Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 51 страниц)

В другом мире точный диагноз определял бы лечение. Здесь различия почти ничего не меняли, поэтому я осмотрел изгиб русла, склон и положение солнца. Течение унесло меня сравнительно недалеко вниз, местность узнавалась сразу, и никакого поиска направления не требовалось.

Счастье осталась выше по течению, до неё было не так далеко, и именно это знание делало положение хуже. Я прекрасно понимал, куда ползти, знал приблизительное расстояние и мог представить каждый следующий участок пути. Правильное решение существовало совершенно ясно, только тело больше не позволяло его выполнить.

Обсидиановый нож чудом остался на груди. Я проверил ножны и почувствовал почти злую усмешку: лучший режущий инструмент в округе, изготовленный человеком с миллионами лет практики, не мог сделать ничего полезного со сломанным позвоночником.

Я развернулся вверх по течению и начал подтягиваться руками. Первые метры прошли лучше ожидаемого: корни давали хорошие опоры, ноги волочились следом, а если не позволять тазу сильно разворачиваться, боль оставалась терпимой. На короткое время даже возникла надежда, что удастся добраться обратно.

Затем пришла усталость. Каждая неровность, которую здоровое тело переступило бы не замечая, теперь превращалась в отдельную задачу: приходилось искать хват, подтягивать грудь, протаскивать нижнюю часть тела, ждать, пока ослабнет боль, и только после этого двигаться дальше. Руки постепенно начали дрожать.

Несколько раз я останавливался возле воды и пил прямо с края. Попадались съедобные растения, однако настоящий голод ещё не успел появиться; организм был слишком занят повреждениями, а тупая боль внутри живота становилась всё сильнее. Солнце опускалось, а расстояние сокращалось мучительно медленно.

Возле очередного участка воды я заметил несколько плоских камней, и мысль о нашем знаке возникла сразу. Мы ведь придумали его именно на случай разлуки после смерти; если я уже не доберусь обратно, хотя бы пирамидка могла сообщить, что пережил Счастье ненадолго и находился здесь.

Я подтянул один камень ближе, потом добрался до второго. Для нормального основания требовалось сместиться немного в сторону, но сил уже не хватало, поэтому пришлось строить там, где лежал. Второй камень соскользнул, я поправил первый и попробовал снова, однако получившаяся конструкция стояла, но выглядела случайной.

Сам бы я прошёл мимо неё и не узнал наш знак, а до третьего подходящего камня оставалось расстояние, которое несколько часов назад показалось бы смешным. Я всё-таки попытался дотянуться, но резкая слабость и боль заставили лечь, а после долгого ожидания стало очевидно, что нормальную пирамидку уже не построить.

Два камня пришлось оставить такими, какими получились. Я отполз ближе к воде и устроился так, чтобы можно было пить, не возвращаясь в поток. Счастья рядом не было: я не видел её между деревьями, не слышал никаких звуков и не пытался убедить себя, что она каким-то образом пришла.

Просто за долгие годы руки привыкли разговаривать с ней почти так же естественно, как когда-то человеческий рот. Пальцы начали складывать знакомые движения: нас двоих, долгую жизнь и наше обозначение спокойного хорошего счастья, которое постепенно возникло за годы совместной жизни, а затем смерть, её, меня и один день.

Движения становились слабее, но внутри смысл собирался без всякого усилия, пока окончательно не превратился в старую человеческую фразу: «Жили они долго и счастливо и умерли в один день». Я слабо усмехнулся этой чёрной буквальности, закрыл глаза и больше их не открыл.

Научное обоснование

Ardipithecus ramidus, Арамис и возраст главы

Ardipithecus ramidus известен прежде всего из Нижней толщи Арамиса в Среднем Аваше, Эфиопия. Основные находки заключены между вулканическими горизонтами возрастом около 4,4 миллиона лет. В публикациях по Арамису описано более ста образцов Ar. ramidus, представляющих несколько десятков особей, а наиболее полный материал принадлежит частичному скелету ARA-VP-6/500. Поэтому датировка действия около 4,4 миллиона лет и район Арамиса имеют прямую палеонтологическую основу.

