Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 51 страниц)

Интерпретация остаётся спорной, и одним из основных альтернативных объяснений стало перемещение и трамбование костей по абразивному осадку, способное оставлять борозды, похожие на следы каменного края. Вместе с костями DIK-55 не найдено каменных орудий. В 2015 году тафономический анализ большой выборки ископаемых из Дикики показал, что обычные следы трамбования в этой выборке заметно отличаются от повреждений DIK-55 по размерам и сочетанию признаков; авторы сочли трамбование не самым экономным объяснением именно этих отметин. Спор при этом не исчез, поэтому DIK-55 остаётся возможным, но не общепринятым свидетельством обработки туш камнем до 3,39 миллиона лет назад.

Костный мозг и ударное разрушение кости

Костный мозг длинных костей крупных млекопитающих богат жирами и сохраняется внутри компактной костной стенки после утраты значительной части мягких тканей. Для доступа к нему кость необходимо разрушить. Удар тяжёлым камнем по длинной кости на твёрдой опоре способен образовать характерные ударные повреждения и расколоть диафиз. Именно такие повреждения на DIK-55-3 были частью первоначальной аргументации в пользу добывания костного мозга, хотя происхождение конкретных отметин на этой находке остаётся предметом дискуссии.

Ломекви 3

Ломекви 3 в Западной Туркане, Кения, датируется примерно 3,3 миллиона лет назад и остаётся древнейшим широко признанным археологическим комплексом с намеренно изготовленными каменными артефактами. Он примерно на сто тысяч лет моложе интервала, к которому относятся спорные находки DIK-55. В Ломекви обнаружены ядрища, отщепы, ударники и массивные камни, интерпретированные как наковальни, причём некоторые ядрища весят несколько килограммов.

Технология Ломекви сочетала снятие сколов с мощным ударным воздействием. По реконструкциям авторов находки, крупное ядро могло удерживаться одной или двумя руками и ударяться о неподвижную каменную поверхность. В другом варианте ядро находилось на опоре, а удар наносился сверху отдельным камнем. На части предметов присутствуют следы ударов с разных сторон, дробления и снятия крупных отщепов; некоторые ядрища между ударами поворачивались. Авторы описания комплекса заключили, что изготовители уже обладали развивающимся пониманием свойств разрушения камня, хотя их техника заметно отличалась от более позднего олдувая.

Более поздняя обработка камня

В олдувайских комплексах систематическое получение отщепов обычно связано с более устойчивым контролем рабочих углов и последовательным использованием поверхностей ядра. Ещё более поздние методы подготовки ядра требуют серии предварительных снятий, которые формируют ударную площадку, выпуклости и геометрию заготовки до получения намеченного отщепа. Между тяжёлой ударной обработкой Ломекви и такими позднейшими системами существует большая технологическая и временная дистанция.

Обсидиан в Эфиопском рифте

Обсидиан широко распространён в вулканических областях Эфиопского рифта и Афарского треугольника. Геохимический обзор эфиопских источников показал многочисленные местонахождения вулканического стекла; известны источники, возраст которых значительно превышает 3,4 миллиона лет. Для обсидиана Ассебота опубликованы даты около 5,23 и 5,6 миллиона лет, для Балчита – около 4,4 миллиона лет. Это подтверждает существование обсидиана в регионе задолго до времени Дикики. Конкретный местный источник обсидиана непосредственно у DIK-55 и обсидиановые орудия в этом слое не установлены.

Хищники Дикики и Хадара

Из плиоценовых отложений Дикики описано не менее семи видов хищных млекопитающих. Все гиеновые в исследованной выборке отнесены к роду Crocuta; различия размеров и пропорций зубов указывают, что материал может представлять две формы. Авторы также отметили необычно высокую долю гиен относительно кошачьих в дикикском комплексе.

В более широкой формации Хадар известны несколько крупных хищников, включая Crocuta, Dinofelis и Homotherium. Homotherium представлял крупную саблезубую кошку с относительно длинными конечностями. Изотопное исследование хищников Хадара, опубликованное в 2025 году, показало лишь ограниченное разделение пищевых ниш между Homotherium и Crocuta venustula, то есть их наборы добычи заметно перекрывались. Ископаемые остатки сами по себе не позволяют точно восстановить размеры групп, частоту совместной охоты или полный социальный репертуар этих животных.

