Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 51 страниц)

Глава 14 Узелок

Глава 14. Узелок

Вид: Ardipithecus ramidus

Время: около 4,4 миллиона лет назад, ранний плиоцен

Место: Восточная Африка, Средний Аваш, район Арамиса, территория современной Эфиопии

1

Вода из предыдущей жизни осталась последним воспоминанием, которое я успел унести с собой: давление на грудь, бесполезные попытки освободить застрявшую ногу и поверхность совсем рядом, до которой уже не хватало воздуха. Следующее тело встретило меня другой теснотой, сокращениями материнских мышц и резким холодом после рождения, поэтому долго удерживать в голове собственную смерть не получилось. Через несколько минут я уже лежал у живота новой матери, цеплялся за шерсть и дышал настолько часто, насколько требовал маленький организм.

Когда-то каждое новое рождение заставляло меня снова возвращаться к вопросу о том, почему всё это происходит и что именно переходит из одного тела в другое. За миллионы лет ответ не стал ближе, зато я научился отличать вопросы, на которые пока невозможно повлиять, от задач, способных убить меня уже сегодня. Новорождённому бесполезно рассуждать об устройстве бессмертия, если он плохо держится за мать, поэтому первые месяцы я ел, спал, крепче цеплялся во время переходов и позволял телу расти без лишних экспериментов.

Мать много перемещалась среди деревьев, но заметно чаще некоторых моих прежних родственников спускалась на землю и переходила между древесными участками понизу. Пока я путешествовал у неё на животе, можно было спокойно наблюдать за движениями: стопы уверенно охватывали ветви, руки хорошо распределяли вес, а на земле тело не выглядело беспомощным существом, случайно покинувшим крону. Собственные возможности я ещё не мог проверить полноценно, однако уже понимал, что очередная жизнь снова досталась в теле, которое невозможно аккуратно уложить в привычную школьную картинку с постепенным превращением обезьяны в человека.

Однажды между листвой на несколько мгновений открылась дальняя возвышенность, а ниже неё блеснула вода в вытянутой влажной низине. Солнце находилось сбоку, русло пересекало направление склона под хорошо заметным углом, и я почти автоматически связал три ориентира в простую пространственную схему. Только после этого меня позабавила несоразмерность происходящего: самостоятельно пройти до соседнего дерева я ещё не мог, зато уже запоминал устройство местности на случай будущих маршрутов.

Так работала память после нескольких миллионов лет. Конкретная тропа могла исчезнуть вместе с жизнью, отдельное дерево становилось бессмысленным ориентиром через десятки тысяч лет, а знакомая река иногда меняла русло настолько сильно, что прежний берег оказывался далеко от воды. Значительно лучше сохранялись способы читать пространство по крупным формам рельефа, направлению стока, солнцу, растительности и животным тропам, потому что этими навыками приходилось пользоваться почти в каждом теле.

С остальными воспоминаниями происходило примерно то же самое. Я мог потерять имя существа, возле которого когда-то провёл годы, но руки продолжали помнить правильный удар по камню; название хищника исчезало быстрее, чем понимание дистанции, на которой его поведение начнёт меняться. Некоторые прежние жизни оставляли десятки подробных сцен, от других сохранялось лишь ощущение боли, запах определённого места или лицо того, чью смерть я когда-то тяжело пережил. Попытки считать воплощения прекратились очень давно, потому что число перестало быть способом понимать происходящее и превратилось в бессмысленную величину.

Когда тело окрепло, наблюдать стало интереснее. На деревьях стопы действительно хорошо удерживали опору, а большой палец участвовал в хвате значительно заметнее человеческого; на земле при спокойном движении корпус всё охотнее принимал более выпрямленное положение. Я не пытался определить собственный вид по ощущениям, поскольку за миллионы лет несколько раз убедился, насколько легко человек с современными знаниями начинает подгонять живое животное под знакомую реконструкцию, а потом обнаруживает детали, которые в неё не помещаются.

