Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 51 страниц)

В прежних жизнях мне уже приходилось попадать в похожие места, поэтому первое движение удалось подавить. Чем сильнее дёргаешь ногу, тем глубже она обычно уходит. Я распластался шире, насколько позволял бок, и снова начал вытаскивать здоровую стопу маленькими движениями. Она понемногу поддавалась. Раненая почти не двигалась, а стоило повернуть бедро чуть сильнее, как боль заставляла останавливаться.

Хищник подошёл к самому краю низины, поставил лапу на мягкую землю и, почувствовав, как та проседает, вернулся назад. После этого он уже не пытался приблизиться, только ходил вдоль твёрдого края, временами останавливаясь и следя за мной. Торопиться ему действительно было незачем.

Я возился ещё какое-то время, постепенно теряя силы. Иногда удавалось поднять одну стопу на несколько сантиметров, но тогда вторая уходила глубже. Вода собиралась вокруг живота, руки начали дрожать, правый бок горел при каждом неловком движении. К тому моменту, когда сверху раздался знакомый крик, я уже почти перестал верить, что выберусь самостоятельно.

Рыжий спускался по ближайшему дереву, а за ним шли Кривой, молодая самка и ещё двое взрослых. Я сразу собрал остаток сил и снова начал раскачивать здоровую ногу: раз они сумели вернуться сюда, появилась возможность выбраться, и упускать её я не собирался.

Рыжий добрался до края первым и протянул руку, но между нами оставалось слишком далеко. Он сделал ещё шаг, и стопа сразу начала уходить в размокший грунт. Я замотал головой. За годы Рыжий привык реагировать на это движение быстрее, чем раньше: он остановился, не перенося вес вперёд, и отступил обратно на твёрдое место.

Почти сразу нашёлся другой способ. Рыжий вместе с Кривым отыскал длинную ветвь и подтащил её к краю. Конец скользнул по грязи, остановившись чуть дальше вытянутой руки. Я лёг грудью на более плотный участок, вытянулся насколько позволял бок и со второй попытки ухватился за древесину.

Когда Рыжий потянул, стало легче. Кривой удерживал его сзади, не позволяя самому съехать в мягкую землю, а я одновременно раскачивал здоровую ногу, постепенно освобождая стопу. Грязь не хотела отпускать, но колено наконец показалось над водой. Надежда оказалась настолько близкой, что я потянул раненую ногу сильнее, чем следовало; боль прошила бедро, пальцы сами ослабли, ветвь выскользнула, и я снова рухнул грудью в воду, оказавшись после этого ещё глубже.

Рыжий снова протянул ветку, однако Кривой на этот раз схватился за середину и потянул в сторону. Я показал ему назад, потом на Рыжего, пытаясь заставить работать вместе. Старик видел движение, но связывал его только с общим направлением и снова тянул не так.

И вот тогда особенно ясно проявилось всё, чего нам пока не хватало. Я мог остановить Рыжего, мог послать его в одну сторону, пока сам двигался в другую, а во время знакомой драки нескольких жестов хватало, чтобы организовать простейший обход. Сейчас же требовалось одновременно объяснить разным сородичам разные роли: Кривой должен был удерживать Рыжего на твёрдой земле, Рыжий – тянуть прямо назад, третий взрослый мог помочь, не заходя в грязь, а кому-то ещё следовало следить за хищником. У меня был готовый план спасения, но не было способа передать его целиком.

Кривой опять увёл ветвь боком. Рыжий раздражённо потянул в другую сторону, а хищник приблизился настолько, что старому самцу пришлось бросить ветку и повернуться к нему с угрозой. Молодая самка попыталась занять его место, но с твёрдой почвы не доставала до удобной части ветви. Она сделала один шаг вперёд, и нога сразу ушла почти до середины голени; дёрнувшись назад, самка перенесла вес на вторую и увязла уже обеими.

