Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 51 страниц)

Глава 25 Кость

Глава 25. «Кость»

Вид: Australopithecus garhi

Время: около 2,5 млн лет назад

Место: Бури, Средний Аваш, Эфиопия

1

К тому времени я был уже старым самцом. У меня были взрослые дети и внуки, которых я различал скорее по матерям и привычкам, чем по возрасту. В общей группе держалось около тринадцати семей. Все давно привыкли, что возле меня почти всегда лежали несколько хороших каменных отщепов, длинное копьё с каменным наконечником, каменный нож в ножнах на шее и небольшая сшитая мною сумка с мелочами, которые остальные обычно не носили постоянно. Я не пытался сделать из каждого родственника мастера на все руки. За столько жизней я хорошо усвоил, что привычка закрепляется только тогда, когда она действительно нужна тем, кто остаётся после меня. Поэтому я показывал полезное, повторял, когда требовалось, а дальше смотрел, что они сохранят сами.

С камнем дела шли лучше всего. Несколько взрослых умели получать острый край намеренно, а один самец работал настолько аккуратно, что я давно называл его Камнем; лучше него в этой группе работал только я. Он не был сильнее остальных и в драках обычно уступал дорогу, зато перед хорошей галькой мог просидеть дольше, чем возле самки. Камень сначала долго вертел заготовку, пробовал край большим пальцем, выбирал место удара и только потом бил. Плохих отщепов у него почти не оставалось. Если удар получался не таким, как он хотел, он сердился не на камень, а на себя: резко втягивал воздух, отбрасывал неудачный кусок и тут же подбирал другой. Несколько раз я замечал, как молодые самцы садятся рядом и копируют его хват. Сам Камень на них почти не смотрел.

Шкуры группа тоже ценила, хотя шить никто, кроме меня, так и не научился. После крупной добычи шкуру снимали аккуратно, стараясь не оставлять на ней лишних порезов, затем раскладывали внутренней стороной вверх и скребками снимали жир, плёнки и остатки мяса. Высушенную шкуру потом использовали как мешок: клали в середину мясо, камни или плоды, собирали края и стягивали полосой кожи или сухожилием. Для моих родственников этого хватало. Я делал себе вещи удобнее, но не видел смысла заставлять остальных часами повторять работу, которую они всё равно бросали, как только появлялась возможность обойтись простым свёртком.

Из тех, кто чаще держался рядом со мной, Тихую я знал дольше всех. Она была уже взрослой самкой, когда родила сына, который теперь не отходил от воды каждый раз, когда видел, как я плаваю. Я несколько раз переплывал короткие рукава реки вместо того, чтобы обходить их по берегу, и мальчишка после этого пытался копировать движения руками на суше. Тихая неизменно хватала его за ногу и оттаскивала подальше от кромки. Он возмущался, бил ладонями по земле, а через час снова оказывался там же. Рядом с ними часто держались Хват, крупный молодой самец с длинными пальцами, Прыгун, худой подросток, который предпочитал любой обход прямому пути через кусты, и Седая, старая самка с привычкой отнимать у детей всё, что казалось ей съедобным. Короткий получил кличку из-за повреждённого мизинца на правой руке; палец давно сросся криво и не разгибался полностью, но на работу это почти не влияло.

В ту ночь я проснулся не от шума, а потому, что затекло плечо. Перевернулся на другой бок, машинально проверил лежащее рядом копьё и посмотрел в сторону тёмного массива, который несколько дней был виден на горизонте. Я собирался когда-нибудь проверить там навесы и гроты. Счастье могла оставить пирамидку где угодно, но сухие места под камнем подходили для этого лучше открытого берега. До сих пор причин тащиться туда специально не было. Теперь на склоне горела точка света, слишком устойчивая для молнии и слишком долго остававшаяся на одном месте, чтобы я списал её на случайный отблеск.

