Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 51 страниц)

Никакой сети мостов не возникло.

Всего несколько мест, где родня привыкла менять расположение ветвей вместо того, чтобы каждый раз приспосабливаться к разрыву.

Именно такой масштаб мне теперь казался правильным.

Длинный со временем начал все чаще держаться на краю группы, исчезал на день, возвращался, а однажды ушел окончательно.

Я несколько дней ждал его.

Потом перестал.

Если брат доберется до другой родни, он не сможет унести с собой ни одну конкретную ветвь.

Зато может унести идею, что неудобный промежуток иногда не обязательно принимать таким, какой он есть.

Через несколько лет среди далекой чужой группы мне показался знакомым худой взрослый самец. Может быть, Длинный. Может быть, нет.

Узнать я не мог.

И уже не особенно пытался.

История здесь всегда происходила дальше, чем я способен был видеть.

15

Собственная старость сначала появилась в пальцах. После ночи они дольше разрабатывались, предплечья быстрее уставали, крупную ветвь приходилось подтягивать несколькими короткими усилиями вместо одного.

Потом искусственные переходы начали помогать уже мне.

Молодым разрыв казался задачей. Зрелому мне – раздражением. Старому снова становился риском.

Хромая к тому времени давно умерла, и я вдруг начал гораздо лучше понимать, почему она всегда выбирала маршруты с несколькими надежными опорами.

Однажды подошел к месту первого моста. Первоначальной ветви давно не существовало, но сам переход продолжал жить: другую согнули примерно туда же, боковые побеги были протоптаны ладонями и стопами многих поколений родни.

Я медленно перебрался и понял, что сам уже едва ли смог бы создать его заново.

Это неожиданно порадовало.

Мне больше не требовалось.

Через несколько месяцев после сильного ветра сломался другой переход. Я попытался поднять тяжелую ветвь и быстро понял, что не справлюсь.

Пришли двое молодых родственников.

Первый схватился за основной побег и потянул. Второй сначала мешался, потом тоже включился. Когда один поменял хват, другой некоторое время удерживал вес; возле развилки первый начал направлять конец, а второй продолжал держать.

На несколько секунд они выполняли разные части одной задачи.

Никто не раздавал роли. Никто не планировал строительство заранее. Молодые просто реагировали на движение друг друга.

Но именно этого мне не хватило много лет назад у большого моста.

Совсем маленький сдвиг.

Я привык ценить такие.

Они закрепили ветвь и ушли.

Я воспользовался восстановленным переходом следом.

16

После дождей появился тяжелый кашель. Сначала только по утрам, потом каждый переход начал заканчиваться долгим неприятным приступом, а ночью меня то знобило, то становилось жарко.

Человеческая память предлагала несколько диагнозов.

Ни один не предлагал антибиотиков.

Постепенно я перестал уходить далеко с группой. Рыжая тоже состарилась, но двигалась лучше и временами оставалась рядом. Дочь приносила мягкие темные плоды, которые не требовали усилий от зубов.

Именно тогда я узнал о еще одном мосте.

Возня молодых доносилась с участка, которым я почти не пользовался. Когда однажды стало немного легче, я добрался туда и увидел длинную живую ветвь, сведенную между двумя деревьями.

Конструкция была так себе. Конец держался неглубоко, дополнительной боковой опоры почти не было, тяжелому взрослому я бы пользоваться не советовал.

Молодые пользовались.

Я не знал, кто сделал переход.

Кто-нибудь из потомков Длинного, мой собственный внук, родственник, наблюдавший чужую работу, – теперь это уже невозможно было восстановить.

И впервые меня совершенно не интересовал ответ.

Я столько жизней заново закреплял одни и те же тревожные крики, снова поднимал камень перед родней, которая никогда не видела ничего подобного, снова начинал там, где предыдущие попытки исчезли или куда вообще никогда не добирались, что иногда забывал смысл всей этой нудной работы.

Вот он.

Не построить миоценовый город.

Не провести каждую технологию собственной рукой через миллионы лет.

Просто однажды оказаться в месте, где что-нибудь полезное уже сделали без меня.

Я вернулся к гнезду.

На следующий день подняться не смог.

Родня двигалась вокруг, потом ушла кормиться. Время от времени со стороны нового перехода доносился скрип ветви под чужим весом.