Гораздо важнее оказалось понять, как новое тело относится к переносимым предметам. Длинная палка прекрасно работала на земле: позволяла проверять влажный грунт, отодвигать растительность и увеличивала расстояние между мной и тем, что могло укусить. На дереве та же палка цеплялась за развилки, уходила между ветвями и отнимала руку именно тогда, когда обе руки требовались для безопасного движения. Сумка решала одну проблему и немедленно создавала другую, потому что начинала раскачиваться и цепляться за всё вокруг.

В ранних жизнях подобные ограничения раздражали меня значительно сильнее. Тогда человеческое самомнение постоянно подсказывало, что достаточно знать хорошую технологию, чтобы окружающий мир обязан был признать её превосходство; несколько миллионов лет практики постепенно вылечили эту глупость. Любая технология была полезна только в том случае, если подходила конкретному телу, материалам, образу жизни и возможностям группы, поэтому мне оставалось не спорить с анатомией, а приспосабливать к ней собственные знания.

Хороший кусок обсидиана попался среди гальки в одном из ручьёв, когда мне было около трёх лет. Характерный блеск заставил остановиться ещё до того, как пальцы подняли обломок из воды, а несколько пробных сколов подтвердили качество материала. Я спрятал находку под корнями и начал работать небольшими подходами, потому что маленькие руки быстро уставали: опыт позволял видеть нужную точку удара, но не мог добавить детскому предплечью взрослую силу.

Мать обнаружила заготовку раньше, чем я закончил наконечник. В первый раз она понюхала камень и выбросила его с ветки, после чего мне пришлось долго искать тёмный обломок среди листьев; во второй раз успела задеть уже обработанный край и стала отнимать опасную вещь гораздо решительнее. Несколько недель мы вели совершенно немой спор, в котором она обладала преимуществом силы, а я – значительно большей готовностью повторять одно и то же действие до бесконечности.

В конце концов мать сдалась первой. Пока я не размахивал острым предметом возле неё и не пытался вручить его другим детёнышам, она перестала тратить время на конфискации, а я смог закончить небольшое копьё и нож. Для ножа пришлось сделать простые ножны из двух плотных растительных пластин, стянутых волокнами; их я подвесил высоко на груди, чтобы каменный край не касался тела и не мешал лазанию.

Через некоторое время шнур стал настолько привычным, что я перестал замечать его. Сам нож казался несравнимо более важной частью снаряжения, потому что резал волокна, растительный материал, мясо и позволял выполнять десятки мелких операций. Ошибался я именно в этом: самым важным предметом этой жизни вскоре оказался не обсидиан, а обычный кусок волокна, на котором висели ножны.

2

Девочка родилась примерно через три года после меня у молодой самки, державшейся вместе с несколькими родственницами ближе к основной части группы. Я видел происходящее с некоторого расстояния и не заметил ничего, что заставило бы специально запомнить именно эти роды: детёныш появился живым, мать сразу занялась им, а вскоре маленькие пальцы уже держались за шерсть. Вокруг постоянно кто-то рождался, взрослел, болел или погибал, поэтому через несколько дней я почти перестал обращать внимание на ещё одного младенца.

Интерес вернулся, когда мать стала позволять дочери ненадолго отходить самостоятельно. Девочка быстро обнаружила мои вещи и сначала вела себя совершенно предсказуемо: пыталась схватить наконечник, тянула ножны, интересовалась ремешками и однажды возмущённо закричала, когда я слишком резко отодвинул её от режущего края. Подобное любопытство встречалось постоянно и само по себе не говорило ни о чём, кроме нормального развития ребёнка.

Через некоторое время я заметил небольшое изменение. Девочку всё чаще интересовал не готовый предмет, а последовательность действий, с помощью которых предмет становился готовым: во время замены крепления она следила за пальцами, при открывании ножен переводила взгляд с одной руки на другую, а найденный кусок волокна пыталась перекладывать примерно так, как это делал я. Результаты оставались простыми, однако само внимание к процессу заставляло наблюдать внимательнее.

Именно здесь требовалось особенно тщательно следить уже за собой. За предыдущие эпохи мне встречались очень способные животные, после поведения которых на несколько минут возникала надежда наконец обнаружить ещё одно человеческое сознание; каждый раз объяснение оказывалось проще. Кто-то быстрее учился, кто-то лучше понимал причинность, кто-то просто обладал необычной настойчивостью, а желание перестать быть единственным человеком заставляло меня придавать их действиям больше значения, чем следовало.

