Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 51 страниц)

Я знал достаточно о ранах, чтобы не обманывать себя. Даже без одной большой инфекции моё тело получило слишком много повреждений и слишком мало отдыха. Через день-два я мог уже не подняться.

Один из тяжело раненных взрослых в чужой группе тоже не выдержал. Утром он ещё шёл, опираясь на палку и плечо другого, но к полудню лёг. Группа задержалась рядом, звала его, трогала и пыталась поднять, а затем всё-таки ушла. Он остался лежать и к вечеру перестал двигаться. После этого их было шестнадцать. Я не считал их для будущих костей. Мне было важно только, что они все ещё живы.

Последнюю ночёвку они выбрали в неглубоком понижении. С одной стороны лежал каменистый склон, с другой тянулись густые кусты. Между ними оставалось несколько удобных проходов через сухую траву. Я наблюдал до темноты и убедился, что ветер несёт воздух в сторону понижения.

Первые цели я выбрал не среди самых сильных. Один взрослый спал ближе к краю, другая самка устроилась чуть дальше от остальных, а дети лежали в середине.

Два дротика я разложил заранее там, где мог быстро до них добраться. Тяжёлое каменное оружие оставил возле второго прохода, нож сохранил на шее, а копьё держал при себе.

Для факела собрал сухую траву и растительный материал, который хорошо удерживал смолу. Затем развёл небольшой огонь подальше от лежбища. Поджигать начал с тех проходов, которыми группа могла воспользоваться быстрее всего. Сухая трава загоралась от первого устойчивого пламени. Я переносил огонь на новые участки, следя за ветром. Мне не нужно было строить идеальный круг. Склон и густые кусты уже ограничивали часть направлений.

Первой проснулась самка у края. Она подняла голову, втянула воздух, кашлянула и подала тревожный сигнал. Через несколько секунд проснулись остальные. Они ещё не видели всей опасности. Взрослые поднимали детей, показывали направления, звали друг друга. Потом дым стал гуще, а с двух проходов уже было видно пламя. Я зажёг факел и вошёл. Самка возле края увидела меня первой. Я ткнул факелом ей в лицо. Она отшатнулась и закрыла глаза руками, после чего копьё вошло в грудь. Почти сразу сбоку бросился второй взрослый. Я повернул факел, заставил его отдёрнуть голову, и ударил копьём под рёбра.

Третий удар пришёлся в крупного самца, который успел схватить древко. Мы дёрнули одновременно, каменный наконечник застрял, дерево хрустнуло и сломалось. Я бросил обломок и пошёл к первому дротику. Дым уже заметно ухудшал зрение, поэтому ближайшего взрослого я различил только на короткой дистанции и попал дротиком. До второго пришлось пробираться через кричащих детей и взрослых, которые пытались вывести их к кустам. Второй дротик ушёл в ещё одного противника почти в упор. Я добрался до тяжёлого оружия.

Дальше я уже не мог контролировать ход боя полностью. Вокруг летели камни, палки били наугад, а несколько особей падали после долгого кашля в густом дыму. Я бил по рукам, ногам и головам, стараясь не дать окружить себя. Один взрослый получил удар в колено и рухнул. Другой закрыл лицо от факела и не успел отвести голову от камня. Самый крупный оставшийся самец вышел из дыма почти вплотную. Я сунул факел ему в раскрытую пасть. Он отпрянул, но не убежал. Камень в его руке ударил меня в плечо.

После удара плечо сместилось, и рука перестала нормально двигаться. Тяжёлое оружие я удержал другой рукой и ударил самца по ноге. Хруст почувствовал даже через рукоять. Он упал, но продолжал тянуться ко мне. В этот момент в мою голень вцепились зубы. Подросток повис на ноге, я потерял равновесие, и мы покатились по земле. Тяжёлое оружие вылетело из руки. Я ударил его локтем, не помогло. Тогда здоровой рукой вытащил нож из ножен и несколько раз ударил, пока зубы не разжались. Когда попытался подняться, понял, что воздуха почти нет. Огонь ушёл дальше по сухой траве, но дым собирался в понижении. Каждый вдох вызывал кашель, а глаза открывались с трудом. Повреждённая рука висела, нога кровила, в голове шумело.