Мост работал, хотя меня для этого рядом не требовалось.

А потом меня тупо съели.

Я даже не успел понять кто. Что-то тяжелое рвануло меня из гнезда, перед глазами оказалась пасть с огромными желтоватыми зубами, боль вспыхнула сразу во всем теле – и не успела закончиться, как превратилась в другое невыносимое давление. Меня сжимало со всех сторон, голову проталкивало через тесное кольцо, грудь не могла развернуться, а затем давление резко исчезло и…

Научная основа художественной реконструкции

Nacholapithecus kerioi – реальный средне-миоценовый гоминоид из Начолы в северной Кении. Находки включают многочисленные зубные и челюстные остатки, а также необычно богатый для миоценовой человекообразной обезьяны посткраниальный материал. Современная ревизия геологии нижней части формации Aka Aiteputh относит содержащие млекопитающих горизонты примерно к 15,0–14,4 млн лет назад; один из ключевых уровней датирован около 14,77 ± 0,10 млн лет. Поэтому указанное в главе «около 15 миллионов лет назад» является намеренным округлением.

Выбор именно Nacholapithecus для главы «Мост» связан прежде всего с его реконструируемой локомоцией. Частичные скелеты показывают древесного гоминоида, который сохранял множество примитивных признаков, однако в ряде отношений отличался от более раннего Proconsul. Исследование плечевого пояса указывает на значительную подвижность плечевого сустава и хорошую приспособленность к древесному лазанию. В работе по детскому скелету среди относительно важных для Nacholapithecus способов перемещения прямо перечислены vertical climbing, orthograde clambering, transferring и bridging, причем их роль оценивается как более заметная, чем у Proconsul heseloni.

Термин bridging здесь не означает строительства. В приматологии так описывают переход между разнесенными древесными опорами, когда животное удерживается на одной, дотягивается до другой, использует или притягивает ее и постепенно переносит тело через промежуток. Именно это реальное локомоторное поведение служит отправной точкой художественной идеи: ГГ сначала обнаруживает, что нынешнее тело удобнее работает с несколькими разнесенными опорами, а затем пытается изменить положение самой ветви и оставить ее в качестве постоянного маршрута. Последний шаг уже не подтвержден ископаемыми данными.

Анатомию в главе намеренно не превращают в линейное «приближение к человеку». Исследование запястья показало большое сходство с Proconsul и лишь несколько более выраженную стабильность отдельных суставов. Количественный анализ локтевой кости 2024 года также подчеркивает приспособленность к общему четвероногому передвижению, хотя некоторые более производные черты локтя могут быть связаны с особенностями передней конечности, ранее отмеченными у этого вида. Работа 2025 года по первому шейному позвонку снова дала мозаичную картину – сочетание признаков, напоминающих как гоминоидов, так и церкопитекоидов. Поэтому ГГ получает преимущество в определенном классе древесных движений, но не превращается ни в гиббона, ни в шимпанзе.

Сюжет с гибкой живой ветвью имеет сравнительно-приматологический аналог. Полевые исследования суматранских орангутанов показали, что они используют упругость тонких деревьев и ветвей для преодоления промежутков в кроне: могут раскачивать податливую опору и использовать ее движение, снижая энергетическую стоимость перехода по сравнению с прыжком или спуском на землю. Это не строительство постоянных мостов, однако демонстрирует, что древесный человекообразный примат способен практически использовать механические свойства живой растительности при решении пространственной задачи.

Намеренное заклинивание ветви между двумя деревьями, последующий ремонт такого перехода и перенос этого приема на другое место – художественное допущение. Для Nacholapithecus подобное поведение не засвидетельствовано. В главе оно становится возможным из-за фантастического условия цикла: современное человеческое сознание использует реальные возможности древнего тела. При этом ГГ не обрабатывает древесину и не создает сложную конструкцию; фактически он лишь меняет положение уже растущей опоры. Поэтому такой эксперимент выбран как значительно более осторожный, чем преждевременное строительство настоящего деревянного моста.