Я смотрел до тех пор, пока огонь не стал слабее. Потом поднял руку и несколько раз повторил знакомые жесты: «ты», «я», «искать», «далеко». Эти движения я делал почти каждый день, даже когда рядом не было никого, способного понять больше двух-трёх простых знаков. Я сохранял язык, который мы со Счастьем собирали много жизней назад, только ежедневным повторением. Иногда приходилось вспоминать редкие сочетания дольше обычного, особенно обозначения времени и причин, но личный знак Счастья я складывал руками без усилия. На рассвете я уже знал, что пойду к горе.

Со мной собрались четыре семьи, всего восемнадцать взрослых, подростков и детей. Остальные остались на привычной территории. Никого уговаривать не пришлось: по дороге были новые кормовые места, а старшие привыкли, что после моих дальних маршрутов мы обычно находили воду или еду. Только Седая долго рылась в высохших шкурах, выбрала самый большой мешок и запихнула туда столько корней, что сама потом не смогла поднять свёрток. Камень молча вытащил половину, получил удар по плечу и всё равно унёс лишнее в своём мешке. К полудню мы уже двигались в сторону Бури.

2

Через несколько дней запасы заметно уменьшились. У воды попадались следы крупных копытных, но стада проходили далеко и не задерживались возле нас. Я выбрал узкий участок между неглубокой промоиной и плотными зарослями, где звери регулярно сходили к воде одной и той же тропой. Следы шли поверх друг друга, часть помёта ещё не успела высохнуть, а на кустах с одной стороны листья были обломаны примерно на одинаковой высоте. Короткий предложил место в двадцати шагах ниже, где земля казалась мягче. Я показал ему на расходящиеся следы: там животные уже могли выбирать направление, а здесь тропа сжималась между кустами и краем промоины. Он посмотрел сначала на землю, потом на меня и без спора принялся копать там, где я указал.

Яму делали все, кто мог работать. Дети выносили рыхлый грунт руками, взрослые подрезали плотные края палками и камнем, Камень быстро изготовил ещё два острых отщепа, когда прежние затупились. К вечеру яму закрыли тонкими ветками, сверху набросали сухую траву и немного земли. Ничего нового в этой работе для группы не было. На следующий день ловушка оставалась пустой, зато через ночь нас разбудил тяжёлый шум и короткие хриплые крики. Молодой крупный полорогий свалился внутрь боком и сломал заднюю ногу. Он ещё пытался подняться, упираясь передними копытами в стенку, но каждый рывок только осыпал землю ему под грудь. Взрослые добили животное длинными копьями, после чего работа сразу стала спокойной и привычной.

Шкуру надрезали вдоль живота и ног, затем несколько человек постепенно отделяли её от туши, удерживая края натянутыми. Тихая работала коротким острым отщепом, Камень разделял сустав, а Короткий подсовывал под шкуру пальцы и тянул, когда ткань отходила без ножа. Снятый пласт растянули на ровном месте. Прыгун сел рядом со скребком и начал счищать жир с внутренней стороны слишком короткими движениями, оставляя полосы ткани. Седая оттолкнула его локтем, забрала скребок и за несколько минут очистила участок вдвое больше. Потом резко сунула инструмент обратно Прыгуну и ещё некоторое время следила за его руками. Он повторил её движения уже медленнее и больше не спорил.

Мясо резали на крупные полосы, сухожилия отделяли там, где они выходили чисто, длинные кости откладывали в сторону. Камень расколол первую бедренную кость двумя точными ударами. Трещина прошла вдоль стенки, и он сразу раздвинул обломки, не раздробив костный мозг вместе с костью. Самый жирный кусок мозга он протянул мне. Так делали давно: хорошие части крупной добычи сначала оказывались у старших, если те находились рядом. Я откусил немного и передал остаток сыну Тихой. Мальчишка схватил еду обеими руками, быстро вылизал жир с пальцев и через минуту уже вертелся возле воды, пока мать очищала шкуру.