Где-то рядом ещё кричали; один из голосов внезапно оборвался. Я услышал кашель, движение по земле, чей-то хриплый зов. Я попытался встать, но ноги не удержали вес. Мне нужно было проверить каждого и убедиться, что никто не ушёл, однако подняться снова уже не получилось. Через дым снова донёсся звук. Я уже не мог понять, был ли это чей-то голос, треск ветки или другой звук. Кто-то из них мог выжить.

Научная часть

Australopithecus afarensis жил в Восточной Африке примерно от 3,9 до 2,9 млн лет назад. Хадар в Афарской впадине Эфиопии дал одну из крупнейших коллекций этого вида. К числу самых известных находок относятся частичный скелет AL 288-1 («Люси»), несколько хорошо сохранившихся черепов и скопление AL 333, получившее популярное название First Family.

AL 333 относится примерно к 3,2 млн лет назад. На участке найдено более двух сотен фрагментов гоминин, представляющих несколько взрослых и молодых особей. Точное минимальное число индивидов зависит от метода подсчёта и остаётся предметом обсуждения; в литературе встречались разные оценки. Одна из традиционных оценок, часто приводимая в популярном изложении находки, составляет семнадцать индивидов: девять взрослых, три подростка и пять детей. Точное число особей установить невозможно.

Современная реконструкция обстановки AL 333 не требует катастрофического паводка, который одновременно убил всю группу. Исследования геологии и тафономии показывают мелкое понижение, связанное с древней русловой системой. Сезонные потоки могли мягко перемещать и погребать уже разложившиеся останки. Поэтому вода хорошо объясняет формирование местонахождения, но сама по себе не объясняет причину смерти гоминин.

Около времени AL 333 среда Хадара включала открытые участки, травянистые пойменные пространства, кустарники и редколесья. Для этой части последовательности отмечается тенденция к большей открытости и сухости по сравнению с некоторыми более древними уровнями Хадара. Конкретную погоду, высоту травы и состояние растительности в отдельный короткий период восстановить невозможно.

Фауна Хадара была богата крупными хищниками. В формации известны саблезубые кошки, в том числе Homotherium и другие крупные представители кошачьих, а также несколько гиен. Новая работа по хищной гильдии Хадара подтверждает присутствие крупных кошек и гиен в интервале примерно 3,45-2,95 млн лет. Crocuta представлена в Хадаре несколькими ископаемыми формами; известны также Chasmaporthetes и ранние костедробящие гиены. Крупные кошки и гиены входили в ту же экосистему, в которой жил Australopithecus afarensis.

Среди приматов Хадара особенно многочислен был Theropithecus. Среднеплиоценовые представители этой линии хорошо засвидетельствованы в формации Хадар; современные ревизии относят восточноафриканский материал этого возраста к ранней форме линии Theropithecus oswaldi. Это были крупные церкопитековые с выраженным половым диморфизмом, а посткраниальные данные указывают на заметную наземную или полуназемную составляющую поведения. Theropithecus и Australopithecus afarensis существовали в одной региональной экосистеме Хадара.

Общественные бумажные осы сегодня широко представлены в Афротропической области. Африканские Polistinae, включая Belonogaster, строят коллективные бумажные гнёзда, часто в виде открытого сота. Ископаемых данных, позволяющих назвать конкретный вид общественной осы для AL 333, нет. Современные афротропические Polistinae показывают, что открытые коллективные бумажные гнёзда являются обычным типом гнездовой архитектуры этой группы.

Материал Australopithecus afarensis из Хадара показывает значительную вариабельность размеров тела. Опубликованные оценки массы отдельных индивидов заметно различаются; для материала AL 333 приводился широкий диапазон оценок.