Провал большого составного моста тоже не следует принимать за доказанное когнитивное ограничение конкретного ископаемого вида. Мы не знаем, насколько Nacholapithecus был способен к совместному планированию. В романе используется более общий барьер: многоэтапная конструкция требует не только силы нескольких участников, но и устойчивого распределения разных действий во времени. Пока цель непосредственно видна – вместе тянуть крупную ветвь, двигаться в одном направлении, реагировать на угрозу – кооперация у родни ГГ получается. Удерживать одну деталь ради результата, который появится лишь после отдельной работы другого участника, оказывается сложнее. Это художественная модель перехода от простой совместной активности к более организованному труду, а не реконструированное экспериментом свойство Nacholapithecus.

Тревожные сигналы и систематическое использование каменных ударников также не известны непосредственно для этого вида. Внутри романа они являются культурным наследием многочисленных скрытых воплощений ГГ, причем это наследие не изображается непрерывной линией. Навыки возникают в отдельных группах, меняются, исчезают и при подходящих условиях вводятся заново. Такой сюжет не подразумевает существования реальной пятнадцатимиллионолетней археологической традиции каменных орудий: никаких данных о подобной индустрии Nacholapithecus нет.

Точно так же большое количество воплощений, завершившихся в младенчестве или детстве, нельзя выдавать за рассчитанную демографию этого гоминоида. Для Nacholapithecus невозможно определить долю детской смертности с такой точностью. Здесь используется общий биологически правдоподобный фон жизни диких приматов: зависимость младенца от матери, инфекции, травмы, голод и хищничество могут оборвать жизнь задолго до зрелости. Для сюжета это одновременно объясняет, почему наличие бессмертной памяти не дает ГГ непрерывных миллионов лет продуктивной работы.

Среда Начолы известна по богатой ископаемой фауне, однако ее нельзя восстановить до конкретного дерева и каждой встречи, описанной в романе. Обновленный список млекопитающих нижней Aka Aiteputh Formation включает множество видов из разных отрядов и продолжает пересматриваться. Поэтому большая часть пищи и хищников в художественном тексте намеренно остается без точных названий: ГГ описывает цвет, размеры, строение и поведение того, что непосредственно видит, но не обладает способом определить перед собой палеонтологический таксон по современной систематике.

Таким образом, научная база главы ограничена четкими рамками: реальны вид, место и время, древесная мозаичная анатомия Nacholapithecus, особенности его передней конечности и реконструируемая значимость естественного bridging; использование податливых ветвей имеет реальные аналоги у современных человекообразных. Искусственные постоянные переходы, их культурная передача, система криков и камней и, разумеется, перерождения ГГ относятся уже к художественной реконструкции.

Основные научные опоры: Ishida et al. – описание посткраниального скелета и локомоторная реконструкция Nacholapithecus; Nakatsukasa et al. – исследования плечевого пояса и передней конечности; работы по запястью и локтевой кости Nacholapithecus, включая количественный анализ 2024 года; исследование первого шейного позвонка 2025 года; Thorpe et al. – полевые наблюдения использования гибких ветвей суматранскими орангутанами; современные ревизии геологии и фауны формации Aka Aiteputh в Начоле.

Глава 5 Остров

Глава 5. Остров

Вид: крупный западноевразийский гоминоид, условно Griphopithecus cf. suessi

Время: около 14,81 миллиона лет назад, средний миоцен

Место: Центральная Европа, территория современной Южной Германии, Северо-Альпийский предгорный бассейн

Дождь шел шестой день, и вода уже подошла к деревьям, до которых прежде за всю нынешнюю жизнь добиралась лишь однажды. Тогда разлив продержался недолго, оставил после себя толстый слой ила и несколько недель кормил нас насекомыми, которых приходилось выковыривать из принесенной течением древесины. Теперь все выглядело хуже: за ночь исчезла сухая низина, утром затопило кусты возле берега, а после полудня противоположный склон просел целым куском и ушел в поток вместе с двумя молодыми деревьями.

Я долго смотрел, как одно из них переворачивается в бурой воде, после чего поднялся выше и проверил корни нашего ночного дерева. Толстые корни пока уходили в землю далеко от течения, но почва между ними стала мягкой, а снизу вода уже подбиралась к краю склона. Остальная родня особой тревоги не проявляла. Седая сидела неподалеку, лениво перебирая шерсть у своего младшего, Шрам занимал широкую развилку, на которую никто больше не претендовал, а Бровь пытался оторвать от соседней ветки длинную полосу коры и раздражался каждый раз, когда та рвалась раньше времени.

