Текст книги "Ещё не люди (СИ)"

Автор книги: Михаил Булыух

Соавторы: Михаил Тут
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 51 страниц)

Глава 9 Альфа

Глава 9. Альфа

Вид: Chororapithecus abyssinicus

Время: около 8 миллионов лет назад, поздний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной Эфиопии, район Чороры

1

В этой жизни мать родила меня вместе с близнецом. Такое случалось и прежде, но крайне редко, и ничего хорошего от подобного начала я обычно не ждал. Близнецы постоянно мешают друг другу есть, а мать далеко не всегда следит, кому уже досталось молоко: более настойчивого детёныша она вполне может покормить дважды, пока второй останется голодным. Выживаемость младенцев и без того была невысокой, а при такой конкуренции становилась совсем скверной, поэтому я заранее приготовился к очередной ранней смерти, которая после миллионов лет и множества прожитых младенчеств давно перестала казаться чем-то из ряда вон выходящим.

На этот раз первым кандидатом на выбывание оказался именно я. Брат родился немного крупнее и уже через несколько недель крепче держался за материнскую шерсть, быстрее добирался до груди и заметно настойчивее отталкивал меня, если мы оба хотели одного и того же. Мать, к счастью, оказалась внимательнее многих самок, с которыми мне приходилось иметь дело в прошлых жизнях: если один из нас слишком долго занимал удобное место, она иногда сама перекладывала его и подпускала второго. Благодаря этому голодать всерьёз не приходилось, хотя брат всё равно рос быстрее.

Первые месяцы весь доступный мир почти не выходил за пределы материнского тела. Пока она кормилась на земле, мы висели на животе или устраивались рядом; когда поднималась по наклонному стволу, приходилось крепче хвататься и терпеть брата, который регулярно умудрялся поставить стопу мне на бок или устроиться поверх руки. Сначала каждое резкое движение матери заставляло сознательно проверять хват, но очень скоро пальцы и стопы начали справляться сами, а я опять убедился в том, что управление новым телом лучше всего осваивается не размышлениями, а тысячами повторений.

С эмоциями всё происходило точно так же. Я мог сколько угодно понимать, что мать отошла всего на несколько шагов и никуда не исчезла, однако маленькое тело начинало беспокоиться раньше, чем разум успевал вмешаться. При резком крике руки сами находили шерсть, при голоде все накопленные знания временно уступали место поиску молока, а после долгого отсутствия матери облегчение появлялось независимо от того, насколько нелепой казалась такая зависимость существу с памятью о миллионах лет.

Брат относился к ограничениям детства гораздо проще. Он раньше начал отползать от матери, первым полез на соседние ветви и вообще вёл себя так, словно его главной обязанностью было проверять на собственном теле всё, до чего можно добраться. Когда одна тонкая ветка впервые согнулась сильнее ожидаемого и сбросила его с небольшой высоты, брат несколько мгновений сидел на земле с ошеломлённой мордой, потом закричал и бросился к спустившейся матери. Через некоторое время он снова полез почти туда же, а мне оставалось признать, что осторожность в нашем возрасте была далеко не обязательным условием обучения.

Я сперва держался ближе к матери, поскольку слишком хорошо помнил, чем заканчивается значительная часть детских экспериментов, однако долго наблюдать со стороны не получилось. Другие детёныши носились вокруг, брат постоянно втягивал меня в возню, а тело требовало движения независимо от того, насколько взрослым я себя считал. Постепенно я тоже начал уходить дальше, лазать по низким ветвям и бороться со сверстниками, причём через несколько месяцев уже не приходилось заранее думать, куда поставить каждую конечность: руки сами подбирали хват, стопы находили опору, а корпус переносил вес именно так, как требовала нынешняя анатомия.

С братом мы дрались чаще всего и почти никогда всерьёз. Он был сильнее, зато я раньше научился ждать удобного момента, поэтому итог наших столкновений зависел не только от массы. Иногда он первым добирался до плода и отталкивал меня, а я через минуту выхватывал остаток, когда брат отвлекался; иногда после короткой борьбы один оказывался сверху, второй кусал его за плечо, и через несколько мгновений мы уже вместе лезли к другой ветке, совершенно забыв причину ссоры.

Привязанность возникла незаметно. Если брат исчезал среди листвы, я начинал искать знакомое движение; если задерживался возле матери, возвращался посмотреть, что происходит. Он раздражал меня каждый день, отбирал еду, мешал спать и при этом настолько прочно вошёл в нынешнюю жизнь, что представить её без второго детёныша рядом было трудно.