Причина смерти гоминин AL 333 неизвестна. Не установлено, были ли все представленные особи членами одной социальной группы и погибли ли они одновременно. Фрагментарность материала и последующие процессы формирования местонахождения не позволяют восстановить единственную последовательность событий.

Глава 20 Сладость

Глава 20. «Сладость»

Вид: Australopithecus afarensis

Время: около 3,18 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Хадар, Афарская впадина, территория современной Эфиопии

1

К этому возрасту я уже перестал считать нынешнюю жизнь особенно удачной только потому, что дожил до зрелости. Несколько детей выросли настолько, что большую часть дня обходились без моего присмотра, зубы пока не мешали есть твёрдые корни, колени не болели после дальних переходов, а группа слушалась меня ровно настолько, насколько вообще можно было ждать от существ, которым я много лет подряд показывал одни и те же полезные действия. Даже огонь перестал вызывать у них панику. Вечером взрослые устраивались рядом с небольшим очагом, после дождя подставляли мокрую шерсть теплу, а двое самых наблюдательных иногда подкладывали сухую ветку, если пламя начинало слабеть.

До человеческого обращения с огнём оставалось далеко. Если я не собирал топливо заранее, никто не вспоминал о нём до тех пор, пока последние ветки уже не прогорали. Если очаг гас, родня могла долго сидеть возле холодной золы и ждать, пока я снова принесу огонь. Жарить еду получалось ещё хуже. Мясо, которое можно было съесть сырым, они ели сырым, и никакие мои демонстрации не могли надолго победить простую мысль: кусок уже здесь, зубы работают, зачем ждать. Однажды я положил тонкую полоску мяса на нагретый плоский камень и придержал за плечо Большого, когда тот полез за ней сразу. Он вытерпел несколько секунд, дождался запаха, который заинтересовал даже сидевших поодаль, а потом снова протянул руку и стащил кусок, обжёг пальцы, выронил, поднял с земли и всё равно съел раньше, чем я успел вернуть его на камень.

Большого я звал так не только из-за размеров. Он действительно был одним из самых тяжёлых самцов в группе, широким в плечах, с мощными руками и удивительной готовностью ввязаться в любое дело, где требовалось толкнуть, ударить или напугать. Однажды он полез между самкой и пятнистой гиеной, когда та подбиралась к её детёнышу, хотя даже я предпочёл бы сначала найти длинную палку. В другой раз он в одиночку полез отнимать тушу у трёх чужих самцов и вернулся с разорванным ухом, зато довольный. При этом за несколько лет так и не понял, почему хороший отщеп нужно держать за тупую сторону, а после каждой попытки научить его колоть копьём снова переходил к размашистым ударам всей длиной древка вместо короткого укола.

Совсем иначе вёл себя Кривой, молодой взрослый с когда-то сломанным пальцем на правой кисти. Он не отличался особой силой, зато однажды вернулся почти на полкилометра за копьём, забытым возле места кормёжки. После этого я сделал ему составное оружие. Ещё три таких копья получили взрослые, которые уже доказали, что способны носить полезную вещь после того, как непосредственная необходимость исчезла. Это было главным условием. Изготовить новое копьё я мог за несколько дней; смириться с тем, что кто-то бросил его ради горсти плодов, было намного труднее.

Старая Тихая держалась с молодыми самками и знала кормовые места лучше любого в группе. Она почти никогда не ввязывалась в драки, но стоило ей первой двинуться к воде или подняться на склон, как за ней постепенно уходили остальные. Молодая Рыжая, наоборот, могла полдня спорить за место возле хорошего дерева, зато её маленький сын совершенно спокойно сидел у меня на коленях, пока я перебирал его шерсть и вытаскивал колючки. Эти несколько родственников составляли ту часть группы, поведение которой я мог предсказывать хотя бы чаще, чем через раз.