Седую я знал с самого начала нынешней жизни. После смерти моей матери она была одной из взрослых родственниц, возле которых я чаще всего кормился и спал, когда уже перестал быть маленьким, но еще не дорос до полной самостоятельности. С возрастом Седая стала медленнее, зато не потеряла привычки сначала попробовать что-нибудь руками и только потом решать, годится оно или нет. Бровь был моложе меня и рос на моих глазах; если я начинал возиться с веткой, камнем или корой, он почти всегда появлялся рядом, хотя повторял увиденное лишь тогда, когда сам замечал пользу. Шрам был крупнее почти всех взрослых в нашей родне, редко суетился без причины и предпочитал решать споры одним видом, зато при необходимости мог сдвинуть тяжелую ветвь или удержать то, с чем двоим другим приходилось возиться сообща.

В нынешней жизни я знал эту реку с детства, однако похожие разливы видел задолго до своего последнего рождения. В этих широтах мне уже доводилось жить много раз. Где именно они находились на современной карте, я понятия не имел и давно перестал пытаться восстановить миоценовую географию по памяти школьных атласов. Кое-что все же удавалось определять: за миллионы лет я научился довольно уверенно сопоставлять высоту Солнца, сезонную разницу между длинным и коротким днем и высоту небесного полюса. Сами созвездия давно не совпадали с запомнившимися человеческими рисунками, зато по небу, климату, растениям и знакомым зверям можно было хотя бы примерно понять широту и догадаться, что очередная жизнь началась в большом регионе, где мне уже случалось рождаться прежде.

Жил я далеко не только здесь. Бывали места, где холодный сезон почти не ощущался, а влажность круглый год превращала шерсть в постоянную проблему; были более сухие леса и редколесья, где между хорошими кормовыми участками приходилось много перемещаться; попадались огромные реки, совсем другие хищники и такая растительность, что в первые годы новой жизни приходилось заново проверять почти каждую незнакомую пищу. Иногда очередное рождение происходило настолько далеко от предыдущего, что я не мог даже приблизительно понять, где новое место находится относительно прежнего. В человеческой жизни хватило бы карты и пары названий, здесь же приходилось несколько лет смотреть на Солнце, звезды, сезоны, растения и окружающих гоминоидов, прежде чем появлялось хотя бы грубое представление о том, в какой части уже известного мне мира я опять оказался.

Сколько таких жизней накопилось, я давно не считал. Если прикидывать по прошедшим сезонам и учитывать огромное количество случаев, когда я умирал младенцем, малышом или подростком, счет давно шел на сотни тысяч рождений. Большинство отдельных дней, лиц и смертей стерлось так же, как у человека стираются подробности первых лет детства, зато повторяющийся опыт оставался. Я мог не помнить конкретный паводок десять тысяч рождений назад, но прекрасно знал, как выглядит подмытый берег. Не мог перечислить всех хищников, от которых когда-либо убегал, но по походке, позе и реакции родни часто понимал опасность раньше, чем успевал рассмотреть зверя как следует.

Прогрессорствовал я тоже далеко не только в тех жизнях, которые особенно хорошо запомнились. Сигналы тревоги приходилось восстанавливать, исправлять или вводить заново столько раз, что давно перестал считать свою первую удачную систему чем-то уникальным. В одних группах похожие крики уже существовали, в других постепенно исчезали, в третьих заметно менялись через несколько поколений, а иногда я умирал раньше, чем вообще мог на что-нибудь повлиять. С камнями происходило примерно то же самое. Там, где была подходящая пища, тяжелые ударники приживались сравнительно легко; там, где такой пищи не было, можно было потратить хоть всю жизнь на показ правильного приема, но после моей смерти продолжать его никто не собирался.

Поэтому нынешняя родня уже много лет не требовала от меня постоянного вмешательства. Здесь с детства существовали вполне приличные тревожные сигналы, некоторые пользовались ветками при кормлении, а места для сна устраивались достаточно надежно. Возможно, в чем-то сохранялись следы моих очень давних попыток среди местных предков, но выяснить это было невозможно. За тысячи поколений прием мог измениться до неузнаваемости, исчезнуть и возникнуть снова совершенно независимо. Меня давно перестало интересовать авторство; гораздо важнее было, помогает ли то или иное действие жить сейчас.