Жесты и освоение ударных навыков у современных приматов

Прямых данных о жестовой системе Australopithecus afarensis нет. У современных человекообразных обезьян описано намеренное использование жестов с учётом внимания адресата, повторение сигнала после недостаточной реакции и сочетание движений рук с положением тела, взглядом и голосом. Такое поведение показывает, что сложная доязыковая коммуникация не требует человеческой речи, однако конкретный репертуар A. afarensis по ископаемым остаткам восстановить невозможно.

Освоение ударных каменных навыков у современных шимпанзе занимает годы. Наблюдения за обучением раскалыванию твёрдых орехов показывают, что молодые особи сначала ошибаются в сочетании молотка, наковальни и объекта, плохо дозируют силу и постепенно повышают эффективность после длительной практики. Эксперименты и полевые наблюдения подчёркивают значение раннего знакомства с камнями, повторных манипуляций и наблюдения за более опытными особями: длительное детство даёт молодому примату время накопить большой объём практики ещё до уверенного выполнения сложной ударной последовательности.

Глава 18 Удар

Глава 18. «Удар»

Вид: Kenyanthropus platyops

Время: около 3,3 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Западная Туркана, район Ломекви, территория современной Кении

1

Сознание появилось ещё до того, как я успел родиться. Материнское тело сжималось вокруг меня с такой силой, что первые минуты было не до воспоминаний, а потом появилось ощущение, которое я уже однажды ненавидел: правая сторона двигалась без моего участия. Я пытался подтянуть ногу и чувствовал только левую. Пытался согнуть обе руки, но одна отвечала, а вторая куда-то тянулась сама, одновременно мешая мне повернуться. Когда рядом дёрнулась ещё одна голова, сомнений почти не осталось.

Роды тянулись долго: мать то затихала, тяжело дыша, то снова напрягалась, и каждый новый толчок вдавливал нас обоих в тесный проход. Несколько прежних жизней с похожим началом закончились именно здесь. Один раз я успел прожить меньше минуты после рождения, другой – несколько часов, ещё одна попытка растянулась на несколько дней. Тогда рядом тоже были чужие движения, отдельное дыхание и голова, которую я не контролировал, но ни разу не пришлось выяснять, каково жить так годами.

Когда нас наконец вытолкнуло наружу, воздух обжёг лёгкие, вокруг задвигались руки взрослых самок, а справа от меня раздался отдельный крик. Я повернул глаза настолько, насколько позволяла шея, увидел второе лицо почти вплотную к своему и несколько секунд просто рассматривал его.

Ну вот, опять я… как там этих двухголовых уродов из игр называли – огры?

Эта мысль развлекла меня всего на несколько секунд. У брата была собственная шея, собственная голова и свой голос, но ниже мы сходились в одно широкое туловище. Наружу отходили две руки и две ноги, без лишних конечностей, которые иногда встречались у сросшихся близнецов в моей человеческой памяти. Левая рука слушалась меня. Правая сжимала шерсть матери сама. Когда я попробовал одновременно пошевелить обеими стопами, левая согнулась, а правая в тот же момент резко выпрямилась и толкнула нас в живот матери.

Мать вздрогнула и прижала обоих крепче. Её интересовали не мои медицинские выводы, а то, что новорождённые дышат и пытаются держаться. После таких родов это было достаточно хорошей новостью.

Следующие недели показали ещё одну удачу. У каждого из нас нормально работало дыхание, оба могли глотать, пища не возвращалась обратно, общее тело росло без очевидного отказа внутренних органов. Я не мог знать, сколько у нас сердец и как именно соединены сосуды, но прошлый опыт подсказывал, что самые тяжёлые варианты такого сращения обычно не оставляют времени на подобные наблюдения. Через месяц мы всё ещё были живы, а ещё через месяц ничего принципиально не изменилось.

Я впервые начал допускать, что на этот раз придётся действительно жить.

Брат относился к нашему устройству спокойнее. Другого тела он не знал и не мог сравнить его ни с чем. Если правая рука хотела схватить шерсть матери, она тянулась и хватала. Если ему было неудобно лежать, он начинал выворачивать правую половину корпуса, не заботясь о том, что моя левая шея в этот момент упирается в землю. Первые месяцы я несколько раз просыпался от того, что он пытался перевернуться и тащил меня за собой.