Рыжий моментально бросил ветвь и схватил её за руку, а ещё один взрослый двинулся на помощь. Я увидел, как его первая стопа входит в размокший грунт, и понял, чем закончится ещё несколько таких попыток. Если все продолжат приближаться, через минуту вытаскивать придётся троих или четверых, тогда как хищник по-прежнему ждал на твёрдом краю.

Я позвал Рыжего и, когда он посмотрел, замотал головой, показывая назад, на плотную землю. Молодой несколько мгновений продолжал держать самку и явно не решался отказаться от попытки добраться до меня, но затем всё-таки потянул её в обратную сторону. Второй взрослый помог с края, и после нескольких осторожных рывков сначала одна, потом вторая нога самки освободились.

Она сразу поползла к дереву, а Рыжий снова повернулся ко мне и потянулся за длинной ветвью. Я не стал брать протянутый конец. Молодой придвинул его ближе, почти к самым пальцам, и тогда пришлось снова мотнуть головой и показать на дерево.

Рыжий застыл у края, не выпуская ветку из руки. За столько лет я научился достаточно хорошо понимать его поведение, чтобы не спутать непонимание с нежеланием. Он понимал, что я требую отступить. Просто не хотел этого делать.

Хищник прошёл ещё несколько шагов вдоль края. Кривой уже начал отходить, молодая самка добралась до ствола, ещё один взрослый нервно оглядывался то на меня, то на зверя. Если Рыжий снова полезет вперёд, физически остановить его я уже не смогу.

Пришлось повторить жест медленнее и отчётливее, а потом убрать руки от ветки и прижать их к груди, показывая, что больше не стану хвататься за неё. Рыжий ещё некоторое время смотрел на меня, затем перевёл взгляд на мягкую землю перед собой, на только что спасённую самку и на хищника. Ветка наконец выпала из его руки. Молодой сделал один шаг назад, потом второй, но возле ствола снова остановился и обернулся.

Я ещё раз покачал головой, и только после этого Рыжий полез вверх вслед за остальными.

6

Пока знакомые крики постепенно уходили выше, я сразу начал искать вокруг хоть что-нибудь, за что можно ухватиться. Хищник дождался, когда родня отойдёт подальше, подошёл к самой границе низины и снова остановился там, где грунт ещё держал его вес. В грязь он так и не полез, а через некоторое время устроился на сухом месте, откуда прекрасно видел меня.

Из воды неподалёку торчал толстый корень. Я дотянулся до него обеими руками и подтянулся настолько, что вода снова опустилась ниже живота. Здоровая нога немного сдвинулась, раненая оставалась почти неподвижной. Я старался тянуть плавно, но размокшая земля вокруг корня начала осыпаться, сначала маленькими комьями, потом сразу с двух сторон. Через несколько мгновений корень вышел наружу вместе с большим куском грунта, и удержать вес стало уже не на чем.

После этого рядом не осталось ничего, что могло бы выдержать меня. Кровь из бедра почти перестала идти, зато сама нога плохо чувствовалась. Руки дрожали от усталости, глубокий вдох отдавал болью в боку, а вода медленно поднималась вокруг груди.

Родня оставалась неподалёку, и время от времени сверху доносились знакомые голоса. Они вернулись за мной, хотя хищник всё ещё находился рядом, пытались вытащить, а Рыжий остановился только после того движения, которое несколько лет назад не мог связать ни с чем, кроме моей еды.

Несколько лет я пытался понять, стало ли мотание головы настоящим общим отрицанием. Даже сейчас уверенности не было. Возможно, Рыжий воспринимал не один жест, а всё сразу: движение головы, мой взгляд, направление руки, собственный прежний опыт, опасность под ногами и то, что только что случилось с самкой. Человеческой части сознания хотелось получить красивое доказательство появления абстрактного «нет», но реальность опять оказывалась сложнее.