Из-за воды я тоже не стал поднимать тревогу сразу. Лишь после обвала противоположного берега решил, что на рассвете лучше перебраться выше, однако склон начал рушиться раньше.

Проснулся я от слабого движения под животом. Сначала решил, что ветку раскачивает ветер, хотя ветер почти стих, затем кора под ладонью медленно ушла вниз и вернулась обратно. Снизу донесся влажный треск, похожий на звук ломающегося толстого корня, после чего я поднялся и двинулся к стволу.

Седая проснулась почти одновременно со мной и сразу притянула младшего ближе. Бровь перестал возиться на своей ветке, Шрам встал в развилке, а снизу раздался второй треск, уже настолько громкий, что задвигалась вся родня. Я успел увидеть, как край склона возле одного из корней проваливается и вода мгновенно заполняет образовавшуюся яму.

Дерево начало наклоняться. Первые секунды все происходило достаточно медленно, и несколько подростков успели перебраться ближе к верхней стороне кроны. Потом земля под корнями поехала вниз, соседние ветви натянулись, часть из них сломалась, и ствол резко дернуло. Я вцепился в развилку, прижал корпус к древесине и увидел, как одна мать с малышом скользит по мокрой ветке, успевает схватиться второй рукой и подтягивается обратно.

Следующий рывок оказался сильнее. Несколько корней вывернуло вместе с огромными комьями земли, склон обрушился, а нижняя часть кроны ударила в воду. Меня сорвало с прежнего места, одна рука удержала ветку, ноги несколько раз проскользнули, прежде чем стопа нашла сучок. Я подтянулся выше и только тогда понял, что ствол не лег на дно: его уже медленно разворачивало течением.

Корни удерживали массу земли и кустов, часть ветвей плавала, большая часть кроны оставалась над поверхностью, а вода несла все дерево вдоль затопленного леса. Те, кто остался на берегу, начали подавать контактные крики, и мы отвечали. Первые минуты родня еще двигалась вдоль воды, перебираясь между деревьями, но поток постепенно разгонял нас и уводил туда, где берег исчезал за дождем.

Я всерьез подумал о прыжке, пока рядом не пронесло половину ствола толщиной почти с меня. Его несколько раз затянуло под воду, а потом выбросило далеко ниже, и желание выяснять, насколько хорошо нынешнее тело умеет плавать в паводковой реке, быстро прошло.

Мы продолжали перекликаться с оставшимися еще долго. Голоса становились тише, иногда снова усиливались на изгибах течения, затем один за другим пропали в шуме воды. К ночи отвечать могли уже только те, кого уносило на том же дереве.

Утром на дереве нас осталось пятнадцать: Седая с младшим, Бровь, Шрам, несколько взрослых родственниц, двое подростков и дети разного возраста. Молодой родственницы, которую я видел перед падением, нигде не было, а другая взрослая держала руку у груди и старалась ею не пользоваться.

Первые часы я пытался хоть немного влиять на движение. Человеческий опыт подсказывал, что любой приличный плавучий транспорт должен позволять выбирать направление, однако наш транспорт представлял собой огромное дерево с корнями и комьями земли, а течение совершенно не интересовалось нашими желаниями.

Я выбрал длинную ветку, обломал боковые побеги и спустился ближе к воде. На мелководье удалось упереться концом в дно и немного развернуть крону. Следующая попытка едва не закончилась купанием, потому что глубина резко увеличилась и ветка провалилась. Пришлось снова лезть выше и ждать подходящего участка.

Бровь несколько минут следил за мной, затем нашел собственную длинную ветку. Один из подростков тоже решил попробовать, а Шрам спустился позже, забрал у него ветку и с силой упер ее в дно. Какое-то время мы пытались действовать вместе, однако каждый выбирал момент самостоятельно, поэтому один толкал тогда, когда другой уже переставал. Возле препятствий иногда удавалось отвести плавающий ствол или не дать корням намертво зацепиться за затопленные кусты, но на глубокой воде дерево неизменно шло туда, куда его несла река.

Когда поднялся ветер, я вспомнил о парусе. Сделать настоящий парус без инструментов и ткани я, конечно, не мог, но вокруг хватало больших листьев, гибких ветвей и длинных полос коры. Несколько попыток ушли на крепление, затем получилась широкая поверхность, которая действительно ловила ветер. Один порыв сложил листья, другой вывернул ветку, а после усиления крепления все это потянуло меня в сторону так резко, что пришлось бросить.