ARA-VP-6/500 включает значительную часть черепа, кистей, стоп, конечностей и таза. По комплексу признаков эту особь определяют как самку. Точного возраста смерти в годах ископаемый материал не даёт, поэтому научных оснований считать её дряхлой или умершей от старости нет; корректнее говорить об активной взрослой самке, причина смерти которой неизвестна.

Тело и локомоция

Комплексная реконструкция Ar. ramidus показывает необычное сочетание древесного лазания и примитивной наземной двуногости. Стопа сохраняла выраженную хватательную функцию первого пальца, тогда как таз и латеральная часть стопы демонстрируют признаки, связанные с ранней двуногостью. Поэтому для художественной реконструкции правдоподобно животное, которое регулярно использует и землю, и деревья, а не специализированный наземный двуногий вид.

Детали локомоции продолжают обсуждаться. Исследование таранной кости ARA-VP-6/500, опубликованное в 2025 году, выявило признаки, сближающие её с африканскими человекообразными по вертикальному лазанию и плантиградной опоре, одновременно сохраняя особенности, совместимые с ранней двуногостью. Исследование эволюции среднего отдела стопы 2026 года дополнительно подчёркивает сложность мозаичной эволюции стопы и предполагает, что латеральный отдел средней стопы мог быть важной мишенью отбора при формировании двуногости у Ar. ramidus.

Такой набор признаков делает физически правдоподобной ситуацию, в которой длинное оружие или сумка полезны на земле, но начинают мешать при лазании. Для животного, использующего хватательную стопу и вертикальное лазание, необходимость освобождать конечности среди ветвей является реальным биомеханическим ограничением.

Среда Арамиса

Отложения с Ar. ramidus формировались на аллювиальной пойме. Фитолиты, стабильные изотопы почвенных карбонатов, ископаемая древесина, семена и позвоночная фауна указывают на значительно более влажные условия, чем в современном Афаре, и на существенную долю древесной растительности. Первоначальная реконструкция 2009 года характеризовала значительную часть территории как woodland с травянистым нижним ярусом.

Существуют альтернативные интерпретации, подчёркивающие приречные лесные участки внутри более открытой саванно-лесной мозаики. Поэтому присутствие в художественной части древесных участков, пойменных низин, ручьёв, открытых переходов и естественных маршрутов крупных животных находится в пределах обсуждаемого диапазона палеоэкологических моделей.

Клыки и социальная терпимость

У Ar. ramidus наблюдается относительно слабый половой диморфизм клыков. Этот признак интерпретировался как возможное свидетельство снижения роли мужской агрессии по сравнению с системами, где крупные мужские клыки активно участвуют в конкуренции. Однако из размеров клыков нельзя вывести точную систему размножения, устойчивые пары или устройство группы.

Следовательно, сравнительно терпимая социальная среда с конфликтами, конкуренцией и одновременно устойчивыми родственными и аффилиативными связями допустима как художественная модель, но не должна подаваться как установленное устройство общества Ardipithecus.

Жестовая коммуникация

Прямых данных о коммуникации Ar. ramidus нет, однако современные человекообразные демонстрируют богатое намеренное жестовое общение. Полевые исследования шимпанзе и бонобо показывают гибкое использование десятков типов жестов, учёт внимания адресата, ожидание реакции и изменение сигнала после неудачной попытки.

Такая сравнительная база позволяет считать биологически возможным распространение отдельных простых условных сигналов вроде кивка или пожатия плечами, если они многократно используются в понятных ситуациях. Сложная грамматическая система Радости и Счастья требует уже фантастической предпосылки о человеческих сознаниях; окружающие могут перенимать отдельные жесты, но не обязаны понимать абстрактную грамматику.

Человеческая речь

Гортань, язык, мягкое нёбо и значительная часть структур, непосредственно участвующих в артикуляции, почти не оставляют материала, который позволил бы восстановить точные вокальные возможности Ar. ramidus. Поэтому неверно утверждать, что у него вообще не было голосового аппарата: естественные вокализации у такого примата должны были существовать.

В то же время никаких данных о способности Ar. ramidus производить современную человеческую речь нет. В художественной механике человеческое сознание сохраняет понятия слов и звуков, но пользуется моторными возможностями нынешнего тела; провал попытки перейти к современной речи не требует приписывать виду конкретное строение мягких тканей, которое палеонтология не может проверить.

