились вокруг меня, старые держались возле прежнего самца, а пятеро взрослых одиночек, обычно следовавших за группой на расстоянии, перестали скрывать возбуждение.

Началось всё из-за места у плодов. Одна старая самка вытеснила молодую от дерева, та вернулась и ударила её. Через несколько секунд сцепились уже четверо. На визг за несколько секунд сбежалась почти вся группа. Молодые налетали на старых, старые отвечали укусами, матери одновременно дрались и утаскивали детёнышей из-под ног. Хромая вцепилась зубами в плечо крупной старой самке и повисла на ней, пока та не свалила её ударом.

Старый самец сидел в стороне и смотрел. В первые минуты он даже продолжал жевать и почти не реагировал на происходящее. Потом одна из старых самок подбежала к нему, несколько раз коснулась груди и вернулась в драку. Он медленно поднялся, рявкнул на молодых и сделал два шага вперёд, но настоящей ярости в нём не было. По его движениям было видно, насколько сильно он устал.

Периферийные самцы, наоборот, обезумели от возможности. Двое сцепились между собой, третий начал демонстративно бить ладонями по земле, четвёртый гонял самого слабого вокруг дерева. На сам выбор самок они не лезли. Каждый пытался доказать, что именно его стоит выбрать следующим.

Один всё же прыгнул на меня. Я встретил его древком копья по виску, затем ударил по кисти, когда он попытался схватить оружие. Он отскочил, зашатался и больше не полез. Второй оказался настойчивее и получил древком в переносицу. Кровь пошла сразу, он сел на землю, зажав морду обеими руками, и на этом его участие закончилось.

К вечеру группа уже существовала в двух частях. Старый самец ушёл со старыми самками, частью подростков и несколькими детьми. Со мной остались восемь самок, двое подростков и молодняк. Пять взрослых одиночных самцов продолжили держаться поблизости, но ни одна из моих самок не позволяла им приблизиться настолько, чтобы перепутать их положение с моим.

Несколько месяцев я пытался расширить наши возможности. Каменная запруда на мелком рукаве реки удерживала рыбу прекрасно, простая ловушка тоже работала. Проблема была не в устройстве. Самки могли вытащить рыбу, могли разорвать её острым камнем и даже съесть. Но при наличии корней, трав, осок и другой привычной пищи они быстро теряли интерес. Через несколько дней запруда начала разрушаться, а чинить её без меня никто не стал.

Тогда же я вернулся к растению, которое встречал в прежних жизнях и всегда обходил осторожно. Я знал, что оно способно убивать через кровь. Точного, раз и навсегда готового рецепта у меня не было: сила менялась от растения к растению, от сезона к сезону, и в разных жизнях я пользовался им по-разному. Поэтому пришлось снова проверять всё на месте.

Я сделал плотные кожаные рукавицы, отделил работу с ядом от пищи и инструментов, которые постоянно трогали дети, и несколько дней проверял на пойманных грызунах разные варианты состава, известного мне по прежним жизням. Некоторые пробы давали слишком слабый результат, другие действовали заметно быстрее. Я наблюдал за животными и постепенно выбрал наиболее надёжный вариант для следующего испытания на крупной добыче.

Молодого бегемота я выбрал не потому, что хотел есть его целиком. Мне нужна была масса, на которой мышиная смерть переставала что-либо доказывать. Стадо выходило на кормёжку по одному и тому же маршруту. Я дождался, когда подросший детёныш окажется сбоку от матери, метнул обработанный дротик и немедленно ушёл за деревья.

Мать рванулась за мной, ломая кусты. Пришлось бежать дольше, чем я рассчитывал. Когда она вернулась к стаду, молодой уже двигался вместе со всеми. Я пошёл следом на расстоянии. Сначала молодой бегемот лишь начал отставать от взрослых. Потом несколько раз останавливался, тяжело переставляя ноги, снова догонял взрослых и опять отставал. Наконец лёг и уже не поднялся.

Разделывать тушу пришлось быстро, пока взрослые бегемоты не вернулись. Я вырезал и отбросил ткани вокруг раны, наконечник спрятал отдельно, а затем вскрыл брюхо. Мои сородичи подошли из любопытства. Несколько самок попробовали сырое мясо, одна оторвала небольшой кусок и съела полностью, но оживления, которое такая туша вызвала бы у прежней умелой группы, не было. Остальные вскоре вернулись к растительности у воды.

Я вырезал себе хороший кусок и поджарил его над огнём. Запах был знакомым и приятным только мне. Самки, которые ещё недавно пробовали сырое мясо, остановились в нескольких шагах. Хромая подошла ближе, втянула воздух, отдёрнула голову и раздражённо фыркнула. Я протянул ей небольшой кусок. Она посмотрела на него, снова понюхала и отошла. Остальные даже не попытались взять.