Я еще немного возился, прежде чем признал очевидное: даже если удастся сделать более прочный парус, огромный ствол не станет от этого лодкой. У нас не было ни руля, ни надежных креплений, ни возможности нормально разворачивать дерево относительно ветра. В человеческой памяти парус существовал как готовая вещь, а здесь сразу обнаружилось, сколько более простых умений должно появиться прежде, чем от него будет настоящая польза.

От неудачной попытки осталась длинная гибкая полоса коры, и вскоре она пригодилась для совсем другой задачи.

Седая несколько раз спускалась к воде, оставляя младшего выше. Тот каждый раз пытался идти следом и нервничал, пока она не возвращалась. Я сорвал широкий лист, сложил его наподобие конверта и попробовал принести воду наверх. Почти все вытекло по дороге, но несколько глотков сохранились.

Второй лист я свернул глубже, в небольшой пакетик, однако стоило ослабить пальцы, как края начали расходиться. Попытка проколоть их тонкой веткой закончилась большим разрывом, поэтому следующий лист пришлось все время придерживать обеими руками. Воды в таком пакетике помещалось немного, да и нести его можно было только очень осторожно.

Кора оказалась удобнее. На сломанной ветке нашелся большой кусок, уже частично отделенный от древесины. Первый треснул при сгибании, второй выдержал и превратился в грубую чашку, хотя края постоянно расходились. Тогда я взял длинную полосу, оставшуюся от паруса, несколько раз обмотал ею чашку и попытался закрепить конец.

Человеческие узлы с такой корой работали плохо. Полоса была мокрой, неодинаковой по толщине, местами начинала расщепляться. После двух неудачных вариантов я просто пропустил конец под несколько витков и затянул настолько, насколько позволяла прочность.

Чашка текла по сгибам, быстро размокала и выглядела ужасно, но воды в ней хватало на несколько глотков, которые можно было донести до Седой.

Она выпила, забрала чашку и некоторое время рассматривала крепление. Позже я увидел, как она сама сгибает другой кусок коры. Первый оказался слишком жестким, второй подошел. Полосу Седая обмотала примерно так же, как я, зато конец не стала проталкивать глубоко под витки, а прижала маленькой щепкой. Мне способ показался сомнительным, однако вода осталась внутри, обмотка не распустилась, а закрепить ее удалось быстрее, поэтому следующую чашку я уже сделал по примеру Седой.

Через день одна из молодых родственниц мастерила свою чашку, наблюдая в основном за Седой. За бесчисленные прежние жизни я привык к одному направлению обучения: сначала что-то делал я, потом кто-нибудь повторял. Здесь Седая взяла мой способ, упростила его, а я сам стал делать так, как показала она.

После этого я решил проверить, нельзя ли из растительных волокон получить настоящий шнур. Разделял их на тонкие полосы, скручивал, соединял и снова скручивал, довольно быстро получив короткий отрезок, способный выдержать небольшую нагрузку. Когда понадобилось сделать его длиннее, начались проблемы: соединения расползались, натяжение получалось разным, отдельные волокна рвались, а работа отнимала столько времени, что любая естественная длинная полоса пока была удобнее.

В прежних жизнях я мог бы потратить на эту задачу месяцы, но теперь остановился через несколько дней. Я знал, что веревка существует и в принципе доступна, однако между знанием результата и умением каждый раз получать прочный шнур оставалось слишком много мелочей, которые еще предстояло освоить.

К третьим суткам плавания самые удобные плоды закончились. Я начал сдирать рыхлую кору, нашел насекомых, а потом заметил несколько глубоких ходов с личинками. Тонкая жесткая палка решала проблему лучше пальцев, и обращаться с такими палками мне доводилось во множестве прежних жизней. Бровь сначала посмотрел, затем взял другую ветку, обломал мешающие побеги и полез в соседнюю щель. Позже похожую палку сделала одна из молодых родственниц.

Хорошую ветку я после кормления не выбросил. На нашем дереве подходящего материала было не так много, и на следующий день искать его заново не хотелось. Бровь через некоторое время тоже начал оставлять свою палку возле места отдыха, а потом однажды перенес ее на другую часть кроны.