К ползанию мы подошли с ещё худшими результатами. Я ставил левую ладонь, переносил вес и ждал движения правой. Брат мог решить, что найденный рядом лист интереснее пути вперёд, и тогда наша правая рука уходила в сторону. Если он первым замечал мать, происходило обратное: правая половина рвалась к ней, пока я ещё пытался понять, зачем тело внезапно поползло.

Падали мы часто, но серьёзных травм не получали. Детское тело было лёгким, а большую часть времени взрослые держали нас рядом. Через несколько месяцев появилась полезная закономерность: перед тем как брат переносил вес на правую руку, его плечо напрягалось чуть иначе; перед шагом менялось положение таза; желание повернуть направо выдавалось ещё до самого движения. Он, видимо, научился читать мою половину примерно так же. Мы не стали единым существом, зато перестали каждый раз договариваться после того, как уже упали.

С ходьбой всё оказалось сложнее, потому что левая нога могла сделать правильный шаг, но без своевременной правой тело разворачивало. Брат несколько раз начинал идти слишком быстро, и тогда мне приходилось почти бежать своей половиной, чтобы не рухнуть. Постепенно мы выровняли темп. Через несколько лет со стороны наше движение, наверное, уже казалось нормальным для тела такой формы: две головы смотрели куда хотели, зато ноги почти всегда работали согласованно.

Согласованная ходьба решила только одну часть проблемы. Спать одновременно мы не обязаны были. Есть хотелось не всегда в одно время. Мне могло понадобиться рассмотреть камень слева, а брат в ту же секунду видел справа самку с плодом и уводил корпус к ней. Иногда он чесал своё ухо правой рукой и локтем бил меня по подбородку. Иногда я пользовался левой рукой слишком близко к его лицу и получал ответный толчок. Мы росли как братья, которым даже на несколько шагов невозможно разойтись после ссоры.

Отдельным источником раздражения оказался груминг: самки почему-то охотнее садились справа. Они перебирали шерсть у его шеи, на правом плече и руке, выискивали сор, раздвигали пальцами волосы на спине и почти всегда задерживались на его половине дольше. Я первое время пытался объяснить это случайностью. Потом заметил, что одна и та же взрослая самка, обходя нас сзади, несколько раз подряд начинала с меня, но через минуту всё равно смещалась к брату.

Он при этом закрывал глаза и сидел совершенно довольный. Если самка добиралась до моей шеи, я старался не двигаться, однако брат вскоре подавался к ней правым плечом, и пальцы уходили следом. Однажды я специально толкнул его левой рукой, когда он в третий раз за несколько минут перетянул груминг на себя. Брат огрызнулся, самка прекратила работу и ушла к другому взрослому. В результате без груминга остались оба, но мне всё равно стало легче.

Причину я так и не выяснил. Возможно, брат лучше отвечал на привычные сигналы, спокойнее сидел или просто нравился самкам больше. Последнее объяснение бесило сильнее остальных именно потому, что проверить его было невозможно.

К тому времени меня уже несколько раз посещала другая мысль. Если эта жизнь окажется слишком неудобной, ничто не мешает закончить её раньше и получить новое тело. Я умирал тысячи раз, иногда значительно менее приятно, и смерть давно перестала казаться окончательной угрозой. Впервые я попробовал решить проблему ещё подростком, когда оказался возле высокого обрыва над каменистым руслом. Достаточно было шагнуть вперёд так, чтобы не успеть зацепиться левой рукой.

Брат увидел край раньше, чем я закончил движение. Правая нога упёрлась, рука схватилась за корень, из его горла вырвался такой крик, что обернулись ближайшие взрослые. Я потянул нас вперёд, он рванул назад, и через несколько секунд рядом уже стояла мать, совершенно не понимая, почему два её выросших сына сцепились сами с собой у края обрыва.

Вторая попытка закончилась ещё быстрее. Третью брат сорвал, когда правой рукой выбил у меня из пальцев острый камень. Он не понимал, чего я добиваюсь. Ему было достаточно видеть опасность для общего тела, после чего собственный страх и инстинкт самосохранения включались раньше моих расчётов.

После нескольких неудач я оставил эту затею. Оказалось, что даже умереть в нынешнем теле можно только вдвоём, а брат на это соглашаться не собирался.