Утрата грамотности

Реальное историческое явление утраты приобретённой грамотности хорошо засвидетельствовано. В исследованиях массовой грамотности используется понятие «рецидив неграмотности», или утрата навыков чтения и письма после прекращения практики. В материалах по сельскому образованию Российской империи отмечалось, что дети после окончания школы и возвращения к хозяйственной работе могли постепенно забывать грамоту при отсутствии постоянного чтения и письма.

Эти исторические наблюдения не доказывают возможность полного забывания алфавита за миллионы лет, но подтверждают основной принцип: приобретённый навык не обязан сохраняться неизменным без практического подкрепления. Поэтому различие между хорошо сохранившимися постоянно используемыми навыками и разрушением точных графических форм имеет реальную сравнительную основу. Миллионолетний масштаб остаётся художественной экстраполяцией, а выражение «синдром утраты грамотности» является шуткой героя, а не медицинским диагнозом.

Дети и интервалы между рождениями

Точную репродуктивную биологию Ar. ramidus по ископаемому материалу восстановить нельзя. Для оценки возможного масштаба полезны современные человекообразные. В многолетних наблюдениях за дикими бонобо в Вамбе средний интервал между последовательными рождениями составлял около 57,7 месяца, то есть примерно 4,8 года, при заметном индивидуальном разбросе.

Эти значения нельзя объявлять нормой для Ardipithecus, но они показывают, что несколько рождений, разделённых многолетними интервалами, укладываются в биологически реалистичный масштаб для крупного человекообразного с длительной зависимостью детёныша. Пять рождений за достаточно долгую взрослую жизнь самки поэтому не требуют ежегодной или необычайно высокой фертильности.

Высокая выживаемость большинства детей может быть следствием поведения, а не иной биологии. Родители, которые раньше обнаруживают хищника, опасный грунт, загрязнённую рану или плохую пищу, способны устранять часть предотвратимых причин смерти; редкая случайность, например падение тяжёлой ветви с непредсказуемым изменением траектории, всё равно остаётся возможной.

Палки, социальное обучение и культурное закрепление

У современных шимпанзе новые способы использования орудий способны распространяться через социальное наблюдение. Полевые и экспериментальные исследования показывают, что структура социальных связей влияет на то, кто у кого перенимает новую технику, а часть традиций способна сохраняться внутри отдельных линий и групп.

Поэтому различие между «пользоваться готовой палкой после показа» и «самостоятельно выбрать палку перед будущей опасностью» имеет реальную когнитивную основу. Второе действие требует удержать связь между предстоящим контекстом и предметом до появления непосредственной угрозы. Ситуация, в которой молодой самец лучше перенимает привычку через значимую родственницу, чем непосредственно от первоначального демонстратора, соответствует общему принципу социально структурированного обучения.

Составные копья, сумки и огонь

Никаких археологических свидетельств каменных ножей, составных копий, изготовленных контейнеров или контролируемого огня у Ar. ramidus нет. Самые ранние хорошо документированные каменные индустрии значительно моложе. Следовательно, все такие технологии в главе существуют только благодаря фантастической предпосылке о человеческом опыте персонажей.

Физическая возможность выполнить отдельное действие и существование культурной традиции – разные вопросы. Обычный сородич может понять непосредственную пользу готовой палки или копья, не понимая затрат на изготовление и не умея воспроизвести технологическую цепочку. Аналогично контейнер требует не только положить внутрь предмет, но и постоянно сохранять саму сумку ради будущего использования, что увеличивает требования к планированию.

Привыкание к контролируемому очагу также не равно самостоятельной огневой культуре. Животное может ассоциировать пламя с теплом и после наблюдения повторить подкладывание ветви, тогда как полноценная традиция требует получения или сохранения огня, подготовки топлива, переноса и защиты от дождя.

Обсидиан

Обсидиан как геологический материал уже существовал в Эфиопском рифте к эпохе Ar. ramidus. Хорошо изученный источник Балчит в районе Мелка-Кунтуре датируется примерно 4,37 ± 0,07 миллиона лет, а ещё более древние обсидиановые образования известны в других районах Эфиопии.