Результат опыта с ядом был полезнее результата с жареным мясом. Контейнер с густым составом я убрал глубоко в сумку и никому не показывал, как им пользоваться. Через несколько недель приготовленный яд действительно понадобился: чужую группу мы увидели на хорошем кормовом участке раньше, чем они нас. Чужаков было заметно больше, чем нас. Самцов тоже хватало, и несколько шли в центре вместе с самками, а не болтались по краям. При обычном соотношении сил нам следовало уйти, но я не захотел. Пока чужие приближались, я обработал собственные дротики и копьё, стараясь не касаться рабочей части даже через рукавицы. Остальным достались обычные обожжённые копья. Бета-самцы сначала держались сзади, но когда чужие начали теснить наших самок, выбора у них не осталось.

Первые минуты боя складывались для нас плохо. Один из чужих самцов сбил подростка, две самки сцепились и покатились по земле, Хромая получила удар в повреждённую ногу и упала. Я успел ранить одного противника дротиком, второго копьём и едва не лишился оружия, когда третий схватил древко обеими руками.

Яд не останавливал их сразу. Раненые продолжали драться, и какое-то время казалось, что я только зря потратил драгоценный состав. Потом первый самец неожиданно сел прямо посреди схватки. Попытался подняться, сделал несколько шагов и снова упал. Второй ещё преследовал одну из наших самок, когда у него начали подкашиваться ноги. Остальные не понимали, что происходит. Я понимал и продолжал ранить тех, кто подходил достаточно близко.

Численное преимущество чужой группы стало исчезать постепенно. Часть чужих погибла в самой драке, часть уже не смогла продолжать её после ран. Несколько оставшихся боеспособных самцов в конце концов убежали. Самки, оставшиеся без своих основных защитников, сначала держались отдельно, а через несколько дней часть из них начала кормиться рядом с нами. Мой гарем вырос почти вдвое.

Тела чужих самцов лежали на кормовом участке до вечера. Мои сородичи к мясу не притронулись. Даже те, кто ел молодого бегемота, обходили мёртвых сородичей с явным отвращением. Когда я начал отделять головы, несколько самок возбуждённо закричали, а одна из новых попыталась оттащить меня за плечо. Я отогнал её и продолжил.

Мне нужны были черепа, поэтому я выбрал девять. Очищал их не один день, оставлял там, где до остатков мягких тканей могли добраться насекомые, затем доводил работу огнём. Сородичи всё это время следили за мной настороженно. Ни один не пытался повторять. Когда черепа были готовы, я продел длинный кожаный ремень через глазницы и получил тяжёлую связку. Девять голов неприятно били по спине и бокам, зато обе руки оставались свободными.

Группу я оставил на богатом участке. Корма хватало, вода была рядом, бета-самцы не уходили. За два-три дня без меня ничего обязательного случиться не должно было. Я пошёл к каменным навесам и гротам, которые знал по прежним жизням. В первом подходящем месте сложил пирамидку и оставил череп. Во втором подходящем месте я повторил ту же последовательность. Потом нашёл ещё один сухой выступ, где дождь почти не доставал до дальней стены. К концу второго дня на ремне осталось четыре черепа, к середине следующего – два.

Последний грот сначала показался пустым. Я уже собирался уходить, когда увидел знакомую кладку у боковой стены. Каменная пирамидка сохранилась неожиданно хорошо. Рядом с ней лежали черепа. Их было столько, что сначала я допустил случайное скопление костей, принесённых зверями или водой. Подойдя ближе, увидел, что черепа складывали намеренно. Некоторые лежали аккуратно, другие были втиснуты сверху, несколько раскололись под весом последующих.

Я снял свою связку и начал разбирать кучу. До этого мне не приходилось держать рядом столько голов разных гоминин. В живых лицах различия сглаживались шерстью, кожей, движением губ и глаз. Здесь передо мной оставалась только кость. Один череп был тяжёлым, с массивной челюстью и огромными коренными зубами, почти такими же, как мои. Другой череп выглядел заметно легче и тоньше. Третий отличался формой лица и размером зубов настолько, что после нескольких сравнений я уже почти не ошибался.

Я раскладывал их перед собой по знакомым типам. Свои узнавались по огромным задним зубам и массивному жевательному аппарату. Черепа более лёгких соседей были менее специализированы. У третьей линии лицо и зубной ряд выглядели иначе, а черепная коробка относительно лица казалась несколько иной по пропорциям. Научных измерений у меня не было, да они и не требовались. Я годами видел живых обладателей этих голов.

Чем глубже я разбирал кучу, тем старше выглядели кости. В самом низу лежал сильно изменённый огнём череп из третьей линии – той самой, которая лучше остальных работала камнем. Следы старой обработки огнём были мне хорошо знакомы. Он находился там до того, как сверху начали складывать остальные.

Я сидел перед ним, держа кость обеими руками, когда услышал движение снаружи. Незнакомцы появились уже вооружёнными для возможного столкновения. У каждого была заострённая палка, принесённая с собой; у нескольких в руках были каменные орудия. Они увидели меня возле своей кучи и сразу начали угрожать. Передние самцы приблизились, выставив палки. Я медленно положил старый череп на землю и показал отрицание драки, затем открытые руки и согласие остановиться.