Сумка оставалась моей личной причудой. Родня давно поняла, что в мягкой перевязи удобно переносить плоды или куски мяса, и иногда позволяла мне надеть простую петлю на плечо, если предстояло нести еду. Потом содержимое съедалось, и сама вещь почти неизбежно оказывалась на земле. Они не держали в голове постоянную ценность пустого контейнера. Я носил сумку постоянно, так же регулярно, как собственное копьё. В ней лежали жилы, несколько порций смолы, маленькие куски обсидиана, сухой трут, твёрдый ударник для огня и тщательно завернутые листья и корни, свойства которых я проверял в десятках прежних жизней. Запасы постоянно менялись: что-то высыхало, что-то кончалось, что-то приходилось заменять более свежим. Смысл был не в конкретной траве, а в том, чтобы нужная вещь оказалась рядом раньше, чем понадобится.

Я давно держал в сумке запас на случай будущих травм, болезни или поломки оружия, но в тот день она понадобилась для совсем другой работы. Мы переходили между двумя кормовыми участками вдоль старого русла, когда Большой задержался у зарослей с мелкими плодами. Он отставал и раньше, поэтому первые тревожные крики я воспринял как обычное раздражение тех, кому пришлось ждать. Потом из кустов донёсся другой звук: короткий хрип, удар ветвей и тяжёлое рычание, после которого ближайшие взрослые одновременно отступили к деревьям.

Большой выскочил из зарослей на нескольких шагах от меня. На левом боку уже темнела кровь, но он ещё держался на ногах и пытался развернуться к тому, что шло следом. Кошка показалась почти сразу. Она была заметно крупнее любого из нас, с тяжёлой передней частью тела и длинными верхними клыками, которые открывались, когда губа оттягивалась в рычании. Я видел таких хищников в прежних жизнях и слишком хорошо представлял, что происходит, если они успевают прижать добычу передними лапами.

Кривой и ещё двое копейщиков оказались рядом. Мы выставили древки, но Большой поступил именно так, как поступал всю жизнь: вместо того чтобы отступить к нам, он схватил толстую ветку и пошёл навстречу кошке. Первый удар пришёлся по морде и заставил её дёрнуться, но второй Большой нанести уже не успел. Хищник рванулся вперёд, сбил Большого грудью и лапами, а затем вся тяжёлая масса легла на него. Крик оборвался почти сразу.

Мы могли ранить кошку. Возможно, если бы одновременно полезли все, даже заставили бы её бросить добычу. Большой от этого не ожил бы, а один неудачный бросок хищника добавил бы к нему ещё кого-нибудь. Я удержал Кривого, который уже начал обходить сбоку, и медленно отвёл группу к деревьям. Кошка несколько раз поднимала голову, следила за нами и возвращалась к туше.

Вернулись мы только ближе к вечеру, когда запах крови уже собрал первых птиц, а хищник ушёл. От Большого осталось достаточно, чтобы узнать его без труда. Я долго сидел рядом, отгоняя мух от собственной морды, затем достал обсидиановый отщеп и начал отделять голову.

Работа была неприятной, но не новой. За миллионы лет я готовил черепа и из более свежих тел, и из тех, которые успевали пролежать несколько дней. В какой-то момент я поднял освобождённую голову за нижнюю челюсть и увидел знакомый широкий лоб, сломанный когда-то край зуба и пустой взгляд. Память совершенно некстати выдала сцену из «Гамлета».

Бедный Йорик у меня получался волосатым, тяжёлым и при жизни не умел шутить, зато легко полез бы с палкой на саблезубую кошку. Я вспомнил, как Большой однажды притащил мне округлый кусок базальта и долго совал в руки, явно довольный находкой. Камень не годился ни для резания, ни для колки, ни даже как хороший ударник. Я несколько раз бросал его в сторону, Большой возвращал, пока наконец не унёс сам и не расколол им орех. В другой день он вырвал детёныша Рыжей из-под ног разъярённого свиноподобного зверя, получив глубокий порез на бедре. Смелости у него всегда было больше, чем понимания последствий, и теперь это соотношение наконец стало окончательным.