Я заметил его слишком поздно. Он стоял по пояс в спокойной заводи и смотрел на меня, явно довольный тем, что Тихая занята. Когда я окликнул его коротким предупреждающим звуком, он сделал ещё шаг, потерял дно и сразу ушёл под воду. Голова появилась на поверхности, руки начали беспорядочно бить по воде. Тихая бросила шкуру, но до него было уже несколько метров глубины. Я успел сбросить с плеча сумку, снять с шеи ножны с ножом и оставить всё рядом с копьём, после чего вошёл в воду и поплыл.

Он вцепился в меня так сильно, что первые секунды мешал двигаться. Я разжал его руки, развернул спиной к себе и подтолкнул к берегу. Тихая уже зашла в воду почти по грудь, Хват держал её сзади за предплечье. Последний метр я толкнул мальчишку вперёд, и мать перехватила его под мышки. Он кашлял, захлёбывался и пытался снова цепляться за всё вокруг. Тихая прижала сына к животу, ударила его ладонью по спине и тут же снова обхватила обеими руками. Я развернулся к берегу, собираясь сделать два-три гребка до мелкого места, когда что-то тяжёлое ударило снизу по правой ноге.

Челюсти сомкнулись ниже голени, и боль пришла сразу, ещё до того, как крокодил дёрнул меня назад. Я успел вдохнуть и ушёл под воду вместе с ним. В руке копья не было: я оставил его на берегу, когда бросился за ребёнком. Зато Хват, увидев движение у моей ноги, шагнул глубже и сунул древко в мою сторону. Я схватил конец одной рукой. Крокодил развернул тело, вода закрыла лицо, ногу повело так, что колено чуть не вывернулось. Второй рукой я перехватил копьё ближе к середине и ударил туда, где должна была быть голова.

Первый укол скользнул по твёрдой поверхности. Крокодил снова дёрнулся, и я на секунду увидел над водой глаз и край пасти. Следующий удар пришёлся в глазницу. Древко резко остановилось, затем ушло глубже. Пасть разжалась, я оттолкнулся здоровой ногой, а Хват и ещё один самец схватили меня за руки и потащили к берегу. Тихая, всё ещё удерживая кашляющего сына, отступала вместе с нами и кричала так, что остальные бросили мясо и сбежались к воде.

На суше я сначала увидел кровь, а потом уже ногу. Стопа держалась на нескольких разорванных полосах ткани, кости были раздроблены, часть мягких тканей отсутствовала. Оставлять это так было нельзя. Я перетянул голень выше повреждения полосой сырой кожи, затянул её палкой и дождался, пока кровь перестанет идти толчками. После этого Хват и Камень перенесли меня подальше от берега. Я промывал рану чистой водой маленькими порциями, вытаскивал песок, куски растений и то, что уже не имело смысла сохранять. Когда пришлось отрезать остатки стопы, я несколько раз останавливался только потому, что пальцы переставали слушаться от боли. Тихая сидела рядом с сыном. Мальчишка больше не смотрел на воду.

3

Первые дни я запомнил плохо из-за жара и слабости. Я просыпался от боли, проверял повязку, пил, снова засыпал и иногда не мог вспомнить, сколько времени прошло с предыдущей перевязки. Смолу из мешка я использовал только снаружи, чтобы удерживать края защитного слоя и не дать мокрой повязке разваливаться при каждом движении. Саму культю приходилось открывать, промывать и осматривать. Несколько раз запах становился хуже, и тогда я снимал всё, снова очищал рану и оставлял её подсохнуть, пока вокруг не начинали кружить насекомые. Родственники отгоняли их ветками, а Седая дважды усаживалась рядом на несколько часов и била ладонью каждого ребёнка, который пытался подойти слишком близко.

По вечерам я смотрел в сторону горы. После той ночи огонь больше не появлялся: иногда склон закрывала дымка, иногда дождь, но в ясные вечера я видел его достаточно хорошо и прежней светлой точки там не находил. На четвёртый день я попытался встать, опираясь на копьё. Хват успел подхватить меня раньше, чем я упал на культю. После этого он не отходил, когда я начинал шевелиться, и несколько раз просто садился рядом, перекрывая мне путь своим телом. Я сердился, отталкивал его руку и всё равно оставался лежать, потому что в глазах темнело ещё до второго шага.

