Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц)

6

Сумка во влажные годы требовала почти такого же внимания, как когда-то копьё. Подготовленные жилы переносили сырость лучше листьев и семян, но и их приходилось сушить при каждом удобном случае. Свежие растения я менял постоянно, а часть семян однажды обнаружил покрытой плесенью после нескольких дней дождя и выбросил весь свёрток. В человеческой жизни аптечку можно было купить герметичной, а здесь герметичность ограничивалась тем, насколько хорошо я свернул кусок шкуры и не полез ли с ним в воду.

Некоторые семена из запаса я время от времени оставлял на более высоких местах, но большую часть съедали насекомые, уносила вода или они просто не прорастали. На одной знакомой гряде через несколько лет всё же выросли два куста с горькими листьями, которые я использовал при расстройствах желудка и некоторых ранах. Один куст к тому времени уже основательно объела родня. Второй позволил пополнить запас, когда низина, где раньше росло то же растение, оказалась под водой.

Среди содержимого всё чаще особенно ценными оказывались жилы: одну полоску я потратил на шину взрослой самке, неудачно упавшей с низкой ветви и повредившей запястье; она терпела конструкцию меньше суток, после чего разгрызла крепление и выбросила палочки. Ещё одна жила ушла на ремонт ремешка сумки, а оставшиеся я берёг, хотя прекрасно понимал, что при необходимости можно подготовить новые, если найдётся подходящая туша и группа задержится на месте достаточно долго.

За прошедшие годы Белогубая стала взрослой самкой и по-прежнему плавала лучше большинства, но теперь редко лезла в воду без причины и однажды сама оттащила молодого родственника от мутной протоки после тревожного крика. Чернолобый вырос крупнее меня и сохранил осторожность, которая в юности выглядела почти трусостью. Несколько младших научились плавать уже не только у меня: они следили за Белогубой и Чернолобым, повторяли короткие переходы, а ко мне обращались главным образом тогда, когда что-нибудь шло плохо.

Я тоже старел вместе с ними: первым стало раздражать долгое лазание после холодной ночи, затем начали сильнее стираться зубы, а на знакомых переходах я всё чаще проверял мокрую кору перед тем, как перенести вес. На земле возраст пока мешал меньше, но земли становилось недостаточно, чтобы выбирать её только ради удобства.

Особенно влажные сезоны пришли не сразу; сперва одна большая протока просто не вернулась в прежние границы после дождей. Через год течение прорезало новый проход между двумя древесными участками, и вода начала уносить грунт возле старых корней. Следующий сезон оказался спокойнее, однако повреждённый берег уже не восстановился: свежая растительность закрыла часть обрыва, а под ней продолжала уходить почва.

За прошлые жизни конкретные паводки давно смешались в памяти, но признаки подмытого берега я узнавал без названий: корни висят в воздухе там, где раньше уходили в землю, на поверхности появляются трещины, после дождя часть склона проседает, а дерево начинает стоять под едва заметным углом. Увидеть опасное место было проще, чем найти рядом другое, действительно безопасное.

Высокая гряда оставалась суше, но плоды там появлялись нерегулярно, а дальше к востоку кроны расходились настолько, что старым особям приходилось чаще спускаться. Несколько больших деревьев возле реки стояли на сравнительно плотном грунте и годами выдерживали подъёмы воды. Родня переходила между ними, уходила, возвращалась, разбивалась на партии и снова собиралась. Я мог сам держаться подальше от одного подозрительного края, но родня продолжала возвращаться к кормовому участку, пока непосредственной опасности там не было.

Сигнал мог остановить руку у яркой лягушки или поднять десяток тел выше, когда в кустах уже двигался хищник. Он не позволял рассказать, что вода под корнями делает работу медленно и что дерево, выдержавшее прошлый сезон, через несколько дождей может потерять половину опоры. Иногда я уводил свою партию раньше других, а иногда возвращался вместе с ней, потому что рядом созревали плоды и все разумные альтернативы тоже имели собственные неприятности.