Череп я унёс с собой. Через два дня, когда ткани удалось очистить достаточно хорошо, обжёг его над огнём, снял остатки и положил в сумку так, чтобы кость не пачкала лечебные запасы. Место для пирамидки я присмотрел ещё раньше: небольшой сухой подъём возле заметного издалека обнажения светлого камня, куда чужая группа могла подняться без особого риска.

Когда я добрался до вершины, место для третьего знака оказалось уже занято: там стояла пирамидка. Я узнал принцип раньше, чем подошёл вплотную. Несколько камней были уложены слишком аккуратно для случайной осыпи, а сверху лежал подготовленный череп. Кость потемнела от огня. Когда я наклонился, от неё ещё шёл слабый, но совершенно узнаваемый запах свежего дыма.

Сумку я снял так резко, что она ударила по бедру. Несколько мгновений просто держал найденный череп обеими руками, проверяя обожжённую поверхность, хотя никакая дополнительная проверка уже не требовалась. Обычный гоминин не строил такие пирамидки и не готовил для них черепа. Счастье была здесь недавно.

Собственный череп я положил рядом с её. Если она вернётся к знаку, то сразу увидит ответ. Потом долго осматривал склон, старые следы в мягких местах и примятые ветви у прохода, но группа могла уйти в десятке направлений. Преследовать её по следам через несколько дней было почти бессмысленно.

Оставался другой вариант: сделать так, чтобы Счастье сама могла заметить меня издалека.

2

Следующие недели группа кочевала почти как прежде, только я начал выбирать кормовые места так, чтобы каждый новый переход расширял район вокруг найденной пирамидки. Тихая несколько раз пыталась увести всех к привычным зарослям, и мне приходилось направлять движение к другим участкам, где пищи было не меньше. На хороших возвышенностях ночью я поддерживал костёр ярче обычного, а днём добавлял зелёные ветви и влажную траву, поднимая густой столб дыма.

Родне эта затея нравилась только вечером. Тепла было больше, хищники держались дальше, а лишний свет никому не мешал. Дневной дым быстро надоел всем. Глаза слезились, детёныши кашляли, Тихая несколько раз демонстративно уводила молодых самок подальше, а Кривой однажды принёс мне сухую ветку и тут же выдернул её обратно, когда понял, что я собираюсь накрыть её зеленью вместо нормального горения.

Я продолжал, потому что другого способа сообщить о себе на несколько километров вокруг не было. Иногда дым поднимался почти вертикально, иногда ветер размазывал его над поймой. Несколько раз я замечал далёкие тёмные полосы и напрасно менял маршрут, пока не выяснялось, что горит сухая растительность или кто-то из животных поднял пыль на открытом участке.

Чужую группу мы увидели в конце одного дневного перехода. Сначала на противоположном краю низины появились два взрослых, которые остановились, заметив нас. Потом из кустов вышли самки с детьми и ещё несколько самцов. Наши сразу собрались плотнее. Кривой снял копьё с плеча и перехватил удобнее, остальные копейщики сделали то же, а Тихая уже подталкивала молодняк к деревьям.

Всё это я замечал краем внимания, потому что искал среди чужих только одну особь. Вскоре среди них шла небольшая взрослая самка с ребёнком, цеплявшимся за шерсть сбоку. Через плечо у неё висела сумка. В правой руке она несла составное копьё с каменным наконечником.

Расстояние между нами ещё не позволяло рассмотреть лицо, но больше мне ничего и не требовалось. Счастье остановилась одновременно со мной. Ребёнок на её боку дёрнулся от резкого движения, а она уже передавала копьё в другую руку.