Охота и разделка продолжались без меня. Родня ставила новые ловушки, иногда удачно, иногда нет. Один раз Короткий пришёл с пустыми руками и долго показывал мне место, где они выкопали яму. По его жестам и прилипшей к ногам земле я понял, что они поставили её возле старой тропы, которой звери почти не пользовались. На следующий день Хват отнёс меня туда на спине, а я показал свежий проход выше по склону. Там на ветках оставалась новая грязь, а следы перекрывали вчерашние отпечатки. Через два дня в новой яме сидела небольшая свинья. Короткий после этого несколько раз возвращался к обоим местам, сравнивал землю и подолгу рассматривал следы возле каждой ямы.

Камень приносил мне костный мозг почти после каждой крупной добычи. Иногда сам, иногда отправлял кого-нибудь из подростков. Я ел больше мяса и жира, чем обычно, потому что после кровопотери и долгого лежания тело требовало пищи постоянно. Никакого особого лекарства в мозге не было; просто это была очень калорийная еда, которую можно было съесть даже тогда, когда от жёсткого мяса уставала челюсть. Один раз Седая увидела, как я отдал часть мальчишке Тихой, выхватила кусок у него из рук и сунула обратно мне. Через минуту, убедившись, что я съел половину, позволила ребёнку подобрать остаток с земли.

Костыль я сделал, когда мог сидеть без головокружения. Подходящую ветвь Хват принёс слишком длинную, пришлось обрезать её камнем и выровнять выступы. Верхнюю часть я обмотал несколькими слоями мягкой шкуры и стянул тонкими полосами, чтобы дерево не врезалось в подмышку. Первые попытки ходить всё равно оставляли на боку красные полосы. Тогда я добавил ещё один слой и изменил длину опоры. Даже после этого здоровая нога и плечо уставали намного быстрее, чем раньше, а культя начинала пульсировать после десятка шагов.

Когда рана закрылась достаточно, я занялся деревянной опорой для правой ноги. Никакой сложной стопы не требовалось. Я вырезал короткую прочную деталь, сделал широкую верхнюю площадку, обложил её мягкой шкурой и закрепил на голени несколькими ремнями. Нагрузку приходилось переносить осторожно: если крепления съезжали, край упирался в ещё чувствительную ткань и через несколько шагов появлялась кровь. Я много раз делал подобные вещи в прежних жизнях, но каждую культю всё равно приходилось подгонять заново. Если ремень проходил не там, он всё равно натирал кожу, поэтому положение креплений приходилось менять до тех пор, пока я не мог идти без новых ссадин.

Прошло почти три лунных цикла. К концу третьего я мог идти с костылём и деревянной опорой достаточно долго, чтобы не задерживать группу каждые несколько минут. Глядя по вечерам на гору, я уже не рассчитывал застать Счастье у того костра. Если свет действительно принадлежал ей, три луны были слишком большим сроком. Но если там осталась пирамидка или другое место, которое она считала важным, я мог найти его и развести свой огонь. Тогда уже ей пришлось бы заметить меня, если она когда-нибудь вернётся в этот район.

Перед выходом мы добыли ещё одно животное и набили шкурные мешки мясом. Свежую очищенную шкуру тоже свернули и взяли с собой. Тихая теперь не отпускала сына от себя возле воды ни на шаг. Мальчишка перестал изображать плавание на суше и несколько раз обходил даже мелкие лужи, хотя раньше обязательно залез бы в них обеими ногами. Я не пытался его учить заново. На это ещё будет время, если страх ослабнет сам.