Поэтому девочку я специально ничему сложному не учил. Не показывал условных человеческих знаков, не демонстрировал узлы и не устраивал проверок, которые можно пройти простым подражанием, потому что любой положительный результат после такой подготовки ничего бы не доказал. Если внутри действительно находился разум, сравнимый с моим, рано или поздно он сам столкнётся с той же проблемой и начнёт искать способ сообщить о себе.

Месяцы шли, а невозможного не происходило. Девочка оказалась наблюдательной, довольно настойчивой и неплохо чувствовала настроение окружающих; она раньше некоторых сверстников понимала, когда взрослого лучше не раздражать, и внимательно следила за манипуляциями с предметами. Постепенно я почти успокоился и решил, что имею дело с ещё одним способным ребёнком, который при удачных обстоятельствах сможет легче других перенять некоторые полезные навыки.

Однажды группа задержалась возле влажной низины, где часть взрослых кормилась выше, а молодые возились среди корней. Я сидел на относительно сухом участке и менял перетёршееся крепление наконечника: старое волокно уже начало расходиться, и ещё несколько дней использования могли закончиться потерей хорошего камня. Девочка подошла, устроилась напротив и некоторое время наблюдала так же, как делала много раз прежде.

Затем она перестала смотреть на мои руки. Подняв собственную, девочка коснулась пальцем головы, после чего потянулась ко мне и тем же пальцем коснулась моей. Я остановил работу и постарался не реагировать слишком быстро, потому что само движение можно было объяснить десятком способов: голова, шерсть, сходство, внимание, игра или просто интересная последовательность, которую ребёнок придумал несколько секунд назад.

Если ответить желаемым образом, она немедленно получит подсказку и следующая попытка уже не сможет ничего проверить. Не дождавшись реакции, девочка повторила жест медленнее: сначала показала на себя, коснулась собственной головы, затем указала на меня и снова коснулась головы, причём всё время следила именно за лицом. Уверенность начала расти, но я всё ещё удерживал руки неподвижными.

На её лице появилось заметное раздражение. Девочка повторила движение в третий раз, подождала, а затем, судя по выражению, решила, что избранный собеседник либо очень глуп, либо намеренно отказывается понимать очевидное. После короткого поиска другого способа её взгляд остановился на шнуре, проходившем по моей груди.

Она потянулась к нему, и здесь уже требовалось вмешаться ради безопасности. Я снял ножны, отделив волокно от острого лезвия, после чего протянул ей свободный шнур и приготовился наблюдать, не предлагая никаких движений. Девочка взяла его обеими руками и сразу устроилась удобнее, словно именно этот предмет ей и требовался.

3

Первые движения ничем особенным не выглядели. Короткие пальцы расправили волокно, конец несколько раз выскользнул, а первая петля распалась прежде, чем девочка успела провести через неё свободную часть. Она не бросила шнур и не переключилась на другую игру, а спокойно начала заново, пока наконец не получила устойчивую конструкцию.

Затянув первый узел, девочка несколько раз потянула его в разные стороны. Затем вместо обычного детского удовлетворения готовым результатом она последовательно ослабила петлю, вытащила конец и полностью распустила шнур. Уже одно это заставило меня забыть о недоделанном копье, потому что происходящее начинало напоминать не игру с предметом, а демонстрацию.

Второй узел строился иначе. Девочка изменила положение петли, провела конец с другой стороны, затянула конструкцию и снова проверила её, после чего опять вернула волокно в исходное состояние. Случайность становилась всё менее правдоподобным объяснением, однако я продолжал ждать.

На третьей попытке маленькое тело начало мешать замыслу значительно сильнее. Волокно дважды уходило не туда, один участок преждевременно затянулся, а пальцы никак не могли удержать нужное перекрещивание; девочка раздражалась, распускала ошибочную часть и повторяла действия до тех пор, пока не получила третий, отличающийся от двух предыдущих узел. После проверки она снова всё развязала и аккуратно положила прямой шнур мне на ладонь.