Я сорвался с места раньше, чем успел подумать, как на это отреагируют остальные. Счастье рванулась навстречу настолько быстро, что за спиной сразу поднялись крики обеих групп. Мы столкнулись почти посередине низины. Нынешнее тело Счастья было заметно меньше моего, поэтому она врезалась мне в грудь и обхватила руками ниже плеч. Я прижал её к себе сильнее, чем стоило, почувствовал, как она несколько раз ударила ладонью по моей спине, и только тогда ослабил хват.

Ребёнок возмутился громким криком и попытался оттолкнуть меня свободной рукой. Счастье коротко проверила его, потом прикоснулась указательным пальцем к собственному лбу и сразу к моему.

Этот жест означал простое и совершенно достаточное сейчас: я здесь, ты здесь. Он пережил пережил столько тел, что пальцы выполнили ответ раньше мысли. Я коснулся её лба, затем своего. Счастье закрыла глаза на мгновение, а когда снова посмотрела на меня, рот растянулся в той улыбке, которую нынешняя морда делала совсем не по-человечески и всё же совершенно узнаваемо.

Позади нас уже приближались взрослые. Кривой шёл первым с выставленным копьём, с другой стороны крупный самец из группы Счастья бил палкой по земле и кричал. Пришлось прекращать объятия и заниматься существами, которые ещё не знали, что два человека наконец нашли друг друга.

Первый контакт растянулся почти до темноты. Обе группы то сближались, то расходились; самцы демонстрировали зубы и плечи, самки удерживали детей ближе к себе, а несколько молодых особей постоянно пытались обойти взрослых и рассмотреть чужих. Счастье переходила между сторонами, касалась знакомых сородичей, успокаивала мать своего ребёнка жестами и голосом, затем возвращалась ко мне. Постепенно крики стали реже. Одна старая самка из её группы села рядом со Счастьем и долго перебирала шерсть на её плече; после этого обе заметно меньше реагировали на приближение чужих взрослых.

К ночи чужие отошли к своим деревьям. Счастье не ушла с ними. Её ребёнок некоторое время тянулся в сторону прежней группы и хныкал, но мать удерживала его рядом. Когда расстояние стало слишком большим, он наконец прижался к ней и затих.

Когда обе группы наконец затихли, мы устроились рядом и почти не спали до рассвета.

3

Впервые за огромное число жизней нам не пришлось строить общий язык с нуля. Мы могли спорить, перебивать друг друга, возвращаться к прошлому, уточнять время и причины, использовать имена прежних жизней и понятия, которых окружающие никогда не смогут понять. Возможность говорить оказалась настолько привычной по человеческим меркам и настолько невероятной здесь, что первые часы мы тратили её совершенно без пользы.

Счастье рассказывала, как однажды родилась в группе, где взрослые почему-то особенно любили таскать сухие ветви и почти каждый вечер сооружали из них неудобные кучи. Я долго пытался понять скрытый смысл, пока не выяснилось, что никакого смысла не было: ветви привлекали насекомых, которыми они кормились. Потом я рассказал про жизнь, в которой несколько лет пытался обучить самца сохранять хороший камень, а тот каждый раз обменивал его у более сильного родственника на еду, хотя обмена как понятия у них не существовало и второй просто отнимал предмет.

Мы смеялись тише, чем в человеческом теле, потому что нынешние гортани не давали прежнего звука. Детёныш Счастья проснулся, увидел меня рядом и немедленно полез между нами. Он долго не позволял мне касаться матери, отталкивал руку и ворчал, пока Счастье наконец не посадила его себе на живот и не продолжила разговор поверх маленькой головы.

Она рассказала о пирамидке. Череп приготовила всего несколько дней назад после смерти взрослой самки, погибшей при падении. Они проходили через этот район впервые, и Счастье выбрала сухое заметное место, потому что такие точки мы оба давно проверяли во всех жизнях. Уйти далеко группа не успела. Один из моих дымов заметили с возвышенности, потом ещё один, и Счастье несколько дней вела своих к источнику, стараясь не ломать их кормовой маршрут так же, как это делал я.