Поэтому день, когда его не стало, запомнился лучше большей части детства.

Группа кормилась возле старого русла, где после дождей ещё оставалась вода. Вдоль влажного участка густо росли кусты и невысокие деревья, взрослые разошлись по ближайшим кормовым местам, а молодняк пользовался множеством низких ветвей, на которых можно было играть почти не рискуя сильно разбиться при падении.

Брат забрался между толстыми корнями дальше остальных. Я собирался последовать за ним, но заметил среди листвы длинный тёмный предмет и сперва решил, что вижу ещё один корень. Ошибка продержалась несколько секунд: потом тёмная поверхность медленно изменила положение, листья рядом с ней сдвинулись, и я различил толстое тело змеи.

Брат находился совсем близко.

Я подал тревогу и одновременно показал направление, стараясь заставить его отступить, однако наши сигналы позволяли сообщить лишь самое общее: опасность находится там, куда я смотрю. Объяснить, что именно лежит среди корней и почему нельзя сейчас поворачиваться ко мне, было невозможно.

Брат услышал крик и посмотрел в мою сторону именно тогда, когда змея бросилась.

Челюсти сомкнулись поперёк его туловища, он закричал и обеими руками вцепился в корни. Мать сорвалась с места раньше, чем я успел спуститься, ухватила его за руку и потянула к себе, но вокруг маленького тела уже ложился первый виток. Я приблизился настолько, насколько позволяли размеры, однако помочь не мог: мать тянула брата наружу, змея уходила глубже в заросли, а её толстое тело постепенно затягивалось вокруг добычи.

Тогда появился Большой.

Ведущего взрослого самца я видел с рождения, но до этого воспринимал в основном как особенно массивную часть группы. Рядом с самками он выглядел огромным, редко кому уступал дорогу и почти не нуждался в постоянных угрозах, потому что окружающие прекрасно замечали разницу в размерах без дополнительных объяснений.

Сейчас Большой врезался в кусты, обеими руками ухватил змею за середину тела и рванул наружу. Часть хищника выскользнула между корнями, виток вокруг брата ослаб, мать снова потянула его на себя, и на несколько мгновений показалось, что добычу удастся отбить.

Змея резко развернула голову к Большому. Он отдёрнул руку от укуса и потерял хват, а хищник сразу воспользовался освободившимся пространством: передняя часть тела ушла глубже, брат выскользнул из материнских пальцев, и вместе с ним исчезли последние сантиметры, за которые ещё можно было бороться.

Мать полезла следом, однако в тесных зарослях даже Большой уже не мог нормально схватить змею. Ветки мешали использовать силу, голова хищника несколько раз появлялась среди листьев и заставляла взрослых отступать от укуса, а крики брата постепенно становились слабее, пока наконец не прекратились.

После этого мать ещё долго оставалась возле зарослей, раздвигала листья, принюхивалась и подавала знакомый зов, которым прежде возвращала нас, когда мы отходили слишком далеко. Группа постепенно двинулась дальше, однако она последовала за остальными лишь после того, как несколько взрослых самок уже скрылись между деревьями.

На следующий день мать снова привела меня к руслу и долго искала там, где исчез брат. Потом возвращалась ещё несколько раз, а ночами прижимала меня к себе так плотно, что приходилось менять положение, чтобы нормально дышать. Через несколько недель обычная жизнь всё-таки вернулась, молока теперь хватало только мне, рост ускорился, но пустое место рядом ещё долго напоминало о детёныше, который должен был взрослеть вместе со мной.

Я начал быстро наверстывать прежнее отставание, хотя полностью крупным так и не стал. Впрочем, тогда это волновало мало: важнее было то, что очередное младенчество, которое я заранее почти списал, неожиданно продолжалось.

2

По мере взросления становилось всё яснее, что Большой был не просто самым тяжёлым взрослым самцом, а центром довольно необычного для меня устройства группы.

Он не командовал каждым движением окружающих и большую часть дня вообще ничем не напоминал человеческого начальника. Самки сами выбирали кормовые места, расходились по нескольким деревьям, конфликтовали между собой и без всякого разрешения возвращались туда, где оставалась хорошая пища. Большой кормился вместе со всеми, отдыхал, перебирал шерсть и терпел молодняк рядом до тех пор, пока кто-нибудь не начинал слишком настойчиво претендовать на его еду.