Только теперь девочка вернулась к первоначальному сообщению. Она ещё раз коснулась собственной головы, затем моей и задержала руку, наблюдая за реакцией. Три намеренно построенных различных узла, самостоятельное развязывание каждого и последующее повторение того же жеста оставляли достаточно мало пространства для самообмана.

Несколько мгновений я всё равно не двигался, потому что признание результата оказалось неожиданно труднее самой проверки. За миллионы лет надежда много раз возникала и исчезала, поэтому сознание привыкло защищаться от неё заранее. Теперь защита мешала принять то, чего я хотел больше всего.

Я подался вперёд и обхватил девочку обеими руками, причём первое движение получилось настолько резким, что она вскрикнула от неожиданности. Мне сразу пришлось ослабить хватку, однако вместо попытки уйти она сама вцепилась в шерсть на плечах и прижалась обратно, после чего сомнения исчезли уже окончательно.

Когда я отодвинул её на расстояние вытянутых рук и повторил жест между нашими головами, ответ пришёл мгновенно. По выражению лица было видно, что девочка почти возмущена необходимостью ещё раз подтверждать вещь, которую только что объясняла несколькими способами. Именно эта реакция окончательно прорвала накопившееся напряжение.

Я начал смеяться тем голосом, который позволяло нынешнее тело, и несколько раз совершенно бессмысленно сжал её руки. Хотелось одновременно спрашивать обо всём, снова проверять узлы, обнимать её и просто смотреть на лицо, за которым впервые за несколько миллионов лет находился человек, способный понять сам вопрос о нескольких миллионах лет.

Девочка переживала происходящее не спокойнее. Она снова схватила шнур, начала показывать первый узел, бросила его недоделанным, повторила жест головы к голове, прижалась ко мне и тут же отстранилась, словно тоже не могла решить, какое действие сейчас важнее. Возбуждение обоих быстро превратило встречу в настолько бессвязную коммуникацию, что обычный член группы наверняка решил бы: двое детей просто внезапно сошли с ума.

Собственная радость на несколько мгновений уступила другой мысли. Если девочка действительно понимала, что делает, значит, всё время до нашей встречи она жила с той же невозможностью рассказать окружающим о себе; её история существовала отдельно от моей, с собственными телами, смертями, родственниками и попытками понять происходящее. Мы могли пройти друг от друга в нескольких километрах в какой-нибудь прежней эпохе, родиться с разницей в годы или тысячи лет и никогда об этом не узнать.

Мне немедленно захотелось выяснить, сколько она помнит и откуда начинается её цепочка. Следом появились десятки других вопросов: всегда ли она была женщиной, знает ли больше о перерождениях, помнит ли человеческое имя, видела ли кого-нибудь подобного нам. Проблема заключалась в том, что внутри головы существовали готовые человеческие предложения, а между нами имелись три узла и жест, приблизительно означающий одинаковость сознания.

Попытка немедленно расширить разговор закончилась предсказуемо. Я показал на себя, затем попытался обозначить далёкое прошлое и прежнее тело, но девочка поняла только первые элементы и ответила столь же сложной последовательностью, из которой мне удалось извлечь лишь приблизительное «я тоже». Через несколько попыток оба остановились и почти одновременно осознали масштаб следующей задачи.

Именно тогда к нам подошла её мать. Она увидела дочь в руках старшего ребёнка, услышала возбуждённые звуки и без долгого анализа решила прекратить происходящее: схватила девочку, притянула к себе и предупреждающе оттеснила меня. Сопротивляться взрослой самке или преследовать её было бессмысленно, потому что это только осложнило бы будущие встречи.

Девочка всё равно несколько раз повернулась из объятий матери. Каждый раз она повторяла наш жест головы к голове, а я отвечал, пока расстояние не стало слишком большим. После этого осталось только сидеть возле корней с расправленным шнуром и пытаться привыкнуть к совершенно новой реальности.

Через некоторое время возбуждение ослабло настолько, что в произошедшем обнаружилась ещё и комическая сторона. Несколько миллионов лет я ждал встречи с другим человеком, наконец нашёл его и через несколько минут потерял возможность продолжать разговор, потому что маленького человека забрала мать. На этом месте я снова начал смеяться, уже тише и гораздо спокойнее, поскольку теперь впервые знал: следующая возможность действительно будет.