Это не доказывает присутствие конкретного источника обсидиана непосредственно в ручье Арамиса и тем более его использование гомининами. Оно показывает более ограниченное положение: подходящее вулканическое стекло в регионе к нужной эпохе геологически существовало. Все обработанные обсидиановые предметы в художественной части остаются аномальной технологией персонажей.

Минералы, золото, медь и тайники

Самородное золото и медь являются природными материалами и не требуют существования человеческой технологии для своего образования. Человек с сохранёнными знаниями способен распознавать некоторые характерные образцы, экспериментировать с нагреванием и хранить находки независимо от того, существует ли вокруг общество, способное оценить их экономически.

С красивыми полупрозрачными минералами определённость значительно меньше. Без минералогического анализа цвет, блеск и прозрачность недостаточны для уверенного определения, поэтому признание героя «я не геммолог» корректнее точного называния неизвестного камня. Само складирование материала в сухих гротах и трещинах физически возможно; сохранность конкретного тайника миллионы лет зависит от геологии места и не может гарантироваться.

Рана левой стопы

У ARA-VP-6/500 действительно описана патология, непосредственно относящаяся к наружной части левой стопы: частично зажившее остеолитическое поражение проксимальной фаланги пятого луча, которое исследователи связывали с возможной локальной инфекцией. Причина первоначального повреждения неизвестна.

Этот факт позволяет реконструировать предшествующую травму мягких тканей с последующим воспалительным процессом и начавшимся заживлением, хотя конкретный прокол или порез установить невозможно. Промывание и удаление видимого загрязнения физически способны уменьшить дополнительное загрязнение. Для конкретного лекарственного растения из Арамиса лечебный эффект не установлен, поэтому использование размятой растительной массы следует понимать как эмпирическую попытку, а не как доказанную древнюю фармакологию.

Носороги в Арамисе

Rhinocerotidae непосредственно представлены в комплексе крупных позвоночных Нижней толщи Арамиса. Это означает, что встреча Ar. ramidus с крупным носорогом не требует переноса животного из другой эпохи или региона. Конкретный вид для художественной сцены определять необязательно и без специальной таксономической привязки лучше не делать.

Крупный носорог многократно превосходит небольшого гоминина по массе, поэтому удар корпусом, головой или ногой физически способен причинить смертельные повреждения. При этом нет оснований использовать популярный миф о том, что носорог якобы специально стремится затоптать или погасить огонь: в сцене животное сначала идёт своим маршрутом, а опасность возникает после изменения взаимного положения группы и зверя.

Тафономия ARA-VP-6/500

Посмертная история настоящего ARA-VP-6/500 известна лучше причины смерти. Останки были рассеяны в мелкозернистой красновато-коричневой аллювиальной илистой глине; непосредственно ниже находилась линза песка и гравия. Распределение частей скелета позволило предположить, что тело оказалось в мелкой пойменной ложбине.

Кости были полностью расчленены, многие крупные элементы получили повреждения до окончательной фоссилизации, а их ориентация и рассеивание совместимы с трамбованием. Особенно сильно оказались рассеяны элементы черепа и лица. При этом на костях не отмечено выраженного выветривания или характерного обгрызания млекопитающими.

Такой набор фактов допускает последовательность, в которой тело сначала остаётся на поверхности поймы, подвергается механическому воздействию, постепенно расчленяется и лишь позднее окончательно погребается осадком. Поэтому в художественной части используется только частичный первоначальный обвал влажного грунта, а не мгновенное глубокое захоронение целого тела.

Само трамбование является выводом из состояния костей, однако конкретное животное, которое могло его вызвать, определить невозможно. Поскольку носороговые действительно представлены в том же фаунистическом комплексе, участие крупного носорога физически возможно, но не является установленной причиной повреждений.

Причина смерти реальной самки

Причина смерти ARA-VP-6/500 неизвестна. На скелете нет набора признаков, позволяющего установить конкретное смертельное событие, поэтому детальный сценарий последних минут может оцениваться только по совместимости с известной средой, фауной и тафономией, но не как реконструированный научный факт.