2

К языку со Счастьем я вернулся, когда левая кисть стала достаточно точной для сложных жестов. За прошедшие жизни я повторял его постоянно. После нашей встречи в далёком прошлом слишком многое уже успело исчезнуть из человеческой памяти, и я не собирался позволить тому же случиться с единственным языком, на котором мог нормально поговорить с человеком, если снова найду её.

Одной руки для прежнего языка не хватало. Часть знаков можно было упростить, часть передать последовательностью, но некоторые конструкции держались на одновременном положении обеих кистей. Первое время я пытался использовать правую руку брата. Он позволял взять её за запястье, пока не понимал, что я собираюсь заставить его пальцы принять бессмысленное для него положение, после чего вырывался и начинал заниматься своим делом.

Выходом стала левая стопа, которую пришлось превратить в замену второй руке. Сначала это выглядело нелепо даже для меня. Я садился, подтягивал ногу к груди и пытался совместить положение пальцев стопы с движением кисти. Большой палец ноги не заменял человеческий большой палец руки, амплитуда движений была другой, а часть тонких различий приходилось передавать углом всей стопы. Но смысл знаков я знал заранее, поэтому мне требовалась не идеальная копия, а достаточно устойчивая система, чтобы память не начала упрощать язык сама.

Годы практики сделали левую ногу необычно полезной. Я мог удерживать пальцами тонкую ветку, прижимать волокно, поворачивать небольшой камень и поднимать стопу значительно выше, чем большинство родни. При ходьбе это почти не проявлялось, зато в спокойной работе нога всё чаще заменяла мне недостающую руку.

Брат довольно быстро нашёл в моих упражнениях развлечение. Стоило мне поднять стопу и начать последовательность знаков, как он принимался повторять движения правой рукой или ногой. Он не понимал ни одного сложного значения, поэтому копировал внешнюю форму: я касался пальцами виска – он касался своего; я показывал движение назад, связанное с прошлым, – он делал его шире и смотрел на меня; я обозначал вопрос – он повторял знакомое выражение лица и ждал реакции.

Поначалу я пытался прогнать его руку. Это только делало игру интереснее. Потом перестал реагировать, и брат стал передразнивать реже, хотя полностью привычка не исчезла. Иногда он неожиданно повторял жест, который не видел несколько дней, и я ловил себя на мысли, что рядом находится существо, способное запоминать форму довольно сложных движений, но не способное понять, зачем я связываю их в длинные последовательности.

Я разговаривал сам с собой каждый день. Я спрашивал, где Счастье, сам отвечал, что не знаю, а затем повторял прошлое и будущее, отрицание, сомнение, причину, условие, наши личные знаки и те конструкции, которые использовались редко. Иногда брат сидел спокойно, а иногда встревал в середину и заставлял начинать фразу заново.

Поиски продолжались и между нынешней жизнью и предыдущей. В одном из прежних тел я нашёл остатки пирамидки в сухой трещине далеко к северу. Несколько нижних камней ещё держались, верх давно рассыпался, а черепа не осталось. По способу укладки место могло быть нашим, но доказать это было невозможно. Я не знал, построила ли её Счастье, я сам в другой жизни или вообще кто-то случайно сложил камни так, что спустя века мне захотелось увидеть знакомый знак.

В нынешнем теле поиски пока не дали ничего, поэтому первую собственную пирамидку я решил построить рано, как только стал достаточно силён, чтобы перетаскивать плоские камни. Подходящий череп принадлежал пожилому самцу, погибшему после болезни. Родня перестала интересоваться телом задолго до того, как я начал работу. Я очистил то, что мог, каменным краем, высушил кость и развёл небольшой огонь, чтобы закончить подготовку.

Огонь вокруг уже никого особенно не поражал. В прошлых жизнях я много раз добывал его, переносил тление, показывал отдельные действия и снова терял традицию вместе с собственной смертью. Нынешняя родня знала, что возле меня иногда появляется жар, что им можно обжечь деревянное остриё или отпугнуть часть животных, но сама эта технология всё ещё держалась на нескольких особях, прежде всего на мне. Готовить пищу никто не требовал, греться в здешнем климате обычно было незачем, поэтому огонь не давал группе ежедневной причины осваивать всю цепочку его получения и сохранения.

