Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 51 страниц)

Питание

Зубы Orrorin включают относительно небольшие моляры с толстой эмалью, однако по этому признаку нельзя восстановить точное меню. Разнообразная сезонная растительность Лукейно обеспечивала плоды, листья, молодые части растений и более грубые резервные ресурсы, но их фактическая доля в рационе самого гоминина неизвестна.

Эпизодическое употребление позвоночных животных не требует человеческого мозга или каменной индустрии. Дикие шимпанзе охотятся на мелких млекопитающих и едят их мясо; в разных популяциях интенсивность такого поведения сильно различается. Изотопные данные по шимпанзе Тай подтверждают, что у части взрослых самцов мясо составляет заметный источник белка, тогда как основная часть питания всё равно поступает из растительной пищи. В Калинзу непосредственно наблюдали поедание обезьян с чередованием мяса и листьев. Эти современные аналогии не доказывают мясоедство Orrorin, но показывают, что оно биологически возможно для человекообразного, основой рациона которого остаются растения.

Для получения мягких тканей небольшой туши каменный нож не обязателен. Зубы и пальцы позволяют разрывать кожу по уже существующим повреждениям и отделять доступное мясо; острый режущий край прежде всего сокращает время обработки и облегчает перерезание кожи, сухожилий и плотной соединительной ткани. Сам факт наличия такой кромки ещё ничего не говорит о существовании каменной индустрии.

Камень

Ни одного археологического комплекса каменных орудий, связанного с Orrorin tugenensis, не известно. Древнейший широко признанный комплекс намеренно изготовленных каменных артефактов находится в Ломекви-3 на западе Турканы и имеет возраст около 3,3 миллиона лет – почти на три миллиона лет моложе Лукейно. Изготовители Ломекви уже использовали ударное расщепление, редукцию ядрищ и ударные действия с камнем, оставив после себя узнаваемый технологический комплекс.

Это различие принципиально: естественно острый обломок, случайный скол или простой каменный ударник может использоваться без устойчивой традиции изготовления режущих орудий. Археологическая индустрия появляется тогда, когда намеренное получение нужной формы становится повторяемым поведением, оставляющим характерную совокупность ядрищ, отщепов и других продуктов обработки. Для популяций шестимиллионного возраста таких данных пока нет.

Возможная социальная организация

Социальное устройство Orrorin непосредственно неизвестно. Ископаемые кости не показывают, существовали ли у него постоянные пары, одно– или многосамцовые группы, мужские коалиции либо сообщества с постоянно меняющимися партиями. Для оценки диапазона возможного приходится обращаться к современным человекообразным.

У шимпанзе постоянное сообщество включает множество взрослых самцов и самок, но отдельные животные большую часть времени находятся во временных партиях, состав которых постоянно меняется. Самцы сохраняют тесные социальные связи, образуют коалиции, конкурируют за ранг и способны к совместной агрессии. Современные полевые исследования показывают одновременно устойчивость самого сообщества и значительную гибкость его повседневного пространственного состава.

Гориллы демонстрируют другой край того же диапазона. У западных равнинных горилл размножающиеся группы традиционно описываются как сравнительно устойчивые объединения одного полностью взрослого самца, нескольких взрослых самок и их потомства; современные исследования одновременно показывают, что реальная социальность горилл сложнее, а между соседними группами могут существовать продолжительные связи и терпимые контакты. Поэтому модель устойчивой группы вокруг крупного самца допустима как сравнительная основа, но переносить современную систему на миоценового гоминоида буквально нельзя.

Особенно интересна сама фауна Лукейно. Помимо Orrorin, там найден крупный верхний моляр второго гоминоида. Он заметно превосходит моляры Orrorin по размеру, попадает в диапазон современных горилл и по нескольким особенностям коронки и дентино-эмалевой границы ближе всего к Gorilla, хотя полностью с современными гориллами не совпадает. Авторы описания заключили, что в Лукейно присутствовал второй гоминоид, связи которого скорее указывают в сторону горилльей линии. По одному зубному материалу невозможно надёжно восстановить его размер тела, внешний облик, локомоцию или социальную систему.

Тяжёлые повреждения конечностей

Открытый перелом принципиально опаснее закрытого из-за повреждения мягких тканей и сообщения раны с окружающей средой. Риск осложнений резко возрастает при загрязнении, нарушении кровоснабжения и значительной травме мышц и кожи; инфекция способна привести к несращению, хроническому поражению тканей, ампутации и в тяжёлых случаях смерти.