И всё же сегодня Рыжий прекратил действие, которое хотел продолжать, причём в совершенно новой для нас ситуации. Сначала остановился у края грязи, потом вытащил самку назад, а в конце ушёл, хотя явно собирался продолжать спасение. Для дальнейшей работы этого хватало. Если жест исчезнет через несколько поколений, в другой жизни я начну снова; если сохранится, попробую расширить. За прожитые эпохи я давно понял, что настоящее изменение редко укладывается в одну жизнь, каким бы удачным ни казался замысел.

Размышлять становилось всё труднее. Вода поднялась до груди, и, чтобы держать голову выше, приходилось всё сильнее напрягать спину и шею. Разум прекрасно знал, что эта смерть не будет окончательной, но тело моих воспоминаний не разделяло. Оно продолжало искать опору, пыталось сдвинуть ноги, напрягало руки всякий раз, когда рядом казался хоть немного более плотный участок.

С каждым движением получалось только хуже. Ноги медленно уходили глубже, вода уже касалась подбородка, а мышцы шеи начинали дрожать от постоянного напряжения. Я запрокинул голову сильнее, выигрывая ещё немного времени, но иногда вода всё равно попадала в рот. Приходилось выплёвывать её, снова тянуться вверх и чувствовать, как очередное движение опускает тело ещё на несколько сантиметров.

Когда сверху снова донёсся крик Рыжего, я понял, что он всё ещё неподалёку, и набрал в лёгкие столько воздуха, сколько смог. Некоторое время удавалось удерживать рот над поверхностью, потом мышцы окончательно начали сдавать, и вода закрыла лицо. Я задержал дыхание, но организм почти сразу начал сопротивляться сам: руки заскребли по жидкой грязи, ноги снова попытались вырваться, грудь всё сильнее требовала вдоха. Сознание понимало, что конец уже наступает и через него нужно просто пройти, однако телу было безразлично, сколько раз я умирал прежде.

Когда удерживать дыхание стало невозможно, вдох пришёл сам и принёс воду вместо воздуха. Грудь сжалась, тело дёрнулось ещё несколько раз, руки продолжали искать опору даже тогда, когда сил почти не осталось. Звуки сверху быстро стали глухими и далёкими, потом исчезли вместе с болью и ощущением собственного веса.

Почти сразу грудь снова сдавило, но теперь вокруг не было ни воды, ни грязи. Маленькое тело резко дёрнулось, воздух впервые вошёл в лёгкие и тут же вырвался высоким криком. Большая тёплая самка прижала меня к покрытой шерстью груди, и ещё совсем недавнее ощущение вязкой холодной земли сменилось знакомым запахом тела и молока. Через некоторое время рот нашёл сосок, крик прекратился, а мне снова пришлось привыкать к тому, что голова весит слишком много и держать её самостоятельно пока почти невозможно.

К жестам придётся вернуться немного позже.

Научная основа

Pierolapithecus catalaunicus известен по частичному скелету IPS 21350 из местонахождения Barranc de Can Vila 1 в районе Els Hostalets de Pierola, в бассейне Vallès-Penedès на северо-востоке Испании. Современная стратиграфическая привязка помещает Pierolapithecus примерно к 11,9 млн лет назад. Скелет включает части лицевого черепа, зубы и многочисленные элементы посткраниального скелета. Такое сочетание делает находку одной из наиболее информативных для изучения строения тела европейских гоминоидов среднего миоцена.

Строение грудной клетки, поясничного отдела, запястья и таза показывает сочетание относительно ортоградного положения туловища с более примитивными особенностями конечностей. Pierolapithecus был хорошо приспособлен к вертикальному лазанию и удержанию корпуса в более выпрямленном положении, но не обладал всем комплексом специализаций современных человекообразных. В частности, его нельзя считать специализированным брахиатором наподобие гиббонов. Исследования таза также указывают на начальные изменения базового гоминоидного плана тела, связанные с более частым использованием ортоградных поз.