Для брата он в тот день был просто новым ярким предметом. Пока я придерживал череп левой рукой и ногой, он наклонил свою голову к углям. Я заметил движение правого плеча слишком поздно. Его пальцы быстро схватили небольшой красный кусок, который выглядел почти безобидно под тонким слоем серого пепла.

Брат успел удержать уголёк меньше секунды. Правая кисть дёрнулась, уголь полетел в сторону, общий корпус резко рванул назад и опрокинул меня вместе с черепом. Я не чувствовал жжения в его ладони так, как чувствовал бы ожог своей руки, но видел кожу, услышал крик возле самого уха и сразу понял, что повреждение серьёзное.

Несколько дней он почти не пользовался правой кистью. Пальцы опухли, на ладони появились пузыри, затем кожа начала сходить. Мне приходилось чистить повреждение своей рукой, пока брат отдёргивал её и сердился на боль. Он заживил ожог, но возле огня после этого изменился навсегда.

Стоило появиться открытому пламени, правая половина напрягалась. Искра заставляла его отшатнуться раньше, чем он понимал, куда она летит. Если мне требовалось держать общий корпус близко к жару, правая нога упиралась в землю и пыталась увеличить расстояние. Со временем брат научился терпеть тлеющие угли, однако пламя продолжало действовать на него сильнее любого моего убеждения.

Первую пирамидку мы всё-таки закончили. Я таскал камни левой рукой, придерживал их стопой и несколько раз заставлял брата помочь правой рукой, когда плита была слишком тяжёлой. Он не видел в сооружении никакого смысла и регулярно пытался уйти раньше, чем я заканчивал очередной ряд. В конце концов на устойчивом основании появился подготовленный череп. Я проверил его положение, отступил настолько, насколько позволил брат, и запомнил место.

Ответа в следующие годы не появилось, и я продолжал оставлять собственные знаки там, где они имели шанс сохраниться.

3

Ландшафт вокруг Ломекви я узнавал не по отдельным деревьям и руслам. Они менялись слишком быстро. Знакомым оставалось сочетание дальних возвышенностей, направления стока и широких понижений, в которых вода в разных жизнях вела себя по-разному.

Когда-то здесь было озеро, и я помнил его достаточно хорошо, чтобы нынешняя местность первое время казалась неправильной. В ранних жизнях вода занимала широкое пространство, берег уходил далеко в стороны, мелководные участки тянулись между зарослями, а некоторые маршруты приходилось строить вдоль влажной кромки. Потом в следующих воплощениях берег начал отступать. Не за сезон и не за одну жизнь. Сначала обмелели знакомые заливы. Затем части мелководья отделились, заросли растительностью и превратились в участки, через которые уже можно было пройти. В других местах вода оставалась дольше, но даже там берег через десятки жизней оказывался не там, где я его помнил.

Я видел достаточно промежуточных состояний, чтобы не воспринимать исчезновение озера как событие одного дня. В одной жизни вода ещё была важнейшей частью местности. В другой от прежнего берега оставались отдельные влажные низины. Потом родился снова и обнаружил, что знакомое открытое пространство сменилось речной системой, пойменными участками и протоками.

К нынешнему времени старое озеро существовало только в моей памяти.

Местность всё равно оставалась богатой. Вдоль воды росли деревья и кусты, между ними открывались травянистые участки, в пойме было достаточно корней, плодов, побегов и мелкой живности. После паводков на отдельных местах обнажались полосы гальки и крупные камни, принесённые водой из вулканических пород.

Именно камень делал некоторые участки особенно ценными для меня.

За сто тысяч лет после прошлой главы обработка камня не могла оставаться одной и той же. Я снова рождался в группах, где её почти не знали, потом попадал туда, где взрослые уже умели снимать крупные острые куски, видел исчезновение навыка после гибели нескольких опытных особей и встречал приёмы, которых сам в таком виде не показывал. Иногда мне казалось, что узнаю собственную старую последовательность. Через несколько поколений она уже менялась настолько, что отделить моё влияние от чужого было невозможно.

Нынешние группы не нуждались в объяснении, что камень можно расколоть намеренно. Несколько взрослых делали это без меня. Работали грубо, часто использовали тяжёлые блоки и мощные удары, но хороший острый край получали достаточно регулярно, чтобы действие закреплялось.