Мы долго сравнивали расстояния и поняли, что вполне могли разминуться на несколько километров, если бы я не нашёл её знак. От этой мысли мне стало настолько неприятно, что я машинально придвинул её ближе. Счастье заметила, толкнула плечом и показала знакомый жест, означавший приблизительно «уже получилось, хватит считать то, что не случилось».

Следующие месяцы оказались сложнее первой ночи. Для моей группы Счастье оставалась чужой взрослой самкой с ребёнком и непонятными вещами. Рыжая несколько раз пыталась отобрать у неё еду, один молодой самец слишком настойчиво лез к ребёнку, а Тихая явно не одобряла, что новая самка спит рядом со мной и получает доступ к лучшим местам у огня. Счастье не просила меня решать эти проблемы. Через несколько недель она уже перебирала шерсть Тихой, а её ребёнок носился вместе с местными малышами и перестал прятаться каждый раз, когда я подходил.

Его я сначала называл Прилипалой. Он действительно почти постоянно держался за мать и возмущался любым моим вниманием к ней. Однажды ночью я проснулся от того, что маленькая ладонь лежала на моей груди. Счастье спала рядом, а Прилипала каким-то образом переполз через неё и устроился между нами. Утром он снова делал вид, что меня не любит.

Сумка Счастья оказалась устроена почти как моя, только порядок внутри выдавал врача. Она ещё в человеческой жизни работала с тяжёлыми больными и экстренными состояниями; точное название специальности за миллионы лет память стёрла хуже, чем лица коллег, но навыки остались. Она помнила реанимацию, дыхательные пути, кровотечения, лекарства и слишком много способов, которыми человеческое тело может перестать работать. За следующие эпохи к этому добавились растения, грибы, смолы, способы промывать раны, удерживать края повреждений и поддерживать больное животное там, где современный врач потребовал бы оборудование, которого не существовало ещё несколько миллионов лет.

В отдельном маленьком футляре из полого стебля она носила густую тёмную массу. Снаружи стебель был покрыт поперечными насечками, чтобы его нельзя было перепутать на ощупь даже ночью. Счастье открыла пробку, не касаясь содержимого пальцами, и показала на белёсые следы засохшего сока по краю. Основой служил млечный латекс одного местного растения, от которого кожа воспалялась даже при случайном попадании; в прошлых жизнях она научилась смешивать его с соком другого ядовитого растения и подсушивать до вязкой пасты.

Я спросил, сколько сородичей она уже успела отравить случайно, и Счастье показала ноль и сразу добавила, что именно поэтому никому из них яд не давала. Один взрослый в прежней жизни попытался облизать намазанный наконечник после того, как она отвернулась. После этого я больше не задавал вопросов о распространении технологии.

Мы договорились, что я сделаю отдельный футляр и буду хранить небольшую порцию так же. Яд требовал слишком много осторожности, чтобы превращать его в групповое оружие. Даже лучшие наши копейщики понимали, что копьё нужно сохранить, но никто не гарантировал, что утром ребёнок не возьмёт наконечник руками или взрослый не попробует соскрести с него засохшую массу зубами.

С остальными технологиями мы были щедрее. За несколько лет выбрали пятерых взрослых, которым можно было доверить составные копья. Никого не обучали с нуля только ради количества. Сначала человек должен был доказать простую вещь: если хорошее оружие перестало быть нужным прямо сейчас, оно не перестало существовать. Кривой уже отвечал этому требованию. Ещё двое взрослых носили огнеупрочнённые копья месяцами и возвращались за ними после кормёжки. Четвёртый долго наблюдал за моим оружием, пока однажды сам не поднял забытое древко и принёс владельцу. Пятого выбрала Счастье после того, как он при нападении гиены не бросил копьё ради камня, а продолжал держать остриё между хищником и ребёнком.