7

В последний сезон дождь шёл с перерывами почти две недели. Вода не просто поднялась: там, где раньше между деревьями стояли спокойные лужи, теперь двигался поток, а основной рукав стал шире настолько, что противоположный берег временами скрывался за затопленной растительностью. Несколько небольших обвалов произошли без всякой связи с нами. Один старый ствол лёг поперёк новой протоки и на время стал удобным переходом; через три дня его унесло.

Большое плодовое дерево на краю высокой площадки продолжало кормить сразу несколько партий. Я не любил его основание: со стороны воды два корня уже висели над пустотой, ниже темнела свежая стенка обрыва. С противоположной стороны грунт оставался плотным, ствол стоял почти прямо, а вокруг не было ни одного места, где одновременно помещалось бы столько взрослых и детей. Мы кормились там много раз, и до того дня ствол ни разу заметно не смещался даже после сильных дождей.

В тот день на нём собралась почти вся ближайшая партия. Белогубая ушла утром с несколькими самками и молодыми дальше по гряде; её голос время от времени доносился из-за протоки. Со мной оставались Чернолобый, две взрослые самки с малышами, несколько молодых, старый самец и ещё несколько родственников. Плодов было достаточно, поэтому споры ограничивались короткими угрозами, а дети носились между ветвями, пока матери время от времени возвращали слишком смелых ближе к стволу.

После полудня дождь усилился, вода под деревом стала мутнее, и по ней пошли ветки вместе с клочьями травы. Я спустился ниже, чтобы проверить край, и увидел новую трещину, проходившую от обрыва почти до одного из толстых корней. Она была шириной всего с палец, но свежая земля внутри оставалась светлее мокрой поверхности.

Я подал тревожный звук и двинулся к противоположной стороне кроны. Ближайшая самка сразу прижала детёныша и последовала за мной; Чернолобый остановился, посмотрел вниз и тоже пошёл к стволу. Несколько молодых среагировали на общий шум, но старый самец остался возле плодов. Для него под деревом не было ни хищника, ни змеи, ни другого очевидного объекта, от которого следовало уходить.

Грунт двинулся раньше, чем я добрался до соседней кроны. Сначала ствол медленно наклонился в сторону воды, и верхние ветви заскользили по соседним. Родня бросилась к более высоким опорам, кто-то закричал, одна мать вцепилась в ствол всеми свободными конечностями. Затем снизу пришёл глубокий треск, корневая плита поднялась с сухой стороны, а край берега провалился сразу целым куском.

В отличие от давнего паводка в другой жизни, дерево не легло на воду и не поплыло целой кроной. Огромная масса мокрой земли рухнула вместе с корнями, нижние ветви ударились о поток и сломались, верхние зацепились за соседние деревья. Меня бросило боком, сумка резко дёрнула ремень, но руки удержали толстую ветвь. Вода прошла сквозь часть кроны, смывая листья и обломки, а ствол остановился под углом, зажатый между двумя затопленными деревьями.

Несколько мгновений никто не понимал, закончилось ли падение, потому что крона продолжала медленно проседать, ветви под весом людей и воды уходили ниже, однако основная часть ствола уже не двигалась. Взрослые, которые не любили глубокую воду, вцепились в дерево и начали карабкаться к тем участкам, что оставались выше поверхности. Матери прижимали детёнышей к груди; старый самец обхватил толстую развилку и не отпускал её даже тогда, когда вода дошла до бёдер.

С той части дерева, где оставался я, ситуация выглядела хуже: поток проходил через нижнюю часть кроны, ветви били по ногам, а до видимого берега оставалось не больше нескольких десятков метров. Первые метры воды возле дерева казались относительно спокойными: застрявшая крона и кусты гасили течение. Дальше поверхность шла ровной широкой полосой к корням на противоположном краю.

Один молодой пловец отпустил ветку раньше меня и вошёл в воду осторожно, несколько движений держась вдоль кроны, прежде чем направиться к берегу. Чернолобый проследил за ним и тоже спустился ниже; по расстоянию до суши, направлению плавающих веток и положению берега оставаться на проседающей части дерева не казалось безопаснее, чем попробовать добраться вплавь.