4

Следующие дни превратились в осторожный поиск момента, когда можно находиться рядом достаточно долго и при этом не заставлять её мать вмешиваться. Девочка явно стремилась к тому же, но свобода маленького тела всё ещё зависела от взрослой самки, поэтому первая настоящая попытка разговора состоялась только возле спокойного кормового участка. Мы устроились у основания дерева так, чтобы мать могла видеть дочь и не воспринимала встречу как попытку её увести.

Первым делом я решил проверить человеческую речь, хотя разум подсказывал невысокие шансы. Внутри головы короткое слово звучало совершенно нормально: сохранялась последовательность звуков, представление о работе губ и языка, даже внутреннее ощущение того, каким должен быть результат. Когда я попытался воспроизвести всё нынешним телом, наружу вышла лишь необычная вариация приматной вокализации.

Вторая попытка была более осознанной. Я медленнее менял положение языка, контролировал дыхание и старался сформировать губами нужный звук, однако тело позволяло лишь часть требуемых движений, а результат по-прежнему не становился человеческой речью. Девочка внимательно следила и через некоторое время сама попробовала сделать то же самое.

Её вокализация отличалась от моей, а вторая попытка немного отличалась от первой. Некоторое время мы экспериментировали с громкостью, длительностью и доступной артикуляцией, причём энтузиазм заставил продолжать значительно дольше, чем требовалось для вывода. Управлять голосом было возможно, но получить достаточно богатый и устойчивый набор человеческих фонем не получалось.

Девочка первой прекратила бесполезный эксперимент и пожала плечами. Простое движение настолько точно соответствовало ситуации, что меня снова поразил контраст между нынешним телом и человеческим смыслом: маленькая самка с нечеловеческим лицом совершенно естественно сообщила, что ничего не получилось и она не знает, что с этим делать. Я повторил жест, после чего она коротко кивнула.

Эти два движения уже давали больше, чем предыдущие попытки произнести слова. Их значение легко подтверждалось контекстом, они не требовали особой анатомии и могли повторяться без заметных искажений. Однако обсуждать миллионы лет с помощью кивка и пожатия плечами было невозможно, поэтому следующим очевидным решением стало письмо.

Я расчистил небольшой участок влажной земли и нашёл тонкую палочку. На несколько секунд задача показалась почти решённой: два человека могут не иметь общего голосового аппарата, но если оба сохранили грамотность, достаточно написать первые несколько слов. Уверенность закончилась сразу после того, как палочка коснулась грунта.

Заглавную «А» я вывел почти автоматически. Две наклонные линии и перекладина выглядели знакомо, однако уже через секунду стало понятно, что проверка ничего не доказывает: русская и латинская формы совпадали. Тогда я приготовился написать следующую букву и неожиданно обнаружил, что вместо ясного изображения получаю несколько конкурирующих вариантов.

Звук «Б» сохранялся прекрасно. Я помнил её место в последовательности, мог мысленно назвать множество слов и даже ощущал знакомость самой буквы, но точная форма не приходила с той же уверенностью. Первый вариант показался неправильным, второй выглядел лучше, однако после собственного исправления стало невозможно определить, действительно ли я вспомнил знак или только что сконструировал правдоподобную замену.

С «В» вмешалась латиница. В памяти уверенно появлялась B, и я вроде бы знал, что русская заглавная выглядит похоже, но стоило перейти к строчной или рукописной форме, как всё начинало смешиваться. Несколько написанных символов быстро превратили влажную землю в набор вариантов, ни один из которых я уже не хотел объявлять правильным без проверки.

Девочка потребовала палочку и тоже начала писать. Один из её знаков показался мне знакомым, поэтому я сразу указал на него вопросительно; она задумалась, повторила рядом и получила немного другую форму. После долгого сравнения девочка стёрла оба, явно потеряв уверенность не меньше моей.

Мы продолжали ещё некоторое время, переходя от букв к цифрам и обратно. Самые простые формы вспоминались лучше, более условные быстро смешивались с другими системами записи, когда-то существовавшими в памяти. Постепенно стало очевидно, что письменность как принцип никуда не исчезла, зато многие конкретные графические договорённости разрушились.