Настоящее значение его положения проявлялось, когда рядом появлялся взрослый чужак.

Однажды крупный самец несколько часов следовал параллельно группе, постепенно сокращая расстояние до самок. Большой долго не реагировал, но, когда чужой подошёл слишком близко к Рваному Уху и её детёнышу, поднялся и направился навстречу. Самцы несколько раз продемонстрировали размеры, показали зубы, дёрнули растительность и сблизились настолько, что до драки оставалось совсем немного, однако чужак в конце концов отступил.

В другой раз соперник оказался упрямее, и тогда я впервые с близкого расстояния увидел серьёзное столкновение двух взрослых самцов. Никакой аккуратной последовательности ударов там не было: они хватали друг друга, кусали, старались навалиться массой и одновременно не позволить сделать то же самое противнику. Большой получил рану на плече, но постепенно его преимущество стало решающим. Он сумел вытеснить чужака, преследовал его ещё некоторое время и вернулся только после того, как соперник окончательно ушёл.

Меня больше всего заинтересовало поведение самок. Пока шла драка, они держались в стороне, а после возвращения Большого продолжили кормиться рядом с ним, словно главное заключалось не в самом поединке, а в том, кто после него останется достаточно сильным и надёжным, чтобы группа продолжила держаться возле него.

За миллионы лет мне попадались самые разные общества приматов. Где-то несколько взрослых самцов жили рядом годами, где-то молодые уходили, где-то самки перемещались между группами, а иногда структура менялась быстрее, чем я успевал придумать удобное название. Здесь рисунок становился всё отчётливее: несколько взрослых самок с детёнышами концентрировались вокруг одного особенно крупного самца, тогда как зрелые конкуренты большую часть времени оставались снаружи.

Одновременно всё сильнее проявлялось различие между полами. Самцы становились заметно массивнее самок, а наиболее крупные взрослые выглядели настолько мощно, что это бросалось в глаза даже мне, прожившему огромное количество жизней среди человекообразных. Собственное тело тоже росло, я уже значительно превосходил мать и большинство взрослых самок, однако рядом с Большим оставался сравнительно небольшим.

Близнецовое начало наверняка ухудшило положение в первые месяцы, но объяснять им всё было бы слишком удобно. После смерти брата еды хватало, тяжёлых болезней не случилось, и к зрелости стало очевидно, что мне просто досталось тело самца, которому не полагалось стать самым крупным в округе.

Зато само тело становилось всё интереснее. Жёсткая растительность не доставляла особых проблем, мощные коренные зубы и челюсти позволяли долго перерабатывать волокнистую пищу, а взрослые большую часть времени совершенно спокойно кормились тем, что когда-то показалось бы мне слишком грубым. В сочетании с сильным диморфизмом и устройством группы всё это постепенно напоминало знакомое направление.

Я не мог знать точное название собственного вида и уже давно не пытался угадывать палеонтологию по школьной памяти, глядя изнутри чужой морды. Но точность до вида здесь и не требовалась: чем старше я становился, тем вероятнее казалось, что нынешние родственники находятся где-то возле линии будущих горилл.

Если так, к человеческой ветви они уже не относились, а значит, тратить годы на попытки ускорить их развитие особого смысла не было.

3

Я не впервые решал не превращать очередную жизнь в работу на далёкое будущее. За прошедшие эпохи такие случаи происходили не раз: иногда тело принадлежало явно боковой ветви, иногда условия не давали подходящей задачи, а временами сородичи прекрасно справлялись сами, и вмешательство требовалось главным образом моему самолюбию.

Много раз я таскал камни, менял ночёвки, возился с палками, поддерживал огонь, пробовал переносить растения и годами ждал, пока очередной полезный приём начнут повторять без меня. Что-то сохранялось, что-то исчезало вместе с несколькими взрослыми, а некоторые идеи независимо возникали в других группах, где я никогда не рождался. Мир довольно быстро отучил меня считать каждую жизнь обязательной ступенькой прогресса.

Нынешним родственникам мои сельскохозяйственные опыты были особенно не нужны. Еды вокруг хватало, после истощения одного участка можно было перейти к следующему, и тратить месяцы на растения, которые прекрасно росли сами, не имело никакого практического смысла. Сигналы и жесты тоже уже позволяли решать основные задачи группы, а если кому-нибудь нравилось повторять мои приёмы с камнями или палками, я не препятствовал, но специально превращать это в обучение не собирался.