Жёсткая наружная фиксация уменьшает движение отломков, однако сама по себе не устраняет повреждение сосудов и загрязнение. Если кровоснабжение дистальной части конечности серьёзно нарушено, ткани могут утратить жизнеспособность; повторное травмирование и инфекция дополнительно ухудшают ситуацию. Даже современная медицина рассматривает тяжёлую сосудистую травму и длительную ишемию как важнейшие факторы при решении вопроса о сохранении конечности.

Для шестимиллионного гоминина никаких свидетельств наложения шин, разумеется, нет. Деревянные палки, жилы, шкура и растительные волокна почти не имеют шансов сохраниться в таком контексте на миллионы лет, поэтому отсутствие археологических находок само по себе ничего не говорит о физической возможности подобной конструкции.

Скорпионы

Скорпионы значительно древнее позднего миоцена и к эпохе Orrorin уже давно существовали как разнообразная группа наземных членистоногих. Однако ископаемый материал Лукейно не позволяет назвать конкретный вид, способный ужалить местного гоминина, поэтому любая точная таксономическая идентификация была бы выдумкой.

У большинства современных ужалений последствия ограничиваются местной болью, но тяжесть зависит от вида, количества введённого яда, массы животного и индивидуальной реакции. При выраженном системном отравлении скорпионий яд способен вызывать сильную вегетативную реакцию, сердечную дисфункцию, нарушения сознания, отёк лёгких и дыхательную недостаточность. Именно сердечно-сосудистые и дыхательные осложнения относятся к основным причинам смерти при тяжёлом скорпионьем отравлении.

Глава 13 Течение

Глава 13. «Течение»

Вид: Ardipithecus kadabba

Время: около 5,6 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: Восточная Африка, Средний Аваш, Афар, территория современной Эфиопии

1

Копьё застряло в развилке третий раз за утро, и на этот раз я уже не сумел сделать вид, будто виновата случайность. Длинное древко прошло между двумя ветвями, каменный наконечник благополучно оказался с другой стороны, а утолщение возле крепления упёрлось в сучок именно в тот момент, когда левая стопа искала следующую опору. Пришлось вернуться на полшага, прижать копьё к стволу и медленно вытаскивать его назад. Подо мной, где ещё несколько сезонов назад проходила сухая тропа, стояла коричневая вода, и спускаться ради удобства я не собирался.

Нынешнему телу земля вполне подходила: на ровном участке я мог долго идти на двух ногах, не превращая каждый шаг в отдельное упражнение, хотя человеческая память по-прежнему замечала отличия и не давала забыть, что это не моя прежняя походка. Деревья тоже не были вынужденным убежищем, потому что по толстым ветвям родня двигалась уверенно, легко переходила на наклонные стволы и без особых раздумий выбирала верхний путь там, где он оказывался короче. За последние годы менялось не тело, а местность: низины всё чаще оставались мокрыми после дождей, небольшие протоки не успевали высохнуть до следующего сезона, и обычный наземный маршрут понемногу превращался в цепочку обходов.

Отщеп в коровых ножнах почти не мешал: он висел высоко на груди, а плоская сумка из мягкой шкуры была притянута к боку двумя ремешками и лишь иногда задевала кору. С копьём было сложнее: пока мы много ходили по земле, длинная палка оправдывала неудобства – ею можно было удержать хищника на расстоянии, добить мелкую добычу, пошевелить то, куда не хотелось совать руку, или просто чувствовать себя несколько увереннее там, где до ближайшего ствола оставалось слишком много шагов. Среди плотных ветвей она всё чаще требовала больше внимания, чем окружающий мир, и польза постепенно переставала окупать хлопоты.

С противоположной стороны затопленной низины донёсся протяжный контактный крик. Я узнал взрослую самку ещё до ответа ближайших родственников: голос у неё с возрастом стал ниже, но длинное окончание сохранилось. Один из самцов рядом со мной отозвался, через несколько мгновений к нему присоединилась молодая самка, и на той стороне снова раздалось несколько знакомых голосов. Мы не видели друг друга за листвой, однако обе партии знали, кто находится поблизости и примерно в каком направлении искать остальных, когда кормёжка закончится.