Сняв одну руку с ветви, я вошёл в воду, и первые несколько метров подтвердили расчёт: течение было ощутимым, но знакомым, тело слушалось, берег медленно приближался. Чернолобый плыл чуть выше, молодой оказался впереди, а за спиной продолжались крики тех, кто всё ещё держался на уцелевшей части кроны.

Граница основной струи оказалась почти невидимой, и вода просто стала сильнее тянуть ноги в сторону, затем скорость выросла ещё раз, и берег перестал приближаться несмотря на движения. Молодого впереди почти сразу развернуло боком, и он попытался исправить направление, но через несколько секунд оказался значительно ниже и исчез за плавающей ветвью.

Я сразу изменил угол, стараясь не бороться с потоком напрямую, и направился к более близкому участку берега ниже по течению. Чернолобый сделал почти то же самое, однако его вынесло дальше от меня. Он держал голову над водой и двигался правильно; проблема была не в умении. Между нами прошёл целый куст с корнями, заставив обоих ещё сильнее отклониться от выбранного пути.

Сумка начала тянуть назад после того, как в неё набралась вода. Я сорвал ремешок с плеча и отпустил её, не пытаясь сохранить ни жилы, ни семена, ни оставшиеся листья. Как только сумка ушла под воду, двигаться стало заметно легче; ножны пока не мешали, и я оставил их на груди, продолжая двигаться к участку, где из подмытого берега торчали длинные корни.

Чернолобый добрался ближе к берегу первым и, вытянув руку, зацепился за свисающую растительность, на мгновение остановив снос. Почти сразу пласт земли над ним просел, корни вышли наружу, и молодой вместе с комьями грунта снова упал в воду. Я увидел его голову ещё раз ниже по течению, после чего между нами прошёл тёмный ствол и закрыл обзор.

До берега оставалось всего несколько движений, поэтому я позволил течению снести себя чуть ниже, вытянул руку и поймал толстый корень. Корень выдержал первый рывок, и я подтянул грудь ближе к грязной стенке, нашёл второй хват и уже начал выносить ногу к выступу, когда грунт над руками медленно пополз вниз.

Отпустить корень пришлось самому, когда ком земли и корней рухнул туда, где находилась моя голова, ударил по плечу и снова погрузил меня в поток. Под водой я столкнулся с веткой, оттолкнулся, вышел на поверхность и успел вдохнуть. Выше по течению застрявшее дерево всё ещё было видно между дождём и листвой. На верхней части кроны держались несколько взрослых; одна самка прижимала к себе малыша, а рядом старый самец всё ещё обнимал ту же развилку.

Ни Чернолобого, ни молодого, который отпустил ветвь первым, на поверхности я больше не увидел. Поток снова развернул меня, и под водой нога попала между двумя затопленными ветвями. Я попытался освободить её, но течение прижимало корпус к древесине и не позволяло развернуться. Один раз удалось поднять лицо к поверхности и захватить воздух вместе с водой; следующий рывок только глубже загнал стопу в развилку. Силы ещё оставались, тело продолжало работать, однако положение не менялось, а промежутки между попытками вдохнуть становились длиннее. Когда вода снова поднялась к лицу, вдохнуть в этой жизни мне уже не удалось.

Научная основа

Ardipithecus kadabba известен по крайне фрагментарному материалу из Среднего Аваша в Эфиопии. Основные находки происходят из позднемиоценовых отложений западной окраины Афарского рифта и датируются примерно 5,8–5,2 миллиона лет назад. Материал включает фрагменты челюстей, отдельные зубы и немного посткраниальных остатков. Первоначально эти находки рассматривались как ранний подвид Ardipithecus ramidus, позднее kadabba был выделен в отдельный вид главным образом по более примитивному строению комплекса клык–третий премоляр. Поэтому реконструкция внешнего облика, размеров тела и поведения этого гоминина неизбежно содержит значительно больше неопределённости, чем реконструкция более позднего Ardipithecus ramidus.