Научные данные задают более общие рамки: взрослая самка Ardipithecus ramidus жила в районе Арамиса около 4,4 миллиона лет назад; среда включала аллювиальную пойму и древесную мозаику; в фауне присутствовали Rhinocerotidae; на левой стопе сохранилось частично зажившее поражение пятого луча; после смерти скелет полностью расчленился, испытал предфоссилизационную фрагментацию и рассеивание, совместимое с трамбованием. В пределах этих фактов художественная последовательность физически возможна, хотя действительную биографию ARA-VP-6/500 установить невозможно.

Глава 15 Две линии

Глава 15. «Две линии»

Вид: Australopithecus anamensis

Время: около 3,8 миллиона лет назад, ранний плиоцен

Место: Восточная Африка, район Ворэнсо-Милле и прилегающие территории

1

Первые годы новой жизни я чаще замечал не то, чего телу не хватало, а то, что оно делало без моих подсказок. Мать спускалась с дерева, пересекала открытый промежуток между зарослями и поднималась на следующую возвышенность, а я, сначала прижавшись к её животу, затем перебираясь рядом на собственных ногах, постепенно привыкал к тому, как уверенно тело держит вес над ступнями. На земле не приходилось каждый раз договариваться с тазом, коленями и спиной, как это бывало в гораздо более древних воплощениях: обычная ходьба уже не выглядела сложным трюком, который организм терпит лишь до ближайшего ствола.

На деревьях всё становилось интереснее. Руки оставались достаточно сильными, чтобы подтягивать корпус и держаться за неровные опоры, пальцы уверенно цеплялись за кору, а привычка проверять ветвь прежде, чем отдавать ей весь вес, давно пережила слишком много падений, чтобы исчезнуть. При этом некоторые движения ощущались иначе, чем в телах, которые доставались мне за последние эпохи. Не хуже вообще, не «на ступень ниже» и уж точно не так, чтобы я мог по одной походке назвать собственный вид. Просто очередное сочетание старых и новых решений, к которому следовало привыкнуть, прежде чем начинать что-нибудь от него требовать.

Когда-то подобная разница обязательно заставила бы меня раскладывать тела по простой последовательности: это примитивнее, следующее прогрессивнее, ещё через несколько смертей я окажусь ближе к человеку. За миллионы лет я слишком часто рождался в разных боковых линиях, чтобы продолжать воспринимать эволюцию таким образом. Я рождался среди групп с навыками, которых не встречал несколькими жизнями раньше, а затем оказывался у родни, не знавшей даже их простейших вариантов. Одни тела лучше подходили для определённых действий, другие хуже; иногда я проживал несколько десятилетий, а иногда не успевал толком отцепиться от матери. Последовательность моих рождений никогда не обещала повторять историю какой-либо одной ветви.

Куда сильнее нового тела меня беспокоили руки по другой причине. Как только пальцы стали достаточно послушными, я начал каждый день разговаривать ими сам с собой.

Поначалу детская кисть не всегда удерживала нужное положение, отдельные движения расползались, а длинная последовательность требовала такого внимания, что я терял мысль раньше, чем заканчивал её показывать. Чем заметнее становилась эта ненадёжность, тем упорнее я продолжал упражняться. Утром, пока остальные искали пищу возле воды, описывал собственными жестами то, что видел вокруг; во время отдыха задавал себе вопрос и отвечал на него; вечером специально вытаскивал из памяти редкие обозначения, которыми когда-то пользовался раз в несколько недель.

Я уже потерял письменность почти незаметно. Сначала исчезли редкие буквы и правила, которыми человек пользуется, не задумываясь, затем начали путаться написания, после чего однажды пришлось признать, что прежняя способность записать длинную человеческую мысль больше не лежит в памяти готовым инструментом. Слишком много жизней проходило без поверхности, на которой имело смысл писать, без подходящих рук и без другого читателя.

С нашим со Счастьем языком я не собирался повторять ту же ошибку.

Иногда знакомая последовательность жестов сама вытаскивала разговор, которого вокруг уже не существовало. Я спрашивал, зачем тащу очередной бесполезный красивый камень; в памяти её руки отвечали, что когда-нибудь я построю из мусора собственную гору. Я возражал, что гора хотя бы будет дорогой. На этом месте пальцы всякий раз чуть сбивались, потому что ответ уже приходилось придумывать самому.