4

До подножия добрались без серьёзных происшествий, но дальше я стал двигаться почти вдвое медленнее. На ровной земле костыль и деревянная опора работали терпимо. На осыпи опора проворачивалась, потому что мелкие камни уходили из-под неё раньше, чем я успевал перенести вес. При подъёме через крупные валуны приходилось сначала ставить костыль выше, затем подтягивать здоровую ногу и только после этого переставлять протез. Несколько раз я снимал его совсем и передавал Хвату вместе с копьём, а сам лез на руках и левой ноге. Прыгун проходил такие места за несколько секунд, потом возвращался сверху и, не дожидаясь просьбы, протягивал мне руку.

Воды оказалось меньше, чем я рассчитывал. Внизу ещё попадались ручьи, но выше они исчезли. Дважды дождь дал нам достаточно воды: мы собирали её из углублений в камне, слизывали с широких листьев и пили там, где поток ненадолго задерживался между валунами. После первого дождя двигаться стало неприятнее: подошва здоровой ноги скользила, костыль срывался с мокрых поверхностей, а ремни протеза намокли и растянулись. Я остановился под выступом, снял опору, подсушил внутреннюю прокладку на воздухе и затянул крепления короче. Остальные ждали, разбирая остатки мяса. Никто не торопил меня, хотя впереди ещё оставалось несколько часов света.

Седая не позволяла никому брать свой мешок, однако на каждом крутом участке отставала, а потом долго догоняла остальных, тяжело дыша. Один раз Короткий попытался снять свёрток с её плеча без разрешения. Она развернулась и ударила его по повреждённому пальцу. Он взвыл, отскочил и больше не предлагал помощь. Через час Седая сама сунула мешок Камню, не глядя на него, и пошла дальше налегке. Камень принял груз так же молча.

К вечеру второго дня дождь усилился. Мы переждали самую сильную часть под невысоким выступом, где помещались только дети и часть взрослых. Остальные сидели снаружи, прижавшись к скале. Вода шла по склону тонкими потоками, затем собралась в несколько мутных ручьёв. Я смотрел, как мелкие камни начинают двигаться вместе с ними. Место мне не нравилось, но переходить в темноте по мокрому склону было хуже. За ночь ничего опасного не произошло, а утром дождь ослаб, и мы двинулись дальше.

Через несколько часов сверху послышался глухой шум. Сначала я решил, что снова пошёл сильный дождь, хотя на нас падали только редкие капли. Потом по узкой ложбине справа покатились камни размером с кулак. Прыгун первым полез выше, Хват потянул за собой Тихую с сыном. Я развернулся к более крупному выступу и успел сделать несколько шагов, когда из-за поворота показалась густая вода с грязью, ветками и камнями. Она шла по ложбине быстрее, чем я мог бежать даже до травмы.

Я воткнул костыль между двумя большими камнями и подтянулся к выступу. Поток ударил ниже колена, протез сразу сорвало в сторону. Хват уже был выше, но вернулся, схватил меня за предплечье и потянул. Вторая волна принесла крупный обломок. Он ударил по костылю, вырвал его из рук и едва не сбил Хвата. Я прижался грудью к выступу, нашёл пальцами щель и держался, пока грязь шла вокруг ног. Ниже кричали; один голос оборвался почти сразу, другой удалялся вместе с потоком, пока совсем не исчез.

Когда вода ушла, склон выглядел иначе. Там, где мы проходили несколько минут назад, лежала полоса грязи и свежих обломков. Я не видел Седую, Камня и Короткого. Тихая сидела выше с ребёнком, Хват лежал рядом и держался за ушибленное плечо. Прыгун первым спустился на полосу свежей грязи, и до темноты мы искали пропавших, разгребая завалы руками и палками, заглядывая между валунами и прислушиваясь к каждому звуку. Из восемнадцати нас осталось десять: пятерых погибших мы нашли, ещё троих поток утащил вниз или завалил так, что добраться до них не удалось.