До плодоносящего дерева моя партия добралась раньше остальных, и привычный выбор пищи сразу стал заметен без всяких наблюдений за зубами. Надрез, молодой самец с треугольной выемкой на правом ухе, успел по дороге расковырять трухлявый ствол и вытащить оттуда жирную личинку, но, заметив спелые плоды, бросил недоеденную добычу на ветку. Белогубая, получившая имя за светлую шерсть вокруг рта, уже сидела выше и набивала щёки мягкой мякотью. Даже Чернолобый, обычно исследовавший любую найденную мелочь прежде, чем решить, стоит ли её есть, не задержался возле птичьего яйца, расколотого кем-то на соседнем дереве: при хорошем урожае плодов и личинки, и яйца быстро теряли привлекательность.

Надрез первым заметил лягушку, сидевшую на влажной коре у основания толстой ветви и выделявшуюся на ней настолько хорошо, что непонятно было, как я сам прошёл мимо: тёмное тело пересекала яркая желтоватая полоса, а на боках блестели светлые пятна. Молодой схватил её быстрее, чем я успел оценить расстояние, прижал пальцами и уже потянул ко рту.

Я ударил его по кисти так резко, что лягушка вылетела из пальцев и упала на нижнюю ветку. Надрез вскрикнул, повернулся ко мне с оскаленной пастью и на мгновение явно забыл, что я старше и тяжелее. Я повторил знакомое запрещающее движение, которым в нашей группе останавливали нежелательное действие, но молодой смотрел не на меня, а вниз, где лягушка снова пыталась удержаться на мокрой коре.

В памяти всплыло не название и даже не место, а маленькое тело из другой жизни, прижатое к животу матери, слюна на губах и судороги, которые становились всё слабее, пока не исчезли совсем. Точного вида я не знал и тогда; запомнились только похожая окраска, влажная кожа и то, что мой сын успел прожевать добычу прежде, чем я заметил. За прошедшие жизни лицо того детёныша почти стёрлось, зато сочетание цветов осталось настолько отчётливым, что рука сработала раньше мысли.

Когда Надрез снова потянулся вниз, я перехватил его предплечье и оттолкнул от края, после чего он наконец переключился с лягушки на меня. Несколько секунд мы угрожающе смотрели друг на друга, пока Белогубая не сунулась между нами за плодом и не получила локтем от обоих. Лягушка тем временем добралась до ствола и исчезла в мокрой растительности.

Остановить одну руку я мог, но объяснить, почему яркое маленькое животное, похожее на сотни вполне съедобных, нельзя класть в рот, было значительно труднее. Надрез ещё долго косился туда, куда исчезла добыча, и, судя по его поведению, сделал из случившегося самый очевидный вывод: старший родственник неожиданно решил отнять хорошую еду и даже не стал её есть.

2

Вода, возле которой я начал учить молодых плавать, появилась не в тот год. Низина существовала с моего детства и после сильных дождей регулярно превращалась в широкую мелкую заводь, отделённую от основного русла полосой высокой земли. Большую часть сезона там можно было спокойно бродить по дну, а у дальнего края глубина увеличивалась достаточно постепенно, чтобы не оказаться без опоры раньше, чем заметишь.

Подобные места я использовал во многих прошлых жизнях, потому что спокойная вода позволяла приспособиться к новому телу без необходимости одновременно бороться с течением. В человеческом теле я когда-то умел плавать, а за сотни тысяч рождений пришлось заново приспосабливать знакомые движения к самым разным пропорциям рук, ног, грудной клетки и головы. Некоторые тела держались на поверхности лучше, другие тонули почти сразу, если перестать работать конечностями; где-то удобнее было двигаться широкими гребками, где-то приходилось чаще помогать ногами. Нынешнее не оказалось выдающимся пловцом, но после нескольких ранних опытов я давно знал, как удерживать нос и рот над водой и не тратить силы на бесполезную борьбу с собственным положением.

С взрослыми попытки почти всегда заканчивались одинаково: они подходили к воде, обнаруживали, что дно исчезает, и возвращались туда, где конечности снова находили опору. Можно было плавать перед ними, приносить пищу с другого берега и хоть целый день показывать пользу навыка; если привычный сухой путь существовал, большинство всё равно выбирало его. Молодые относились к новым неприятностям значительно терпимее, особенно когда неприятность начинала напоминать игру.