Я сосредоточился на другом: не тратить силы на плохой материал.

Тёмные камни попадались повсюду, однако внешнее сходство обманывало. Один тяжёлый кусок после удара рассыпался вокруг точки контакта мелкой крошкой и давал короткий тупой край. Другой, почти такой же на вид, раскалывался широкой поверхностью и оставлял длинную острую кромку. Я показывал разницу не объяснениями, а результатом. Плохой камень после пары пробных ударов летел в сторону. Хороший оставался в работе.

Особенно удобными были некоторые серые и тёмно-серые гальки, которые отвечали на лёгкий удар чистым звоном. Сам по себе звук ничего не гарантировал, поэтому я сначала смотрел на поверхность, искал трещины, оценивал плотность и только потом постукивал. Если камень звенел ровно и оставался цельным, я кивал и начинал обработку. Глухой ответ вместе с подозрительной трещиной означал другое: качание головой, после которого заготовка отправлялась обратно в гальку.

Этот жест поняли давно. Через несколько сезонов молодые иногда сами смотрели на меня после пробного удара, ожидая решения, а двое взрослых начали выбрасывать явно плохие камни ещё до моего вмешательства. Остальные продолжали хватать первый удобный кусок, особенно если рядом уже лежала туша или требовалось немедленно что-то разбить.

Брат оказался среди тех, кто хорошо запомнил простое правило. Чистый звон ему нравился. Когда камень отвечал правильно, правая голова поворачивалась ко мне ещё до того, как я кивал. Если я качал головой, брат нередко сам выбрасывал заготовку правой рукой. В такие моменты работать вдвоём было неожиданно удобно.

Он вообще стал гораздо полезнее, когда понял последовательность отдельных действий. Я удерживал тяжёлое ядро левой рукой и стопой, брат наносил удар правой. Иногда мы менялись ролями в пределах того, что позволяла анатомия: он прижимал крупный камень к земле, а я работал ударником. У нас не было общей мысли, но постоянная совместная жизнь позволяла чувствовать начало движения друг друга раньше, чем оно завершалось.

Однажды всю эту сработавшуюся систему нарушила муха. Мы сидели возле полосы свежей гальки после отступившей воды. Брат держал ударник, я фиксировал заготовку левой рукой и стопой. В нос внезапно забралось мелкое насекомое. Я попытался выдохнуть его, но раздражение только усилилось, и чихнуть удалось в самый неподходящий момент.

От чиха корпус резко дёрнулся, и заготовка сместилась именно тогда, когда правая рука уже шла вниз. Ударник прошёл мимо намеченного места, а пальцы брата с силой ударились о край камня.

Он заорал и мгновенно выдернул руку. На двух пальцах выступила кровь. Я ещё не успел освободить нос, когда брат развернулся ко мне и ударил правой рукой. Камень брат не бросил, поэтому удар пришёлся по левой стороне рта и челюсти. Перед глазами на мгновение потемнело, во рту сразу стало тесно от крови. Один задний зуб двигался при каждом касании языка. Я попытался проверить его пальцем, и моляр вышел из лунки почти целиком, оставив новую волну боли.

Выпавший зуб отскочил между камнями и исчез в гальке. Я несколько секунд смотрел туда, где он пропал, потом перевёл взгляд на брата.

Правые пальцы у него всё ещё кровили. Он тяжело дышал и держал ударник наготове, хотя второй раз бить уже не собирался.

В тот момент мне очень хотелось помочь брату умереть, а под рукой лежало достаточно камней, чтобы сделать это быстро. Я даже представил, насколько удобно будет наконец пользоваться телом без постоянного сопротивления справа, и тут же вспомнил то, что уже знал о нашем устройстве. Мёртвая голова, мёртвая половина кровообращения и ткани, которые останутся соединены со мной, представляли значительно худшую задачу, чем живой брат с разбитыми пальцами.

Я сплюнул кровь и отодвинул его ударник своей рукой.

Брат через некоторое время позволил обработать пальцы. Мой рот заживал дольше. Зуб я так и не нашёл.

4

Наше население нельзя было назвать одной группой. Большую часть времени мы держались несколькими связанными коллективами, которые расходились на кормёжку, снова встречались возле воды и иногда объединялись на богатых участках. Самки переходили между ними, молодые взрослые могли некоторое время держаться у родственников, а знакомые жесты и навыки распространялись дальше, чем одна постоянная компания.