Окружающие довольно быстро заметили странную привычку. Молодая самка однажды уселась напротив и минут десять наблюдала, как я беседую с отсутствующим собеседником, после чего повторила движение, которым я обозначал «дай». Она выбрала удачный момент: у меня в руке оставалась половина мягкого плода. Я дал ей кусок, и через несколько дней жест появился снова.

Именно таким образом отдельное движение начинало жить вне моих рук: не как часть языка или грамматики, а как полезный сигнал, после которого иногда действительно давали еду. Позже один молодой начал использовать короткий знак, когда хотел, чтобы я подошёл; ещё один вариант прижился возле воды. Остальные мои длинные разговоры с самим собой родня не интересовали, и это избавляло меня от соблазна принять подражание за настоящее владение языком. Несколько полезных обломков система могла пережить в чужих руках; всё остальное пока приходилось удерживать самому.

2

К зрелости у меня снова накопился привычный набор вещей, который со стороны выглядел куда значительнее, чем ощущался владельцу. Нож висел в простых ножнах достаточно высоко, чтобы не бить по бедру при ходьбе; небольшой мешок из растительного материала держался на широком ремне и не слишком раскачивался; под плотной обмоткой копья сидел каменный рабочий край, который приходилось регулярно проверять после ударов. В сумке лежали запасные волокна, немного высохшей смолы, несколько подходящих камней, сухой трут и детали для получения огня трением, а рядом с ними – свежие листья и корни тех местных растений, которые за годы уже успели пригодиться при мелких травмах и недомоганиях.

Ничего из этого не делало окружающий мир удобным. Сумка цеплялась за кусты, копьё мешало при быстром лазании, смола на жаре становилась мягче, а хорошо подготовленное древко иногда ломалось от одного неудачного бокового удара. Я просто давно перестал сравнивать свои вещи с человеческими и оценивал их по единственному полезному критерию: окупают ли они то время, которое приходится на них тратить.

Длинные палки для родни этот экзамен проходили не всегда. Я выбирал прямые древки, счищал лишние выступы, подсушивал древесину и осторожно обжигал конец над огнём, после чего отдавал готовое оружие тем, кто проявлял хотя бы немного интереса. Непосредственную пользу понимали многие: если в кустах трещало что-то крупное, несколько взрослых охотно выставляли палки перед собой; во время ссоры длинный предмет позволял ударить соперника раньше, чем тот доберётся зубами; при переходе через густую траву им можно было проверить землю впереди.

Проблема начиналась после того, как опасность исчезала. Один взрослый самец три дня таскал подаренное копьё и бросил его возле особенно хорошего кормового дерева, потому что обе руки понадобились для еды. Самка с подростком пользовалась своим древком почти половину сезона, затем оставила его возле ночного дерева и утром ушла вместе со всеми. Другой самец однажды потерял палку, через несколько часов увидел у меня новую заготовку и немедленно попытался отнять её, не проявив ни малейшего интереса к тому, сколько работы уже было вложено в древко.

Примерно половина взрослых всё-таки возвращалась к сохранённым древкам достаточно часто, чтобы считать результат полезным. Этого было мало для самостоятельного изготовления оружия, но достаточно, чтобы привычка сохранять удачное древко стала заметной. Несколько миллионов лет назад я мог потратить половину жизни, пытаясь добиться от одной группы того же самого.

С более сложным оружием дела шли хуже. За скрытые между показанными жизнями эпохи я успел снова и снова возвращаться и к копьеметалке, и к простейшим лукам. Принцип работал, что особенно раздражало. Дротик действительно получал дополнительную скорость, согнутая ветвь действительно могла запасать энергию, а приличная стрела действительно летела дальше брошенной рукой палки. Затем начинались подробности: ровное древко требовало времени, хорошая тетива портилась, лёгкий снаряд гулял в полёте, тяжёлый плохо разгонялся, наконечник терялся после промаха, а нынешние плечи и кисти не превращались в человеческие только потому, что я правильно помнил физику.