Первой в воду вошла Белогубая, а я в это время находился на глубине, где ноги уже не доставали дна, и медленно двигался вдоль берега, когда она спустилась с наклонного ствола и пошла следом. Пока вода доходила только до живота, самка держалась спокойно, но затем дно резко ушло вниз, она дёрнулась, попыталась встать на отсутствующую опору и начала бить по воде руками так, что брызги полетели мне в лицо.

Я подплыл сбоку, подставил предплечье под её грудь и не дал снова уйти головой под воду. Белогубая вцепилась в шерсть на плече и некоторое время тяжело дышала, даже когда мы уже вернулись туда, где задние конечности доставали дна. Отпускать меня она не спешила, поэтому пришлось отцеплять пальцы по одному; только после этого самка выскочила на берег, забралась на низкую ветку и оттуда долго смотрела на воду.

На следующий день Белогубая пришла сама, хотя сразу в глубину не полезла: бродила вдоль края, время от времени опускала лицо и резко выдёргивала его обратно. Надрез присоединился через несколько минут, потому что пропустить занятие, в котором кто-то другой мог получить еду, удовольствие или травму без его участия, он не умел. Чернолобый остался на стволе и наблюдал почти весь день, прежде чем хотя бы намочить ноги.

Словами здесь всё равно ничего нельзя было объяснить, поэтому я снова и снова проходил короткий участок от корней до выступавшей из воды ветви, замедлял движения, позволял молодым держаться за меня, когда они теряли опору, и не вытаскивал их раньше, чем это действительно требовалось. Надрез поначалу пытался двигаться слишком быстро и выдыхался через несколько метров. Белогубая лучше чувствовала положение тела, зато при каждом попадании воды в нос начинала паниковать. Чернолобый учился медленнее обоих, но почти не повторял одну и ту же ошибку.

Через несколько недель Белогубая перестала ждать меня и сама забиралась на низкую ветвь, прыгала в спокойную воду, проплывала до корней и сразу лезла обратно, чтобы повторить. Надрез превратил это в соревнование, смысл которого существовал главным образом у него самого: стартовал следом, обгонял её на первых движениях, уставал и с возмущением смотрел, как Белогубая спокойно выбирается раньше. Чернолобый редко прыгал, зато однажды переплыл всю заводь, не коснувшись дна, после чего сел на другом берегу и долго выжимал воду из шерсти пальцами, словно ничего необычного не сделал.

Взрослые по-прежнему предпочитали обход; один молодой самец постарше однажды полез за Белогубой, потерял опору, захлебнулся и так быстро вернулся на сушу, что больше к нашим занятиям не приближался. Это не мешало ему потом отнимать у пловцов найденные в воде плоды, если те приносили их слишком близко.

3

Крупного хищника я сначала заметил по реакции матери, которая кормилась ниже остальных, пока её детёныш возился на наклонном стволе почти у земли. Самка вдруг перестала жевать, резко повернулась к кустам и издала короткий тревожный крик. Ближайшие взрослые ещё не успели понять направление опасности, когда из растительности выскочило тяжёлое низкое животное и одним рывком оказалось возле ствола.

В нём было что-то кунье, только размеры плохо соответствовали человеческому представлению о кунице. Широкая голова, сильная шея и тяжёлое тело мелькнули между корнями; детёныш успел заверещать, но хищник уже схватил его поперёк туловища и потянул вниз. Мать бросилась следом настолько быстро, что сорвалась с последнего участка ствола и приземлилась рядом на четыре конечности.

Почти сразу вмешалась вся партия: один взрослый самец прыгнул на соседний корень и ударил хищника длинной веткой, две самки завизжали почти у самой его морды, ещё один самец спустился с другой стороны и начал трясти куст, перекрывая путь назад. Я попытался протащить копьё между ветвями, но древко упёрлось в развилку, и за те секунды, пока освобождал его, родня уже сделала больше, чем я успел бы организовать любыми человеческими знаниями.

Пытаясь вырваться из окружения, хищник дёрнул детёныша, а мать вцепилась ему в бок, получила удар лапой и отлетела, но почти сразу полезла снова. Сверху уже сыпались обломанные ветви и незрелые плоды, поэтому животное ещё несколько мгновений удерживало добычу, затем разжало челюсти и рвануло к густым кустам, где более лёгким преследователям пришлось выбирать между погоней и безопасностью.