Мои простейшие жесты они поняли без заметных затруднений. Система отличалась в деталях, но основа была настолько близкой, что простые намерения передавались без труда. Агрессия не исчезла, однако они перестали приближаться сразу все.

Самый старый из них первым заметил два черепа на моём ремне. Он показал на них, потом на кучу и повторил движение требовательно, почти раздражённо. Я снял один череп и протянул ему. Старик принял его двумя руками. Вместо того чтобы бросить сверху, подошёл к куче, нашёл свободное место и аккуратно уложил туда. Затем отступил и посмотрел на меня.

Второй череп я снял сам. Повторил его действия насколько мог точно и положил к остальным. После этого общее возбуждение группы заметно изменилось. Палки не исчезли, но их перестали направлять прямо в меня. Я снова посмотрел на обожжённый череп внизу и на старика. Счастье действительно когда-то жила в этих местах. Возможно, среди этой самой группы или её непосредственных предшественников, только несколькими десятилетиями раньше. Точно определить время по костям я не мог, но это не выглядело следом, которому сотни или тысячи лет.

Когда группа собралась уходить, я пошёл рядом. Первое время мне не позволяли приближаться к самкам и детям. Кормиться приходилось на краю, спал я отдельно и любое быстрое движение рядом с взрослыми самцами вызывало поднятую палку. Поэтому я не пытался ускорять сближение с группой. Мне были нужны их маршруты.

Очень скоро я заметил отличие, которое важнее размера зубов. Хороший отщеп здесь после работы не бросали. Он осматривал кромку, мог ещё раз использовать её, уносил с собой ядрище. Если рабочий край становился неудобным, некоторые пытались снять новый скол. Не все делали это хорошо, но сама мысль о сохранении вещи уже существовала.

Через несколько месяцев я увидел ещё больше: группа целенаправленно отклонилась от обычного маршрута к руслу, где среди гальки было много подходящего камня. Они перебирали булыжники, били некоторые друг о друга, отбрасывали плохие и уносили лучшие. Прямо сейчас камни им не требовались. Они брали их потому, что потребуются потом.

Я долго наблюдал за стариками. Такое отношение к сырью могла когда-то усилить Счастье. Но с тем же успехом они могли додуматься до этого самостоятельно. Проверить происхождение этой привычки уже было невозможно. В их технологию я вмешивался постепенно и осторожно. Показывал, под каким углом удобнее ударить, как придержать ядрище, как получить более предсказуемый отщеп. Потом построил небольшую запруду на подходящем рукаве, позже показал ловушку для мелкой дичи. В этой группе меня копировали охотно. Через несколько дней один молодой самец попытался сделать запруду без меня. Получилось хуже, но он хотя бы пытался повторить последовательность.

Всё это время я продолжал искать Счастье. На старых местах стоянок попадались круги камней, изменённых огнём. Угля давно не было, земля перемешалась, но несколько таких мест выглядели слишком похожими друг на друга. Я не считал их доказательством. Потом в сухом углублении под скалой нашёл сломанный каменный наконечник.

Камень сам по себе ничего не значил. Значила обработка и форма основания. Он когда-то был частью составного копья, причём сделанного способом, которого среди нынешней группы я не видел. Я очистил его от земли, долго держал на ладони и убрал глубоко в сумку. Использовать этот обломок я не собирался.

Год среди них изменил моё положение. Первое время мне казалось, что пары образуются почти случайно, но постепенно стала видна закономерность. Самцы выясняли отношения между собой, самки – между собой, и обе лестницы существовали одновременно. Одна крупная самка могла без сопротивления отнять пищу у двух молодых, но уступала старой самке с порванным ухом; при этом её постоянный партнёр среди самцов занимал примерно такое же промежуточное положение.

Однажды молодой самец с белым шрамом на плече дважды проиграл более тяжёлому сопернику. После первого поражения его самка ещё ночевала рядом с ним. После второго она несколько раз подходила к победителю, садилась неподалёку и ждала, пока тот закончит есть. Через несколько дней прежняя пара практически исчезла. Белошрамый пытался вернуть самку угрозами, но она отвечала сама, а новый партнёр вмешивался только тогда, когда соперник подходил слишком близко. Никакого единственного вожака, распределяющего пары, не существовало.

Среди самок происходило то же самое. Молодая мать, потерявшая часть статуса после травмы кисти, всё чаще уступала пищу и место отдыха тем, кого раньше отгоняла. Её партнёр вскоре начал держаться возле другой самки, а она сама сблизилась с самцом, который прежде стоял ниже. Я наблюдал за этими перемещениями достаточно долго, чтобы перестать считать их случайными. Моё собственное положение среди самцов тоже росло за счёт вещей, которые я умел делать, но окончательно меня перестали считать просто терпимым чужаком только после взрослого бегемота.