В одной из прошлых жизней я потратил несколько недель на комплект приличных дротиков, после чего за один неудачный день потерял два наконечника и сломал третий. Обычное копьё на следующий день всё ещё находилось в руке и по-прежнему могло держать зубы хищника дальше от тела. С тех пор я периодически проверял, не изменились ли условия, но не пытался победить арифметику энтузиазмом.

По-настоящему дорогие вещи я делал для себя. Каменный наконечник нынешнего копья несколько раз переживал замену древка; под старой обмоткой оставались следы смолы, которую я нагревал у маленького огня и вдавливал в место соединения. После очередного ремонта я подержал оружие за конец, слегка покачал и убедился, что камень не двигается. Молодой родственник наблюдал рядом и, дождавшись, когда я положу копьё, схватил его обеими руками.

Он ткнул остриём в землю, удовлетворённо заворчал и попытался уйти.

Отбирать собственное оружие у обезьяны, которая совершенно искренне считала найденное ничейным, приходилось мне далеко не впервые. Я перехватил древко ближе к середине, потянул обратно и выдержал короткую перепалку, пока молодой не переключился на сухую ветку. Через минуту он уже бил ею по кусту и был совершенно доволен заменой.

После этого делать составные копья для остальных я не стал: простое древко они хотя бы иногда сохраняли, а сложное оружие пока оставалось моей личной вещью.

3

К горам я начал вести группу не сразу. Несколько сезонов ушло на то, чтобы привычные перемещения постепенно сместились в нужную сторону: сначала к новому участку с водой, затем к зарослям выше по склону, потом вдоль русла, которое выводило к более расчленённой местности. Я не заставлял родню идти туда, где нечего было есть, только потому, что у меня имелась личная цель. Если маршрут требовал слишком долгого перехода через бедный участок, мы обходили его; если вода уходила в другую сторону, приходилось ждать следующего сезона.

Перед самым дальним переходом я несколько дней занимался вещью, которую окружающие сочли особенно интересной. Череп взрослого сородича удалось найти возле старого русла, где тело давно разобрали хищники и падальщики. Я очистил то, что ещё держалось на кости, промыл череп и закрепил его на ремне так, чтобы не приходилось занимать руку. Запах сначала привлекал всех вокруг; затем остатки ткани высохли, интерес исчез, и только мать молодого детёныша ещё некоторое время старалась держаться от меня подальше.

Я не собирался объяснять ей, что таскаю мёртвую голову ради женщины, умершей сотни тысяч лет назад. Даже с полноценным человеческим языком разговор потребовал бы времени.

Высокая местность встретила нас прохладными ночами, короткими крутыми склонами и водой, которая после дождя быстро собиралась в ложбинах. Родня охотно задерживалась там, где кустарник давал плоды и молодые побеги, а мне этого хватало, чтобы обследовать места вокруг. Я уходил от группы лишь настолько, чтобы ещё слышать её крики, проверял сухие ниши под уступами, заглядывал под навесы и возвращался прежде, чем расстояние от родни становилось опасным для одиночного примата.

Первый день не дал ничего. На втором я нашёл глубокую трещину, где сам оставил бы знак не раздумывая, но внутри лежали только старый помёт, сухие листья и мелкие камни, занесённые водой. Третий навес выглядел ещё лучше: широкий козырёк защищал стену от прямого дождя, основание уходило немного вверх, а сбоку находилась ниша, в которую можно было спрятать что-нибудь небольшое. Я провёл там столько времени, что родня начала двигаться дальше без меня и пришлось догонять.

На следующий день я проверял навесы уже быстрее и не задерживался там, где после первого осмотра не находил ничего необычного. Поэтому несколько камней под низким уступом сначала показались обычным осыпавшимся мусором. Нижние почти ушли в наносы, верхний съехал набок, между ними пророс жёсткий кустик. Я прошёл мимо на два шага и только тогда остановился.

Место оказалось знакомым не из-за формы пирамидки и не из-за какого-то особого способа укладки камней. Я помнил этот навес, узкий выход справа и трещину в стене, в которой когда-то застрял плоский камень. Помнил собственные руки другого тела, укладывавшие основание, и раздражение из-за верхнего камня, который дважды соскальзывал, пока я не развернул его более широкой стороной вниз. Память хранила далеко не каждую жизнь одинаково, но этот эпизод сохранился достаточно подробно.