Выпущенный детёныш упал не на землю: под наклонным стволом теперь проходила глубокая протока, которой в начале моей жизни там не было, и окровавленное маленькое тело исчезло в мутной воде. Мать метнулась к краю, сунула руку, но сразу отдёрнула её, когда дно ушло из-под ног.

Копьё осталось на ветке, когда я прыгнул следом, и вода закрыла голову, сумка прижалась к боку, ножны ударили в грудь, а через мгновение я уже вынырнул рядом с детёнышем. Он ещё двигался, но движения были беспорядочными: маленькие руки несколько раз ударили по поверхности, рот захватил воду, и тело снова начало опускаться.

Подхватив его под грудь, я развернулся к наклонному стволу. Плыть одной рукой было неудобно, зато расстояние оставалось небольшим, и течение здесь почти не ощущалось. Мать металась наверху, то спускаясь к воде, то снова отступая. Я уже видел место, где можно ухватиться за кору, когда справа поверхность изменилась: не всплеск и не волна, а длинное ровное движение, слишком быстрое для течения в спокойной протоке.

Над водой показались глаза и верхняя часть широкой морды; животное шло почти без шума, и лишь тонкая линия расходилась перед головой. Расстояние оставалось таким, при котором рассматривать зубы уже не требовалось, поэтому я прижал детёныша к груди, сделал несколько сильных гребков и ухватился свободной рукой за выступ коры.

Мать сверху схватила малыша первой, и я успел подтолкнуть его вверх, после чего сам подтянул корпус и почувствовал, как вода под ногами резко пошла в сторону. Крокодил прошёл там, где секунду назад находились мои бёдра, развернулся возле ствола и ударил хвостом так, что мутная вода плеснула на нижние ветви. Я полез выше, не пытаясь выяснить, будет ли у него второе желание проверить расстояние.

Детёныш лежал у матери на животе и дышал, поэтому на собственную дрожь я пока не обращал внимания. Когда я приблизился, самка оскалилась и прижала малыша сильнее, однако через несколько мгновений позволила коснуться его плеча: кровь продолжала идти из нескольких глубоких прокусов, на боку виднелись длинные разрывы кожи, а шерсть была забита грязью и растительным мусором.

Сумку я открыл только после того, как удалось остановить самое заметное кровотечение давлением. Внутри лежал свёрток из широкого листа, куда утром я положил свежие листья другого растения, хорошо знакомого по этой и нескольким прошлым жизням. Такие запасы приходилось менять постоянно: во влажном климате всё свежее быстро превращалось в слизь, зато сейчас мне не пришлось бросать раненого и искать нужный куст среди затопленных низин.

Я очистил раны настолько, насколько позволяли вода, пальцы и возмущённая мать, разжевал несколько листьев и осторожно распределил зелёную массу по наиболее повреждённым местам. Детёныш вскрикивал при каждом прикосновении, а самка терпела ровно до того момента, когда я закончил. После этого она немедленно наклонилась и начала слизывать кашицу с плеча.

Когда я отодвинул её морду, самка недовольно рявкнула, снова потянулась к ране и получила от меня такое же движение. Я позволял ей держать малыша, вычищать шерсть на голове и животе, прижимать его к себе, но стоило языку приблизиться к обработанным местам, как вмешивался. Через некоторое время она уже заранее следила за моей рукой и раздражённо показывала зубы, будто прекрасно понимала, какую именно часть нормальной материнской работы я ей запрещаю.

К ночи детёныш устал настолько, что перестал вырываться, однако боль всякий раз будила его, когда тело меняло положение. В сумке оставался маленький кусок высушенной сердцевины растения, которое в очень малом количестве заметно успокаивало и притупляло боль. За многие жизни я научился относиться к подобным средствам осторожнее, чем в первые века собственного врачевания, поэтому отломил совсем немного, размочил во рту и дал малышу проглотить вместе с пережёванным плодом.

Малыш не уснул мгновенно: сначала просто перестал метаться, потом всё реже поднимал голову на звуки и через какое-то время обмяк у матери на животе уже не от слабости, а от нормального сна. Самка ещё несколько раз попыталась добраться до зелёных нашлёпок, но, когда детёныш перестал скулить, напряжение в её теле постепенно ушло. Большую часть ночи я просидел рядом и каждый раз просыпался окончательно, стоило услышать влажный звук языка возле раненого плеча.