Я прекрасно понимал, зачем речь кодируется знаками, помнил страницы, книги, экраны, клавиатуры, строки и сам процесс чтения. Исчезало именно точное начертание символов, которыми мне не приходилось пользоваться несколько миллионов лет. Такая разница была логичной, поскольку обработку камня, ориентирование, лечение ран и работу с огнём я повторял из жизни в жизнь, а букву «Б» не выводил ни разу.

Обнаружение всё равно оказалось неприятным. Если настолько простая проверка выявила дыру в памяти, существовал целый слой знаний, которые я мог считать сохранёнными только потому, что никогда не пытался воспроизвести их точно. Общие принципы механики, металлургии, электричества и химии оставались понятны, однако это не означало, что спустя миллионы лет я безошибочно восстановлю любую формулу, размер или технологическую последовательность из XXI века.

На исцарапанной земле осталось несколько неуверенных символов, и вся ситуация внезапно показалась мне настолько нелепой, что тревога на время отступила. В голове возникло выражение «синдром утраты грамотности» – достаточно серьёзное название для двух древних приматов, которые сидят в грязи и пытаются вспомнить школьный алфавит. Я рассмеялся, а девочка немедленно потребовала объяснить причину.

Нужных жестов ещё не существовало, поэтому объяснение пришлось отложить. Она некоторое время добивалась ответа, затем заметила, что смех сменился беспокойством, и перестала настаивать. Коснувшись моей руки, девочка указала на стёртые символы, пожала плечами и затем показала сначала на себя, потом на меня.

Точной грамматики у нас пока не было, но смысл оказался понятен. Оба чего-то не помнят, зато проблема теперь принадлежит двоим, а не одному человеку в бесконечной последовательности тел. От этого потерянные буквы не вернулись, однако впервые за несколько миллионов лет страх перед собственными провалами памяти можно было разделить с тем, кто действительно понимал его причину.

5

Новый язык не возник после красивого озарения, потому что придумывать отдельные жесты оказалось значительно проще, чем добиться одинакового понимания их сочетаний. Самые простые значения уже существовали в естественной коммуникации группы: можно было позвать, отогнать, привлечь внимание, показать направление или конкретный предмет. Мы пользовались этой основой и добавляли новое лишь тогда, когда очередная мысль упиралась в отсутствие подходящего средства.

Первой серьёзной проблемой стало время. Я собирался на следующий день сходить к дальнему ручью, где раньше встречал хорошую гальку, и попытался пригласить девочку на часть маршрута. Показал на себя, на неё, направление воды и движение туда, после чего она внимательно досмотрела сообщение, поднялась и немедленно собралась идти.

Пришлось остановить её и объяснять, что речь не о настоящем моменте. Я показал солнце, его путь к горизонту, сон и следующий светлый период, однако девочка решила, что поход продлится всю ночь; вторая попытка была понята как предложение идти после вечернего кормления. Чем больше я уточнял, тем очевиднее становилось, что человеческое понятие «завтра» кажется простым только после того, как язык уже умеет его выражать.

Наконец мы договорились о специальном движении, обозначавшем действие после следующей ночи. Наутро я дождался, пока девочка увидит солнце, повторил вчерашнюю последовательность и направился к ручью. Она несколько секунд следила за мной, затем резко оживилась, показала новый знак и догнала.

После этого будущее перестало требовать изображения целого движения солнца. Один конкретный провал коммуникации породил короткую форму, а несколько последующих дней подтвердили значение. Я уже начинал понимать общий принцип: язык будет расти не из списка нужных понятий, а из ситуаций, в которых без нового различия невозможно добиться правильного действия.

Следующая проблема оказалась опаснее. Утром возле кормового участка я заметил следы крупной кошки; по состоянию грунта и направлению движения казалось, что животное уже ушло, но полной уверенности не было. Позже я попытался объяснить девочке, что хищник, вероятно, находится далеко.