5

Камень лежал между двумя валунами на боку. Нижнюю часть тела придавило, шея была сломана. Я узнал его ещё издалека по светлому шраму на плече. Рядом в грязи торчала галька, которую он нёс для работы. Даже после удара она осталась в его руке. Я разжал пальцы и положил камень рядом с телом. Несколько часов назад он раскалывал им небольшую кость и недовольно оттолкнул Прыгуна, который мешал смотреть на край. Я всё равно не хотел оставлять эту гальку в грязи и забрал её с собой.

Седую нашли ниже, прижатой к стволу, который застрял между камнями; по положению тела было видно, что погибла она быстро. В мешке у неё сохранились два корня и кусок старой шкуры, который она таскала несколько дней, хотя никто не понимал зачем. Я понимал: из мягкой части она собиралась сделать новую подкладку под свой грузовой ремень. Короткий оказался ещё ниже, с раздробленной грудью. Возле него лежал тот самый скребок, которым он утром чистил корень. Два других тела принадлежали старшей дочери Седой и подростку из семьи Короткого. Обоих я видел каждый день и хорошо различал без отдельных кличек.

Еды оставалось мало: часть мешков потерялась в селе, часть намокла и разошлась там, где края были только стянуты полосами кожи. До низины мы не знали точного расстояния, а впереди ещё оставался длинный каменистый участок. Я не собирался оставлять столько мяса птицам и хищникам, пока живым нечего есть. Тихая смотрела на тела долго, прижимая сына к боку. Когда я взял нож и показал на бедро Камня, она закрыла глаза на несколько секунд, затем отдала ребёнка Прыгуну и подошла помочь. Остальные последовали за ней без криков и сопротивления.

Сырым мясо нести было бессмысленно. После дождя оно быстро испортилось бы в закрытых шкурных мешках, а нам требовалось хотя бы несколько дополнительных дней. Для большого огня пришлось искать топливо. До селя мы почти не обращали на дрова внимания: небольшой огонь в пути не был нам нужен. Теперь каждый, кто мог ходить, разошёлся по склону. Сухие ветви находили под навесами, корни вытаскивали из трещин, толстые мокрые куски раскалывали и брали сердцевину, которая оставалась суше. Хват принёс целый старый куст, застрявший между камнями, и тащил его волоком почти сотню шагов.

Огонь удалось разжечь не сразу: влажный трут несколько раз дымил и гас, пока я не добрался до сухих волокон внутри старой древесины. Когда пламя наконец удержалось, мы добавляли топливо постепенно, не забивая его сырыми ветками. Мясо резали на относительно тонкие куски, держали над жаром и на плоских камнях у края костра. Всё, что собирались унести, прошло через огонь. Готовые куски раскладывали отдельно и давали им полностью остыть, прежде чем складывать в очищенные шкурные мешки. К утру все мешки, которые удалось сохранить, были набиты мясом.

С пятью головами я работал отдельно. Мягкие ткани приходилось снимать аккуратно, очищая не только наружную поверхность, но и глазницы, основание черепа и всё, до чего можно было добраться тонкой палкой изнутри. Сырой череп быстро начинал пахнуть и привлекал насекомых, птиц и падальщиков, а я собирался нести их дальше и оставлять в защищённых местах, как мы со Счастьем делали раньше. Поэтому после очистки держал каждый череп возле сильного жара, поворачивал и подсушивал. На нескольких участках кость потемнела, остатки тканей обуглились, но я не держал черепы в самом пламени и не давал им трескаться от перегрева.

Первым я обработал череп Камня и, очищая основание, вспомнил не его смерть, а случай несколько сезонов назад. Я тогда специально выбрал неудобную гальку с внутренним дефектом и дал её ему, чтобы посмотреть, что он сделает. Камень долго рассматривал поверхность, потом ударил один раз, остановился и швырнул заготовку мне в грудь. После этого нашёл нормальный камень и за несколько минут сделал три хороших отщепа. После первого удара он по каким-то признакам решил, что заготовка плохая, хотя объяснить это, конечно, не мог. Я тогда смеялся, а он сердито щёлкал зубами и не понимал причину.