Утром малыш оставался слабым и почти не цеплялся сам, зато смотрел на мать и возмущался, когда она меняла положение. Раны не превратились за ночь в чудесно здоровую кожу; края были отёчными, одна глубокая отметина на боку выглядела особенно плохо. В следующие дни мать носила его почти постоянно, а я несколько раз менял листья и следил, чтобы воспаление не усиливалось. Через пару недель он снова начал сам тянуться за пищей и однажды попытался укусить меня за палец, когда я полез к зажившему плечу. После этого я перестал лезть к нему без явной необходимости.

4

Плавание продолжало приносить пользу задолго до того, как стало опасным. После очередного подъёма воды один из старых рукавов отрезал небольшое плодовое дерево от привычного подхода. Взрослые полезли вдоль берега к месту, где кроны соприкасались, а Белогубая спустилась к воде, посмотрела на меня и поплыла напрямую; Надрез бросился следом почти сразу, а Чернолобый вошёл последним. Через несколько минут трое молодых уже ели, пока остальным приходилось обходить протоку по деревьям.

Особенно убедительный случай произошёл без моего участия, когда Чернолобый кормился на ветке над глубокой водой, мокрая кора ушла из-под стопы и он сорвался вниз. Я находился на соседнем дереве и успел только переместиться к краю, прежде чем молодой вынырнул, развернулся к ближайшим корням и сам добрался до них. Он выбрался, отряхнулся и через короткое время вернулся к еде. Если бы такое случилось несколькими годами раньше, я прыгнул бы за ним; теперь помощь была не нужна.

Даже после этого взрослые пловцами не стали, потому что для них вода оставалась местом, куда полезно заходить за кормом на мелководье и откуда следует уходить, когда дно перестаёт ощущаться под ногами. Белогубая и Надрез, напротив, продолжали использовать спокойные протоки даже тогда, когда игра перестала быть главным поводом. Их поведение уже зависело не от того, нахожусь ли я рядом: однажды я услышал всплески с другой стороны зарослей и застал обоих в воде без единого взрослого наблюдателя.

Опасность появилась, когда после особенно сильных дождей два прежде разделённых водоёма соединились: земляная перемычка между нашей заводью и дальней протокой размокла, вода прорезала в ней широкий проход, и уровень поднялся почти на ладонь. На вид место изменилось мало: течение оставалось слабым, знакомые корни торчали над поверхностью, молодые по привычке полезли купаться.

Крокодила я заметил раньше молодых: возле дальней стены растительности показалась узкая линия, потом на мгновение блеснули глаза. Тревожный крик вырвался сам; Белогубая сразу повернула к берегу, Чернолобый ухватился за ветку, а Надрез потратил несколько лишних мгновений, пытаясь понять, где находится опасность. Мне пришлось войти в воду до груди и ударить ладонью по поверхности возле него, заставляя двигаться к корням.

На этот раз все успели выбраться, а крокодил не стал бросаться на сушу и исчез так же тихо, как появился. Несколько дней Белогубая вообще не подходила к глубине, Чернолобый ограничивался мелководьем, а Надрез сидел у края и временами всматривался в воду, пытаясь заметить то, что выдавало бы скрытого хищника заранее.

Через несколько месяцев он снова начал переплывать узкие рукава. Я не мог запретить ему воду навсегда, как не мог объяснить, что знакомое место не гарантирует знакомой безопасности. Надрез научился реагировать на тревожные крики, держался ближе к выходам и перестал лезть в мутную воду после сильного дождя. Этих изменений оказалось достаточно, чтобы подобные переходы долго оставались безопасными.

Надрез погиб в день, когда вода выглядела особенно безопасной: протока была узкой, течение почти отсутствовало, а на противоположном берегу висели спелые плоды. Надрез спустился раньше остальных и поплыл тем же путём, которым проходил десятки раз. Я находился выше и увидел только резкий поворот его тела, всплеск и широкую тёмную спину, на мгновение появившуюся рядом. Молодой успел закричать только один раз, прежде чем вода сомкнулась, ещё несколько секунд дрожали ветви у берега, а потом поверхность снова стала почти гладкой.

После этого Белогубая долго не плавала, а Чернолобый тоже избегал глубины, хотя при случайном падении в воду по-прежнему действовал правильно. Позже оба вернулись к коротким переходам, но прежних прыжков с ветвей и шумной возни стало меньше. Молодые, которые учились уже у них, перенимали не только движение в воде, но и осторожность возле мест, откуда нельзя было быстро выбраться.