Для жестового общения прямых данных по Pierolapithecus не существует, однако у современных человекообразных обезьян жестовая коммуникация развита очень хорошо. У диких шимпанзе зарегистрированы тысячи случаев целенаправленного использования жестов. Животные учитывают внимание адресата, продолжают сигнализировать, если не получили нужной реакции, повторяют знакомый жест при частичном успехе и могут заменить его другим при полном непонимании. У бонобо и шимпанзе значительная часть жестового репертуара совпадает; в одном сравнении перекрытие между двумя видами достигало 88%. При этом конкретное употребление жестов зависит от контекста, возраста, партнёра и социальной обстановки.

У человекообразных известны не только движения рук, но и коммуникативные движения головы, корпуса и всего тела. В наблюдениях за шимпанзе и бонобо фиксировались десятки типов ручных и телесных жестов, причём их использование менялось в зависимости от того, смотрит ли адресат на сигнализирующего. У бонобо описаны также жесты, содержащие пространственную информацию: например, beckoning-жест, с помощью которого особь побуждает партнёра двигаться по определённому направлению. Это показывает, что жестовая коммуникация человекообразных не ограничивается простыми угрозами и прикосновениями.

Фауна Abocador de Can Mata включала не только крупных гоминоидов, но и более мелких катаррин. Плиопитекоиды появляются в этой стратиграфической последовательности примерно с 12,1 млн лет назад; Pliopithecus известен здесь примерно в интервале 11,9–11,7 млн лет назад. В отложениях около 11,9 млн лет зафиксировано сосуществование крупного дриопитецина и Pliopithecus. Более поздний небольшой катаррин Pliobates известен из тех же отложений возрастом около 11,6 млн лет. Исследования указывают, что крупные гоминоиды и небольшие катаррины могли занимать несколько различающиеся экологические ниши, хотя временное перекрытие этих групп подтверждено.

Крупные хищники в этой экосистеме также известны. В Vallès-Penedès найден Albanosmilus jourdani – барбурофелид, представитель так называемых ложных саблезубых кошек. Из Abocador de Can Mata происходят его черепа и нижние челюсти; вид известен в бассейне Vallès-Penedès в среднем и позднем миоцене. Для барбурофелид характерны мощный череп и сильно удлинённые верхние клыки.

На части костей самого IPS 21350 имеются следы воздействия плотоядных. Тафономическое исследование Barranc de Can Vila 1 показало, что такие следы на костях Pierolapithecus встречаются заметно чаще, чем на остальных крупных млекопитающих этого местонахождения. Авторы связывают их с деятельностью хищников и/или падальщиков. По этим повреждениям нельзя установить, было ли животное убито хищником или его останки были повреждены уже после смерти.

Barranc de Can Vila 1 формировался в континентальной обстановке бассейна Vallès-Penedès. Фауна мелких и крупных млекопитающих указывает на тёплые и достаточно влажные лесные условия. В тафономическом исследовании часть остальных крупных млекопитающих связывается с прилегающими участками аллювиальной равнины. Кости Pierolapithecus были найдены не сочленёнными: при раскопках на площади около 50 м² обнаружили десятки элементов одного индивида, рассеянных в осадке.

Глава 8 «Сад»

Глава 8. «Сад»

Вид: Hispanopithecus laietanus

Время: около 9,7–9,6 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: бассейн Vallès–Penedès, район Can Llobateres, территория современной Каталонии

1

До большого дерева мы добирались почти половину дня, поэтому, оказавшись наконец в знакомой кроне, я сначала решил, что просто не вижу плодов за листьями. В прошлом году их было столько, что группа несколько дней почти не покидала это место: молодые ели прямо на ветвях, роняли недогрызенное вниз и снова лезли наверх, а взрослые редко тратили силы на то, чтобы отгонять их от лучших участков. Теперь я несколько раз прошёл по знакомым развилкам, осмотрел верхнюю часть кроны и насчитал всего семь зрелых плодов.