При полном сборе взрослых набиралось около четырёх десятков, не считая детёнышей. Вместе мы почти никогда не перемещались: слишком большой толпе труднее кормиться на одном месте. Зато возле особенно богатой поймы несколько групп могли провести рядом несколько дней.

Такой участок находился недалеко от хорошего галечника. Вода там оставалась дольше, деревья давали укрытие и корм, а после разлива на берегу лежали тяжёлые цельные камни, среди которых часто попадалось качественное сырьё. Я быстро запомнил место и возвращался туда при любой возможности.

Там же регулярно появлялись крупные павианоподобные обезьяны. Некоторые взрослые самцы были значительно тяжелее любого из нас, с мощными челюстями, длинной мордой и клыками, которые не хотелось проверять на собственной коже. Они много времени проводили на земле, двигались уверенно и пользовались руками при кормёжке намного точнее, чем позволял предположить их размер.

Первое серьёзное столкновение произошло, когда рядом с нами находились почти все связанные группы. Павианов вышло из древесной полосы примерно столько же, сколько было взрослых у нас. Несколько крупных самцов сразу двинулись вперёд, остальные сбились плотнее, самки и молодняк остались глубже.

Наша родня ответила почти так же понятно. Взрослые собрались ближе, матери подтянули детёнышей, самцы и крупные самки подняли палки и камни. Брат при виде оскаленных клыков прижался ко мне плечом так, что две головы почти соприкоснулись.

Несколько минут обе стороны только кричали. Павианы делали короткие броски и останавливались. Наши взрослые отвечали движением вперёд, размахивали палками и били ими по земле. Я держал копьё перед собой, но не собирался первым начинать драку с животными, которые пока тоже не решались перейти границу демонстрации.

Один крупный самец подбежал ближе остальных. Я выставил наконечник, ещё двое сородичей шагнули рядом с палками, и павиан резко остановился. Он показал клыки, дёрнул головой и отступил к своим.

Через некоторое время расстояние начало увеличиваться. Сначала отошли несколько животных сбоку, потом вся масса медленно сместилась вдоль древесной полосы. Наши ещё долго кричали им вслед, но преследовать никто не стал.

После такого расхождения мы тоже ушли с участка раньше обычного. Вторая встреча произошла через несколько месяцев. На этот раз павианов было меньше. Они кормились у воды, когда к месту подошли две наши группы, а третья появилась с другой стороны чуть позже. Численное преимущество стало очевидным ещё до первых криков.

Павианы не отступили сразу. Несколько самцов вышли вперёд, и один бросился на молодого гоминина, который слишком далеко отошёл от взрослых. Камень попал животному в бок раньше, чем оно добралось до цели. Затем полетели ещё два. Один удар пришёлся в землю, второй – по плечу другого павиана.

Наши умели бросать камни уже давно. Точность оставалась разной, но против крупной группы цель не обязательно было поражать каждым броском. Одновременно взрослые с палками пошли вперёд. Несколько длинных древков образовали переднюю линию, за которой молодые продолжали подбирать и бросать камни.

Сопротивление павианов продлилось недолго: один получил сильный удар палкой по морде, другой отскочил после камня, попавшего в грудь. Затем вся небольшая группа развернулась и ушла, а наши ещё некоторое время преследовали её, пока расстояние не стало безопасным.

После этого участок начали воспринимать увереннее. Гоминины возвращались туда чаще и задерживались дольше. Меня это устраивало: хороший камень лежал рядом с кормом и водой, поэтому обучать обработке было значительно проще. Никому не приходилось выбирать между моими упражнениями и нормальной жизнью.

Павианы, однако, не исчезли. Иногда их видели на другом берегу, иногда они проходили вдали, а несколько раз отдельные семейные группы подходили к древесной полосе и уходили, заметив нас. Вторая победа ничего не решила окончательно. Она лишь приучила родню к мысли, что этих соседей можно прогнать.

Я построил возле одного из сухих выступов вторую пирамидку. Брат мешал меньше, чем в детстве, потому что уже знал последовательность и понимал, что я всё равно не уйду, пока работа не закончена. Когда потребовалось поднять крупную плоскую плиту, он даже помог правой рукой без долгого сопротивления.