5

К тому времени постоянное ношение копья окончательно стало лишней работой, хотя в начале жизни я часто таскал его по земле и редко жалел об этом; теперь наземные переходы постоянно прерывались водой, а на деревьях древко цеплялось за всё, что росло достаточно близко. Один раз оно застряло, когда за моей спиной раздался тревожный сигнал, и несколько секунд пришлось выбирать между тем, чтобы бросить оружие, и тем, чтобы выяснить, кто именно идёт снизу. В другой раз наконечник ушёл между ветвей во время перехода, дёрнул руку назад и едва не отправил меня в мелкую протоку.

Последний раз я взял копьё на дальний кормовой участок, где часть пути всё ещё проходила по сухой земле. Возвращались мы другим маршрутом: за ночь вода поднялась, и пришлось идти по кронам. У особенно плотного дерева я снова потратил несколько минут на протаскивание древка, потом оставил его в высокой развилке, рассчитывая забрать при следующем проходе. Через месяц группа перестала пользоваться тем маршрутом, а ещё позже дерево оказалось окружено водой. После этого нового копья для постоянного ношения я уже не делал.

Без острого оружия я от этого не оставался: отщеп по-прежнему лежал в ножнах, в сумке хранились подготовленные жилы, а подходящее древко при необходимости можно было найти почти везде. Пропал смысл именно в постоянном переносе длинной вещи: на мокрых стволах и качающихся ветвях две свободные руки слишком часто оказывались полезнее копья.

Тем временем вода продолжала переделывать знакомые места: низина, где Белогубая когда-то потеряла дно, перестала высыхать совсем, а через несколько сезонов в неё вошёл настоящий рукав и появилось течение. Старый путь к плодовым деревьям сначала проходил по грязи, затем по колено в воде, а потом исчез так, что молодые, выросшие позже, уже не знали его как наземный маршрут.

Изменения не складывались в аккуратную последовательность одинаково мокрых лет. Один сезон оказывался сравнительно сухим, вода отступала и на открывшемся иле быстро появлялась растительность; следующий приносил ливни, и русло снова размывало часть берега. Где-то протока заиливалась и исчезала, зато в другом месте течение прорывало новую. За годы итог становился очевиден: сухих связей между привычными древесными участками оставалось меньше.

Однажды путь к высокой гряде перекрыло крупное полуводное животное. Мы заметили его спину среди растительности заранее, но несколько молодых всё равно полезли по мелководью, надеясь пройти сбоку. Зверь поднялся из воды намного быстрее, чем ожидалось, широко раскрыл пасть и двинулся к берегу. Общий тревожный крик раздался сразу с нескольких сторон; молодые бросились к ближайшему стволу, а взрослые, находившиеся выше, сдвинулись так, чтобы освободить им путь. Животное не стало преследовать тех, кто ушёл наверх, и вскоре вернулось в воду, оставив на мягком грунте глубокие следы.

Подобные встречи делали верхние маршруты привлекательнее даже для тех, кто прекрасно чувствовал себя на земле. Родня всё чаще перемещалась по наклонным стволам и связанным кронам не потому, что разучилась ходить, а потому, что внизу приходилось переходить воду, обходить вязкую грязь или заранее проверять, кому принадлежит удобный выход на берег.

Вместе с маршрутами менялась и роль голосов: раньше контактный крик часто был простым способом собрать рассредоточившуюся партию в плотной растительности. Теперь между двумя знакомыми голосами могла лежать протока, которую взрослые не собирались переплывать. Однажды наша небольшая партия застряла на древесном острове после подъёма воды, а Белогубая находилась с несколькими самками на другом берегу. Мы почти не видели друг друга, но её голос проходил над водой настолько хорошо, что я мог следить за перемещением той партии по звуку. Когда дальше по их стороне раздался сигнал наземной опасности, Белогубая и остальные замолчали и ушли выше ещё до того, как мы увидели причину.

К вечеру нашёлся обход через цепочку наклонных деревьев, и, пока мы двигались к нему, голоса с противоположной стороны то приближались, то уходили дальше. Молодая самка с детёнышем рядом со мной несколько раз отвечала именно своей взрослой дочери, и та каждый раз отзывалась почти сразу. Никаких сведений о том, что находится между ними, эти крики не содержали. Этого и не требовалось: обе знали, что другая жива и продолжает двигаться вместе со своими.