Ремонт оставался нашей работой. Если трескалась обмотка, ослабевала смола или каменный наконечник начинал шататься, владелец мог заметить проблему и принести оружие, но восстановить соединение не умел. Даже это меня устраивало. Когда-то я радовался существу, которое хотя бы не съедало острый отщеп. Теперь пять взрослых следили за составным оружием годами.

Счастье быстро заметила и другую разницу. Её прежняя группа когда-то тоже получила несколько таких копий. Пока она жила с ними, оружие держалось. Теперь, когда группы снова встречались у воды или плодовых участков, ни одного составного копья у прежних сородичей не осталось. Одно древко она узнала по старой насечке, но каменный наконечник давно выпал, и владелец продолжал пользоваться палкой как обычным заострённым копьём. Остальные были потеряны или сломаны.

Мы не обсуждали это долго. Слишком хорошо знали, сколько раз сложная технология исчезала после смерти единственного человека, способного её поддерживать.

4

Наш первый общий ребёнок родился через год с небольшим после встречи. Счастье заранее знала о родах больше меня, что не мешало ей нервничать не меньше. Нынешнее тело было маленьким, ребёнок тоже не отличался человеческими размерами, но никакое знание анатомии не могло гарантировать, что всё пройдёт хорошо. За несколько дней до срока я начал следить за каждым её движением настолько внимательно, что Счастье дважды показывала мне знак «отойди» и один раз просто ударила по руке, когда я попытался помочь ей спуститься с совершенно безопасного дерева.

Ночью начались роды, и Тихая и ещё две самки держались рядом, я сидел чуть дальше, потому что любая попытка приблизиться вызывала у них раздражение. Счастье несколько раз ловила мой взгляд и показывала, что всё идёт нормально, потом перестала отвлекаться. Когда маленькое мокрое тело наконец появилось наружу и закричало, я понял, что всё это время слишком сильно сжимал древко копья: пальцы разболелись, когда попытался их разогнуть.

Счастье прижала дочь к груди и несколько минут никого к ней не подпускала. Потом позволила мне коснуться маленькой спины. Ребёнок немедленно выгнулся и закричал сильнее, а Счастье показала, что моё умение общаться с новорождёнными за миллионы лет осталось сомнительным.

Позже родились ещё двое. Не каждая беременность прошла удачно: одна закончилась рано, и несколько дней Счастье почти не отходила от огня, а я не пытался превращать это в разговор. Мы слишком хорошо знали, насколько обычной была такая потеря. Через несколько месяцев она снова начала работать с камнем, спорить со мной и таскать Прилипалу за руку, когда тот лез туда, куда не следовало.

Дети росли среди двух совершенно разных языков. Обычные сигналы группы они осваивали сами, а наши сложные жесты видели постоянно, не понимая большей части смысла. Старшая дочь особенно любила копировать руки Счастья. Однажды мать объясняла мне, что Тихая забрала найденный корень вчера, а дочь сидела рядом и повторяла отдельные движения с задержкой. В какой-то момент она перепутала знак прошлого со знаком запрета и получила выражение, означавшее примерно «нельзя вчера». Счастье засмеялась, дочь решила, что всё сделала правильно, и повторила ещё несколько раз. Через неделю она использовала тот же набор жестов, требуя у меня еду.

Наша общая жизнь не была непрерывным спокойствием. Счастье по-прежнему любила лазать выше, чем мне нравилось. Однажды она полезла за плодами на тонкие верхние ветви, а я несколько раз потребовал вернуться. Она спустилась только после того, как набрала полную охапку, бросила половину мне под ноги и показала, что в прошлой жизни я умудрялся ходить один за камнем намного дальше, чем она сейчас поднялась. Через месяц я действительно ушёл почти на полдня за хорошим обсидианом и, вернувшись, обнаружил Счастье у края группы с выражением, которое не требовало перевода. Спор закончился ничем: оба признали, что другой имеет право рисковать, и оба продолжили раздражаться, когда этим правом пользовались.