Сородичам никакого подсчёта не понадобилось. Большой самец быстро занял ветвь, возле которой висели сразу два плода, самки с детёнышами разошлись в разные стороны, а молодые начали отталкивать друг друга там, где год назад спокойно кормились рядом. Одна самка так резко дёрнула к себе найденную еду, что сидевший возле неё подросток едва удержался на ветви; тот заверещал, попытался полезть обратно, увидел зубы и передумал.

Один из оставшихся плодов я заметил одновременно с Коротким. Молодой самец сидел двумя ветвями ниже и понемногу подбирался ближе, всякий раз замирая, когда я поворачивал голову в его сторону. Левую кисть Короткого невозможно было спутать с чужой: наружный палец когда-то сильно повредило, после чего он остался короче остальных и сгибался хуже. Сам Короткий давно приспособился и просто выбирал для этой руки более толстые опоры, зато второй хватался за всё, что считал интересным, особенно если это находилось у меня.

Когда я потянулся к плоду, он сразу ускорился. Я повернулся к нему и выставил ладонь, а затем мотнул головой, когда молодой всё же попробовал приблизиться ещё на полшага. Короткий остановился, уселся на соседней ветви и продолжил следить за моей рукой, явно рассчитывая, что запрет перестанет действовать, как только я отвлекусь.

Два миллиона лет назад добиться даже этого было заметно труднее. В теле Pierolapithecus я неделями пытался заставить Рыжего понять, что привычное мотание головы означает не только «не трогай именно эту вещь у меня в руках», и после той жизни к жестам действительно возвращался снова и снова. Очень быстро выяснилось, что создавать общение с нуля не требуется: очередная родня уже умела подзывать, прогонять, требовать внимания, приглашать следовать за собой, просить о груминге и угрожать. Мне оставалось пользоваться тем, что существовало, и добиваться, чтобы несколько особенно полезных движений понимали не только в одной-единственной ситуации.

За множество жизней это принесло результат. Короткого можно было подозвать, остановить, направить его внимание в сторону или предложить следовать за мной, если он смотрел и был заинтересован. Объяснить ему, зачем нужно сделать нечто сегодня ради того, что произойдёт через несколько месяцев, я по-прежнему не мог.

Плод уже пах сладкой мякотью, и желудок сразу напомнил, что с утра мне почти ничего не досталось. Я собирался откусить, однако ниже сидела молодая самка с детёнышем, которая последние дни ела хуже большинства взрослых. Малыш время от времени тянулся к чужой пище, а мать почти перестала вступать из-за него в стычки и теперь перебирала молодые листья там, где в хороший сезон никто из взрослых не задержался бы.

Я ещё раз посмотрел на плод и бросил его вниз. Самка поймала добычу, прижала к груди и отвернулась, прикрывая её корпусом. Короткий немедленно рванулся следом, будто мой прежний запрет касался только еды в моих руках, однако мать встретила его оскалом и резко хлопнула ладонью по ветви перед его мордой. Молодой отшатнулся, несколько мгновений следил за открытыми зубами, а затем полез в другую часть кроны.

После того как оставшиеся плоды разобрали, дерево опустело почти сразу. Я тоже нашёл молодой побег и принялся жевать, хотя между съедобным листом и зрелым плодом оставалась разница, которую прекрасно понимал даже нынешний организм. Приходилось дольше работать челюстями, проглатывать больше растительной массы, а голод возвращался значительно раньше.

Само по себе это ничего не значило. Я прожил слишком много сезонов, чтобы принимать один плохой урожай за признак большой беды, и через несколько недель, когда группа нашла другое место с обильными плодами, почти перестал вспоминать о семи штуках.