Седую я вспомнил по-другому. Однажды она украла у меня кусок мяса, хотя рядом лежало ещё несколько. Я отобрал его обратно, и следующие два дня она демонстративно не брала пищу из моих рук. На третий день нашла крупный плод, села рядом и съела его целиком, не отдав мне ни кусочка. Через час принесла два корня и бросила возле моих ног. После таких двух корней её обида считалась законченной. Короткий запомнился постоянной привычкой проверять всё повреждённым пальцем. Он трогал им острые края, воду, смолу и даже горячие камни возле костра, после чего неизменно дёргал рукой и злился. Старшая дочь Седой много лет таскала мать на себе через плохие участки, хотя та каждый раз отбивалась. Подросток Короткого однажды целый день носил мой старый тупой отщеп на шее, привязав его сухожилием, а вечером потерял и почти час искал в траве. Эти воспоминания приходили сами, пока я очищал кость. Потом работа заканчивалась, и я брал следующий череп.

6

Утром мы продолжили путь, распределив пять обработанных черепов между теми, у кого осталось место в мешках. Первый хороший навес встретился ещё до полудня. Он был сухим, с ровной площадкой у стены и достаточно глубоким, чтобы дождь не доставал до задней части. Я выбрал несколько устойчивых камней, сложил небольшую пирамидку и положил на вершину череп Камня. Перед тем как уйти, снова взял в руку ту самую гальку, которую вытащил из его пальцев после селя. Носить её дальше смысла не было. Я положил её у основания пирамидки и пошёл за остальными.

На следующий день нашли неглубокий грот. Там я оставил второй череп, снова поставив его на вершину трёх камней. Третий навес попался ближе к вечеру. Пока я складывал пирамидку для Короткого, Хват стоял рядом и держал мой мешок. Он уже видел такие сооружения раньше и не спрашивал жестами, зачем я трачу время. Для него это была одна из стариковских привычек, которые проще переждать, чем пытаться понять. После третьей пирамидки у нас осталось два черепа.

Кострище мы нашли на следующий день. Сначала я заметил уголь под навесом, затем несколько камней вокруг него и только потом пирамидку у дальней стены. На её вершине лежал череп. Он был очищен и подсушен, но кость ещё не успела побелеть и покрыться плотным налётом. Я подошёл ближе, проверил кладку и несколько секунд просто держал ладонь на верхнем камне. Случайно получить именно такую кладку, в таком месте и ещё с черепом на вершине было почти невозможно.

На стене справа были царапины. Поверхность здесь состояла из мягкой выветрелой породы, которую можно было повредить даже твёрдой костью. Борозды были разделены на отдельные группы: одни состояли из четырёх-пяти линий разной длины, другие были сложнее, с пересекающимися линиями и частично наложенными друг на друга сочетаниями. Я сначала решил, что это просто следы от очистки инструмента или случайное царапанье. Потом заметил рядом длинный обломок кости с заострённым концом. Кончик был стёрт, а на поверхности осталась светлая пыль той же породы.

Я провёл остриём по свободному участку стены. Кость оставила неглубокую линию той же ширины, что и соседние борозды. После этого я снова посмотрел на первую группу. В первой группе было пять линий: одна короткая и отведённая в сторону, две длинные почти параллельные, ещё одна заканчивалась раньше остальных. Я поднял левую руку, раздвинул пальцы и попробовал повторить расположение. Сначала не совпало; я согнул безымянный, прижал мизинец к ладони, повернул кисть и наконец получил знакомое положение – мой личный знак.

Пальцы задрожали, и несколько секунд я держал руку перед стеной, сравнивая её с царапинами. Длина линий соответствовала пальцам, наклон показывал, куда они направлены, согнутый палец изображался коротким штрихом, а полностью убранный мог не иметь отдельной линии. В следующей группе участвовали уже две руки, а их пальцы пересекались именно так, как в одном из наших старых жестов. В другой комбинации несколько пальцев двух рук были сплетены между собой. Там, где знак требовал движения, Счастье оставила два последовательных положения рядом. Я знал сам жест и без труда восстановил промежуточное движение.