Наиболее важная для локомоции находка – проксимальная фаланга пальца стопы из более молодого комплекса Кусерали, датируемого примерно 5,2 миллиона лет назад. Наклон суставной поверхности интерпретировался как признак отталкивания пальцем при двуногой ходьбе. Однако эта кость моложе основной серии находок Asa Koma, а скелета, позволяющего подробно восстановить походку Ar. kadabba, не существует. Регулярную двуногость можно считать обоснованной рабочей реконструкцией ранних гоминин, но точная манера ходьбы, доля времени на земле и особенности лазания у kadabba остаются неизвестными.

Среда Asa Koma известна значительно лучше самого гоминина. Отложения возрастом примерно 5,54–5,77 миллиона лет формировались в относительно влажных и древесных условиях. Геологические и палеонтологические данные указывают на сочетание леса и закрытого редколесья с более открытыми участками возле воды; местный ландшафт изменялся под влиянием тектоники, вулканизма, климата и речных процессов. В составе формации присутствуют речные и озёрные осадки, поэтому протоки, пойменные низины, сезонные разливы, миграция русел и подмывание берегов соответствуют известной геологической обстановке Среднего Аваша. Нельзя, однако, восстановить конкретный паводок или последовательность дождливых сезонов, пережитых отдельной группой гоминин.

Позднемиоценовая фауна Среднего Аваша была исключительно разнообразной. Только в отложениях Adu-Asa собрано более двух тысяч позвоночных остатков, представляющих свыше шестидесяти родов млекопитающих, а кроме них – птиц, рыб, черепах и крокодилов. Из Asa Koma известны и ранние представители Hippopotamidae возрастом около 5,5–5,8 миллиона лет. Эти находки позволяют уверенно помещать гоминин рядом с водоёмами, населёнными крупными полуводными млекопитающими и крокодилами, но конкретное поведение ископаемых гиппопотамовых и таксономическая принадлежность местных крокодилов восстановлены далеко не полностью.

Особенно богатым был комплекс хищных млекопитающих. Для позднего миоцена Среднего Аваша описано множество куньих. Отдельно выделяется Plesiogulo botori – очень крупный представитель Mustelidae, известный из отложений возрастом примерно 5,5–6,0 миллиона лет в Кении и из Adu Dora в Афарской впадине. По размерам зубов он относится к крупнейшим известным представителям своего рода. При этом материал чрезвычайно неполон: для P. botori известна главным образом верхняя зубная система, поэтому точные пропорции тела, способ охоты и состав добычи неизвестны. Возможность нападения крупного хищного куньего на доступного детёныша примата биологически правдоподобна, но прямых свидетельств специализации Plesiogulo на приматах нет.

Возможности общения Ardipithecus kadabba по ископаемым остаткам определить нельзя, поэтому сравнительный материал современных человекообразных важен прежде всего как демонстрация того, насколько сложной может быть доречевая коммуникация. Шимпанзе живут в сообществах с постоянно меняющимся составом временных партий, узнают сородичей, поддерживают отношения на расстоянии и используют различные вокализации в социальном контексте. Эксперименты с тревожными сигналами показывают, что шимпанзе меняют интенсивность предупреждений в зависимости от того, знает ли потенциальный получатель об опасности. Подобные данные не доказывают существование шимпанзиного общества у kadabba, но показывают, что сложные ситуативные сигналы, распознавание отдельных партнёров и гибкая реакция на осведомлённость окружающих возможны у человекообразных без человеческой речи.

Питание kadabba также нельзя восстановить как готовое меню. Зубы дают сведения об общих особенностях жевательного аппарата, но не позволяют определить, какую долю конкретного рациона составляли плоды, листья, насекомые или позвоночная добыча. Всеядность с сильным предпочтением доступных спелых плодов основана прежде всего на сравнении с современными человекообразными и на богатой древесной среде. Поэтому фруктоядная направленность при возможности использовать листья, семена, беспозвоночных, яйца и небольшое количество животной пищи является сравнительной реконструкцией, а не прямым палеонтологическим фактом.