На следующий год дорога снова привела нас сюда. Я узнал дерево ещё из соседней кроны и ускорился, рассчитывая убедиться, что прошлый сезон оказался случайностью. Листья выглядели здоровыми, несколько молодых побегов закрывали верхние ветви, и поначалу всё казалось обычным. Только добравшись до знакомой развилки, я понял, что зрелых плодов снова почти нет.

На этот раз их было четыре. Я всё равно долго переходил с ветви на ветвь и раздвигал листву, хотя уже понимал, что пятого не найду.

2

Нынешнее тело мне нравилось хотя бы потому, что в кронах оно давало рукам больше свободы, чем многие прежние. Длинные изогнутые пальцы надёжно охватывали опору, плечи позволяли работать одной рукой, пока остальные конечности удерживали корпус, а переход снизу под толстой ветвью больше не требовал той суеты, которую я помнил по ранним миоценовым телам. На земле преимущества быстро заканчивались, зато среди деревьев я всё чаще мог сначала решить, что хочу сделать, а уже потом искать способ не свалиться во время работы.

Именно поэтому особенно раздражало, что с едой никакая анатомия не помогала.

Через несколько лет после истории с четырьмя плодами мы попали в особенно тяжёлый период. Сначала пришли к одному из привычных участков раньше созревания, затем другой закончился значительно быстрее обычного, а спустя несколько дней взрослые уже отгоняли молодых от пищи там, где прежде на драки никто не тратил силы. Короткий дважды полез к одной и той же самке и после второго удара по голове уселся подальше, сердито пережёвывая толстый лист, который в хороший сезон не стал бы пробовать.

Мне досталась примерно такая же еда. Пока челюсти перемалывали жёсткую зелень, я перебирал человеческие способы пережить период нехватки и довольно быстро дошёл до запасов.

Тут же пришлось от них почти отказаться.

Основная хорошая пища вокруг состояла из мягких сладких плодов. В тёплом влажном лесу куча такой еды начинала портиться задолго до того, как могла пригодиться через несколько недель, а запах привлекал насекомых, грызунов и всех остальных желающих. Сушить некоторые плоды, вероятно, получилось бы, но тогда потребовалось бы несколько подходящих дней, удобное место и кто-нибудь, способный не съесть всё раньше срока.

Я посмотрел на Короткого. Он уже бросил свой лист и осторожно тянулся к недоеденному куску подростка, который пока смотрел в другую сторону.

Даже два миллиона лет работы над жестами здесь не помогали. Сказать ему «не бери» можно было. Объяснить, почему нужно сидеть возле хорошей пищи и добровольно оставлять её нетронутой до будущего голода, – нет.

Значит, лучше было искать то, что продолжало храниться живым.

Несколько дней я внимательнее смотрел на растения, которые группа почти не использовала, пробовал молодые побеги, проверял твёрдые плоды и снова возвращался к коре, которую сородичи ели только в особенно плохие периоды. Большинство находок не стоило труда: одна пища давала слишком мало, другую было трудно добывать, третью организм принимал только тогда, когда выбирать уже не приходилось.

Высокие растения у воды я видел всё это время, но связал их с нужной идеей только тогда, когда группа задержалась возле заболоченного берега. Узкие листья росли плотной полосой, местами заходя прямо в мелководье. В человеческой жизни я назвал бы растение рогозом, хотя десять миллионов лет разницы заставляли осторожнее относиться к знакомым силуэтам. Точного вида я не знал, зато помнил, что у похожих болотных растений бывают толстые подземные части с запасом питательных веществ.

Проверить стоило.

3

Короткий заметил мой интерес почти сразу. Я привлёк его внимание, подозвал и указал на берег, после чего молодой спустился вслед за мной, не задавая вопросов, которых всё равно не умел задать.

Когда я коснулся палкой земли у основания растения, Короткий решил действовать быстрее: схватил листья обеими руками и потянул настолько сильно, что верхняя часть оборвалась у самой земли. Молодой отшатнулся, уставился на пучок в руках и тут же вцепился в соседнее растение, будто собирался наказать уже его.