После первого узнавания дальше стало проще. Я повторял каждую группу руками, иногда по нескольку раз, пока не узнавал знакомый жест. Сначала шёл мой знак, за ним – «мы», «идём» и «север». Я остановился и посмотрел в сторону выхода из навеса, затем снова вернулся к стене. Дальше следовали «я», «тебя» и две руки, которые я не мог перепутать ни с чем другим: «люблю». Последней стояла её личная комбинация пальцев.

Я прочитал всё ещё раз от начала до конца. Не потому, что сомневался в отдельных жестах. Мне нужно было увидеть последовательность целиком: мой знак, мы, идём, север, я, тебя, люблю, знак Счастья. Три луны назад я смотрел на огонь в этой стороне. Значит, она действительно была здесь и оставила не только пирамидку, которую я мог найти через десятилетия. Она записала для меня сообщение и указала, куда ушла.

Первоначальный план с ночным костром больше не имел смысла. Если бы я остался здесь, Счастье пришлось бы возвращаться назад случайно. Теперь у меня было направление. Я выбрал свободное место рядом с её пирамидкой, сложил вторую и положил на вершину четвёртый из принесённых черепов. Затем взял оставленную ею кость. Я уже понимал принцип достаточно хорошо, чтобы не копировать её линии вслепую. Каждый знакомый жест раскладывался на одно или несколько положений рук, которые можно было перенести на мягкую стену.

Мой ответ занял меньше места и начинался с её личного знака; дальше я оставил «иду», «ты», «север», «тоже», «люблю» и свой личный знак. Я несколько раз проверил каждую группу, воспроизводя её руками, и оставил костяное остриё у основания своей пирамидки. Если Счастье вернётся, она поймёт. Если не вернётся, мне всё равно нельзя было оставаться здесь дольше.

7

На север мы пошли утром. Путь постепенно становился легче, хотя полностью ровной земли ещё не было. Мясо в мешках уменьшалось, и это тоже помогало. Я двигался медленнее остальных, но Хват и Прыгун уже знали, где мне нужна рука, а где помощь только мешает. На длинном спуске Хват шёл ниже и иногда придерживал меня за предплечье, чтобы вес не уходил на культю. На подъёмах Прыгун забирал копьё. Тихая большую часть времени несла сына сама, хотя мальчишка давно мог идти рядом. После происшествия у воды она отпускала его только там, где вокруг не было ни ручья, ни глубокой лужи.

Ещё один хороший навес встретился через несколько переходов. Он находился чуть в стороне от прямого пути, но был виден издалека и подходил для пирамидки лучше открытого склона. Последний череп всё это время нёс Хват. Я забрал его, сложил камни у дальней стены и поставил череп на вершину. На мягком участке породы рядом оставил второе сообщение. Теперь работа шла быстрее: я уже не думал о том, как передать каждый жест, а просто фиксировал положения рук одно за другим.

Я начал со знака Счастья, затем последовательно оставил «нашёл», «твой», «знак», «через», «три», «луны», «иду», «за», «тобой», «люблю». В конце поставил свой знак. Счастье знала эту последовательность жестов и поймёт её правильно. Я нашёл её сообщение примерно через три луны после того огня и пошёл на север следом. Важнее ничего сообщать не требовалось.

Мы задержались под навесом ненадолго. Я проверил ремни протеза, подтянул один из них и заменил влажный кусок шкуры под культёй. Пока остальные доедали часть мяса, Хват вышел первым и посмотрел вниз, выбирая путь по осыпи. Я пошёл следом, потому что склон казался обычным: крупные камни лежали вперемешку с мелкими, между ними местами держалась сухая земля. После пережитого селя мы все чаще проверяли опору, но даже устойчивый на первый взгляд камень мог сдвинуться под весом.