Жест для кошки мы уже придумали, направление и уход тоже были понятны, поэтому сообщение казалось успешным. Только через несколько часов, когда на другом участке обнаружился значительно более свежий след, девочка остановилась, посмотрела на отпечаток и затем воспроизвела моё прежнее утверждение. По выражению её лица стало ясно, что она считает ошибку моей, и формально была права.

Мне требовалось объяснить разницу между «я знаю» и «я предполагаю». Такого различия в языке ещё не существовало, поэтому любые попытки оправдаться выглядели как изменение уже сказанного после обнаружения факта. В конце концов мы создали отдельный показатель неуверенности и несколько раз проверили его на вещах, исход которых действительно нельзя было знать заранее.

Девочка немедленно оценила полезность нового инструмента. Следующие дни она добавляла знак предположения почти ко всему, что я прогнозировал: к возможному маршруту группы, к поиску воды и даже к оценке погоды. Через некоторое время стало понятно, что человечество в лице двух древних приматов изобрело не только способ различать знание и вероятность, но и эффективное средство напоминать собеседнику о прежней ошибке.

Объяснение перерождений потребовало гораздо большей работы. Первая попытка показать собственную смерть заставила девочку насторожиться и осмотреться, потому что она решила, будто я предупреждаю о нынешней опасности. Тогда пришлось связать условное прошлое, прежнего себя, смерть, маленькое новое тело и снова себя.

Она долго смотрела, затем потребовала повторения. Я воспроизвёл последовательность медленнее, стараясь ничего не менять, после чего девочка сначала указала на меня вопросительно, а потом сама показала ту же цепочку применительно к себе. В конце она добавила уже понятное обозначение множества.

Этого хватило, чтобы прежний восторг вернулся в другой форме. Девочка не просто однажды проснулась здесь с человеческой памятью, а жила через множество последовательных тел, как и я. Точное число пока невозможно было спросить, но по её реакции и повторениям становилось понятно, что речь идёт не о нескольких воплощениях.

Дальше обнаружилась целая группа смыслов, которые прежде казались само собой разумеющимися. Нужно было отличать вчера от другой жизни, другую жизнь от очень далёкой жизни, прежнее собственное тело от чужого участника рассказа, память от предположения и смерть от обычного отсутствия. Каждая попытка рассказать что-нибудь сложное вскрывала очередную дыру.

Однажды я хотел спросить, помнит ли девочка собственную смерть в одном из прежних тел. Она решила, что я говорю о недавно умершей самке группы и спрашиваю, появится ли та снова; прежде чем ошибка выяснилась, мы успели несколько раз раздражённо повторить друг другу почти одинаковые последовательности. Именно после этого пришлось отделить далёкое прошлое другой жизни от событий, произошедших несколько дней назад.

В другой раз девочка рассказывала о животном, встреченном в прежнем воплощении, а я долго считал, что речь идёт о нынешней местности. Противоречия накапливались до тех пор, пока не стало очевидно, что мы обсуждаем совершенно разные пространства, и тогда в систему пришлось добавить отдельное обозначение прежнего тела и связанного с ним места. Подобные ошибки происходили регулярно, но теперь они уже не раздражали так сильно, потому что каждая оставляла после себя новый рабочий элемент языка.

Через несколько лет у нас появились прошлое, будущее, вопрос, отрицание, причина, условие и возможность. Для участников рассказа мы начали использовать условные точки пространства: один сородич закреплялся за направлением справа, другой – слева, после чего можно было возвращаться к ним без повторного описания. Такая система впервые позволила нормально пересказывать социальные события, где несколько существ видят разное, действуют по разным причинам и меняют поведение друг друга.

Количество потребовало отдельного компромисса. Пока предметов было мало, хватало пальцев и повторений, однако большие точные числа быстро становились неудобными и почти никогда не были практически нужны. Мы постепенно перешли к категориям вроде одного, нескольких, многих и очень многих, оставив точный счёт для редких ситуаций, где он действительно давал пользу.

На земле и во время спокойного отдыха можно было разговаривать двумя руками. При лазании такая роскошь становилась опасной, поэтому самые частые конструкции получили сокращённые одноручные варианты, а часть информации приходилось откладывать до остановки. Со временем у нас фактически возникли две версии одной системы: подробная для спокойного разговора и быстрая для движения.