Я коснулся предплечья и показал запрет. Короткий недовольно напряг плечи, но остановился, а когда я снова указал палкой вниз и начал раскапывать основание, уселся рядом.

Верхний слой грунта легко расходился под веткой, ниже мешали переплетённые корни. Пришлось расширять яму, понемногу освобождая растение со всех сторон, пока под грязью не показалась толстая светлая часть. Короткий сразу приблизил морду, однако теперь одного движения ладони хватило, чтобы он не лез дальше.

Я вытащил корневище, очистил поверхность и разломил. Светлая ткань внутри выглядела достаточно знакомо, но сначала я только понюхал срез, затем коснулся его языком и лишь после этого откусил совсем немного. Волокна пришлось долго пережёвывать; вкус оказался посредственным, без сладости, ради которой стоило бы забыть обо всём остальном.

Это даже радовало. Если бы корневища были вкуснее зрелых плодов, объяснять родне необходимость сохранить хотя бы часть заросли пришлось бы уже после её уничтожения.

В тот день я больше не пробовал. На следующий вернулся и увеличил количество, продолжая следить за собственным состоянием. Короткий пришёл сам, нашёл палку и начал копать рядом, хотя довольно быстро превратил осторожную работу в беспорядочные удары. Один раз ветка соскользнула и попала ему по пальцам; молодой оскалился на неё, отбросил, посидел несколько мгновений и снова подобрал.

Когда я наконец протянул ему небольшой кусок, Короткий понюхал, сунул в рот и почти сразу выплюнул. Потом посмотрел на меня, увидел, что я продолжаю есть, снова подобрал свой обломок и на этот раз проглотил.

Любви к новой пище у него не появилось. Через несколько минут он бросил остаток и полез наверх искать что-нибудь лучше, а я остался возле воды ещё ненадолго. Корневище не заменяло плоды и не должно было их заменять; достаточно было того, что оно сидело под землёй и ждало там значительно дольше сорванного фрукта.

В следующий плохой период Короткого уже не пришлось подзывать.

4

Он спустился первым, нашёл растение и начал разрыхлять землю, на этот раз не пытаясь выдернуть листья целиком. За ним пришла молодая самка, затем ещё несколько особей, и к вечеру край заросли выглядел так, словно по нему прошёлся кто-то значительно крупнее нас. Растения выдёргивали с корнями, съедали лучшие части, остатки бросали рядом.

Если кормиться здесь так каждый плохой сезон, через несколько лет мы сами уничтожим то, что только что обнаружили.

Я начал возвращать часть корневищ в землю. Никакого объяснения не последовало: я просто отламывал съедобный кусок, оставлял часть с живыми почками и заталкивал её обратно во влажную яму. Короткий несколько раз пытался вытащить посаженное у меня на глазах, поэтому приходилось останавливать его и указывать на соседние растения.

Поначалу это означало для него только одно: именно этот кусок сейчас брать нельзя.

Через несколько недель молодая самка, кормившаяся рядом со мной, съела часть корневища, отбросила остаток, потом подняла его снова и сунула в разрытую землю. Половина осталась наружу. Я уже собирался поправить, но остановился.

Короткий подошёл, нашёл кусок и попытался вытащить. Самка ударила его по плечу, молодой отскочил и несколько мгновений сердито смотрел на неё, после чего ушёл к другому растению.

Я оставил корень как лежал.

Следующий шаг хотел проверить отдельно.

Ниже по берегу находилось влажное место, где таких растений почти не было. Вода держалась долго, над берегом росли крупные деревья, а грунт оставался мягким даже после нескольких сухих дней. Я выкопал несколько корневищ и понёс туда.

Первый кусок потерял на переходе между ветвями, когда пришлось освободить обе руки. Второй заметил Короткий: он какое-то время шёл следом, терпеливо наблюдая за моей добычей, а потом дождался, когда я повис на одной руке, и откусил почти половину.