Плавание у человекообразных представляет особый случай. У многих четвероногих млекопитающих движения, позволяющие держаться на воде, возникают почти автоматически, тогда как у человекообразных такой врождённый шаблон выражен плохо. В 2013 году были подробно описаны шимпанзе и орангутан, которые научились сознательно плавать и нырять; они неоднократно проплывали по поверхности несколько метров и использовали движения, отличавшиеся от обычного «собачьего» гребка. Это показывает, что отсутствие хорошего врождённого плавания не означает физической неспособности освоить навык. Можно предполагать, что древний человекообразный примат при многократном обучении также мог научиться коротким заплывам, хотя для Ardipithecus прямых данных нет.

Растительное самолечение известно у разных приматов, а наиболее наглядный современный пример был опубликован в 2024 году для суматранского орангутана. Самец по имени Ракус после ранения лица пережёвывал листья и стебель Fibraurea tinctoria, наносил растительный сок непосредственно на рану, а затем закрыл её пережёванной растительной массой. Для этого растения известны соединения с антибактериальной, противовоспалительной и обезболивающей активностью. Наблюдение не позволяет переносить конкретное растение или конкретный лечебный эффект в поздний миоцен Эфиопии, но показывает, что нанесение пережёванного растительного материала на рану не требует человеческой анатомии или развитой речи. Для Ardipithecus никаких прямых данных о лечении ран растениями нет, поэтому осознанный подбор, хранение и дозирование лекарственного сырья нельзя приписывать реальным популяциям этого рода.

Химическая защита кожи широко распространена среди земноводных. В кожных железах разных групп амфибий обнаружены биологически активные амины, пептиды, белки, стероиды и алкалоиды; часть соединений служит защитой от хищников. Ископаемый материал Middle Awash не позволяет восстановить цвет кожи местных лягушек или связать конкретную окраску с токсичностью. Для позднего миоцена региона можно говорить лишь об общей биологической возможности встретить амфибию с неприятным или токсичным кожным секретом; конкретный вид и возможная тяжесть отравления неизвестны.

Никакой подтверждённой каменной индустрии возрастом около 5,6 миллиона лет не известно. Наиболее древний хорошо документированный археологический комплекс намеренно изготовленных каменных орудий происходит из Ломекви 3 в Кении и имеет возраст около 3,3 миллиона лет. Разница превышает два миллиона лет. Органические изделия – деревянные копья, сумки, крепления из сухожилий, коровые ножны – сохраняются значительно хуже камня, однако отсутствие сохранности не является доказательством их существования. Уверенно приписывать такие технологии реальному Ardipithecus kadabba нельзя. При этом физическая возможность изготовить простую деревянную, коровую или сухожильную конструкцию не равна археологическому доказательству того, что ею пользовалась реальная популяция kadabba.

Мессинский кризис солёности Средиземного моря продолжался приблизительно от 5,97 до 5,33 миллиона лет назад и поэтому полностью перекрывает значительную часть временного диапазона Ar. kadabba. Ограничение связи Средиземного моря с Атлантикой вызвало гигантское накопление солей и радикальные изменения гидрологии бассейна; детали масштабов и продолжительности падения уровня моря продолжают обсуждаться. Существует опубликованная гипотеза позднемессинской влажной фазы, при которой центральная и восточная части Северной Африки получали больше влаги, в том числе из-за перестройки муссонной циркуляции. Более новые климатические исследования показывают сложную и неодинаковую реакцию африканских муссонных систем и не дают основания напрямую связывать конкретный паводок в Афаре с высыханием Средиземного моря. Для Среднего Аваша влажная древесная среда и активные речные процессы подтверждаются местными данными независимо от Мессинского кризиса.

Сильный паводок опасен даже для хорошо плавающего животного. Быстрое течение может унести сильного пловца, а паводковая вода способна переносить ветви и другой крупный мусор; при высокоэнергетическом течении одновременно усиливаются размыв берегов и накопление древесных завалов на препятствиях. Спокойная заводь и паводковая река поэтому являются принципиально разными задачами: навык, достаточный для коротких контролируемых переходов, не гарантирует спасения в мощном потоке.