В тот же день я услышал резкий крик и повернулся, когда малыш одной из матерей уже оказался в воде. Она спустилась настолько низко, насколько позволяли ветви, Шрам двинулся следом, а я вытянул длинную палку к маленькой руке, которая несколько раз появилась над поверхностью. Течение развернуло малыша, затянуло под мусор, а затем вынесло гораздо дальше. Через несколько секунд он исчез из виду, и добраться до него мы уже не могли.

Мать еще долго сидела у воды, а на следующий день несколько раз возвращалась к нижним ветвям и смотрела вниз по течению, хотя между этими поисками снова ела вместе с нами.

На четвертые сутки дерево вошло в широкий мелководный разлив, несколько раз зацепилось корнями за дно и наконец заклинило между неподвижными стволами. Я почти до вечера ждал очередного рывка, но уровень воды постепенно снижался. Седая первой перебралась на соседнее дерево, за ней начали переходить остальные, и вскоре все четырнадцать, переживших плавание, снова держались за ветви, которые не двигались вместе с рекой.

Несколько дней мы пытались найти дорогу обратно. Я ориентировался лучше остальных: держал общее направление по Солнцу, ночью проверял его по движению звезд, смотрел на течение и пытался сопоставлять растительность с тем, что помнил до паводка. Все это помогало очень мало. Река разлилась на множество рукавов, которые огибали низины, соединялись, снова расходились и местами вообще переставали быть похожими на русло. За четыре дня нас могло несколько раз развернуть так, что простое движение вверх по ближайшему потоку уводило совсем не туда, а на наши контактные крики никто так и не ответил.

Сама местность при этом не была для меня чужой. Многие растения я знал, сочетание прохладных периодов и дождей соответствовало тому, что уже встречал в этих широтах, а знакомые крупные звери давно не требовали долгого изучения. Тяжелых носорогоподобных лучше было обходить на достаточном расстоянии, к хоботным не стоило лезть возле малышей, а некоторые копытные сами служили удобным предупреждением: если несколько кормящихся внизу голов одновременно поднимались и стадо резко уходило, стоило поискать причину.

Через несколько дней такую причину я увидел между кустами. Невысокий крупный хищник двигался медленно, временами исчезая за растительностью. Точное название мне ничего бы не дало, зато манеру приближаться к деревьям я узнавал. Я подал сигнал наземной угрозы, Седая вместе с младшими ушла выше, Бровь повторил крик, Шрам переместился к более удобной развилке, а остальные быстро последовали за ними. Хищник некоторое время смотрел снизу, но лезть за нами не стал и вскоре скрылся в кустах. Никого не пришлось отдельно учить правильной реакции, поэтому я решил пока не трогать то, что и без меня работало как надо.

Через несколько недель стало ясно, что прежнее место мы не найдем. Мы уже знали несколько новых кормовых участков, безопасные деревья для сна и воду, а продолжать блуждать неизвестно куда ради слабой надежды услышать знакомый голос становилось бессмысленно.

После паводка у нас больше не было старых мест, где мы раскалывали плоды, знакомых плодовых деревьев, привычных маршрутов и знаний о том, где в определенный сезон появится нужная пища. Зато никто не забыл тревожные сигналы, Бровь по-прежнему выбирал подходящие палки, Седая могла снова согнуть кору в чашку и закрепить ее щепкой, а привычные способы устраиваться на ночь не зависели от конкретного дерева. Если старая палка или чашка оставалась далеко позади, рядом почти всегда можно было найти то, из чего сделать новую.

С тревожными сигналами мне почти ничего не пришлось делать и позже. Звуки постепенно менялись, некоторые молодые использовали их немного иначе, но соответствие между опасностью и реакцией сохранялось, поэтому переделывать все под один из собственных старых вариантов я не собирался.

Седая вскоре начала применять полосы коры не только для чашек. Она подтягивала гибкие ветви к удобным развилкам и прихватывала их несколькими витками. Сначала такие крепления быстро ослабевали: кора высыхала, побеги растягивались, отдельные полосы рвались. Постепенно Седая стала лучше выбирать то, что держалось дольше, а другие взрослые родственницы повторяли уже ее движения. Иногда их способы оказывались удобнее моих, и тогда я без всякого упрямства делал так же.