Я оттолкнул его, указал в сторону берега и позвал за собой. Короткий прошёл ещё немного, однако идея переносить съедобное подальше от места, где можно съесть его немедленно, явно не относилась к числу убедительных.

Несколько кусков всё же удалось донести. Я закопал их на разной высоте от воды и ушёл вместе с группой.

Вернуться получилось только через несколько недель. Первое место я нашёл по высохшему стеблю. Во втором вода успела размыть берег, третье кто-то раскопал. Я уже начал подозревать, что выбранный участок оказался хуже, чем казалось, когда заметил среди обычной растительности несколько молодых узких листьев.

Они росли там, где я оставил четвёртый кусок.

Я осторожно раздвинул мокрую землю и увидел старое корневище, от которого отходила свежая светлая ткань. Прикрыл его обратно, отошёл и почти сразу вернулся, хотя прекрасно понимал, что за эти несколько шагов ничего измениться не могло.

Сам принцип был мне известен. Радовало не открытие вегетативного размножения, а то, что впервые в этой жизни растение действительно выросло там, куда я его перенёс.

Следующие дни мне несколько раз хотелось проверить побег раньше, чем это имело какой-либо смысл. Когда группа снова оказалась возле воды, я первым направился к новому месту и ещё из кроны увидел, что листьев стало больше.

5

После этого я переносил корневища всякий раз, когда находилось подходящее место. Большая часть попыток не давала ничего: одни растения исчезали после подъёма воды, другие выкапывали животные, несколько просто погибали. Один участок, который два сезона выглядел особенно удачным, не пережил сухого периода. Я пришёл туда, когда вода уже отступила далеко от прежнего берега, листья полегли, а почва затвердела настолько, что палка едва входила в верхний слой.

Несколько корневищ ещё оставались в земле, и я долго ковырял одно из них, хотя достаточно быстро понял, что живых побегов нет. Можно было принести новые куски, но без воды они закончили бы так же. Я сидел возле высохшей полосы, ворошил твёрдую землю и впервые за долгое время пожалел, что человеческая память не может дополнить обезьяньи руки хотя бы лопатой, не говоря уже о канале или плотине.

Пришлось оставить место.

Другие посадки держались лучше. Я понемногу научился выбирать влажные участки, которые не заливало при первом подъёме воды, и вдоль привычных переходов появилось несколько новых зарослей. Когда плодов хватало, группа почти не обращала на них внимания; стоило хорошей пище закончиться, как к берегам начинали спускаться взрослые и молодые.

Короткий научился добывать корневища быстрее большинства. Он всё ещё копировал по-своему, иногда бросал палку и переходил на руки, но уже редко вырывал растение без разбора. Однажды я увидел, как он съел толстую часть, положил остаток в старую яму и прижал сверху мокрой землёй.

Я перестал жевать и ждал.

Короткий нашёл следующее растение, выкопал его и больше к первому не вернулся. Молодая особь рядом некоторое время следила за ним, затем повторила почти то же движение, хотя оставила свой кусок наполовину наружу.

На этот раз я не спустился исправлять.

Через несколько месяцев возле той ямы появились новые листья.

6

Сосредоточенная в одном месте пища заинтересовала не только нас. Вечерами среди стеблей всё чаще мелькали мелкие грызуны, а утром я находил погрызенные побеги и небольшие ходы в мягкой почве. Несколько раз пытался ловить особенно наглых, но быстро понял, что трачу больше сил, чем они съедают.

С настоящими вредителями мы познакомились после нескольких дней отсутствия на одном из лучших участков. Ещё с дерева я увидел поваленные стебли, а внизу обнаружилась широкая полоса перевёрнутой земли. Здесь я несколько лет переносил корневища, и теперь вместо знакомых мест оставались ямы, обломанные листья и разжёванные куски.