Вместо далёкого будущего меня всё сильнее интересовала Косая.

Мы выросли рядом, и имя я дал ей ещё подростком из-за немного расходившегося направления глаз, хотя двигалась она совершенно нормально и замечала происходящее ничуть не хуже остальных. До зрелости Косая оставалась просто знакомой самкой, с которой можно было играть, заниматься грумингом или кормиться рядом, однако постепенно нынешнее тело изменило отношение задолго до того, как я решил обдумать его сознательно.

Поначалу мы просто чаще оказывались рядом. Потом груминг стал дольше, прикосновения перестали быть совершенно нейтральными, а однажды организм отреагировал настолько недвусмысленно, что делать вид, будто я интересуюсь исключительно социальным устройством ранних горилл, стало трудно.

Большой заметил перемену почти одновременно со мной. Пока я оставался подростком, моё присутствие возле самок его почти не беспокоило, но взрослого молодого самца он уже воспринимал иначе. Стоило задержаться возле Косой слишком долго, как Большой начинал наблюдать; однажды одного его приближения хватило, чтобы я отступил прежде, чем дело дошло до открытой угрозы.

Несколько недель я уступал, потому что прекрасно видел разницу между нами. Потом постоянная необходимость отходить начала раздражать сильнее страха получить по голове.

В следующий раз Косая сидела рядом со мной и перебирала шерсть на плече, когда Большой поднялся и направился к нам. Его намерение читалось без всяких дополнительных сигналов, однако я решил не уходить.

Разум быстро подобрал несколько преимуществ: я легче, быстрее поворачиваюсь, лучше понимаю, чего хочет противник, могу заранее выбирать положение. Всё это выглядело убедительно до первого контакта.

Большой ударил в плечо и сразу развернул меня боком. Я попытался ухватить его за предплечье, уйти к краю и не позволить навалиться всей массой, но он просто дёрнул меня обратно и прижал корпусом. Несколько секунд ушло на то, чтобы вообще освободиться, после чего я получил укус возле руки и тяжёлый толчок в грудь.

Продолжение могло закончиться только серьёзной травмой, поэтому я отступил. Большой прошёл следом несколько шагов, убедился, что я не возвращаюсь, и спокойно направился к самкам, а Косая осталась возле него.

Несколько дней пришлось беречь плечо и ждать, пока заживёт укус. За это время я окончательно признал то, что и до драки было очевидно: миллионы лет опыта не добавили нынешнему телу ни килограмма, а при равных условиях Большой будет побеждать меня столько раз, сколько я захочу проверить.

Следующую попытку следовало начинать уже после того, как условия перестанут быть равными.

4

После первой драки стало ясно, что одной ловкостью разницу в силе не перекрыть, поэтому я начал заранее готовить себе преимущество. Таскать один тяжёлый камень за группой весь день было бессмысленно: с занятыми руками хуже передвигаться, на деревья с такой ношей почти не полезешь, а при любом сложном переходе её всё равно приходится бросать.

Гораздо удобнее оказалось подобрать несколько подходящих ударников и оставить там, где мы бывали регулярно. Один лежал возле старого русла, другой я спрятал среди обломков у скального выхода, ещё несколько оставил возле привычных мест отдыха и переходов. Иногда молодняк находил их и откатывал в сторону, поэтому тайники приходилось время от времени проверять, зато теперь подходящий камень почти всегда находился неподалёку именно там, где мог пригодиться.

Большой не видел в этом ничего опасного. За годы он много раз наблюдал, как я пользуюсь камнями и палками, поэтому один лишний обломок возле привычной тропы едва ли мог его заинтересовать.

Мне требовалось положение, при котором собственная масса противника станет недостатком.

Такое место существовало на невысоком скальном выходе, через который группа регулярно сокращала дорогу между двумя кормовыми участками. На самом крутом месте взрослому приходилось цепляться руками за верхний край, ставить стопу на небольшой выступ и несколько мгновений удерживать значительную часть веса пальцами. Обойти склон можно было сбоку, но путь получался длиннее, поэтому большинство выбирало прямой подъём.

Один из подходящих камней я заранее оставил у основания именно здесь.

Возможность появилась только через несколько дней. Иногда Большой шёл обходом, иногда я оказывался далеко, а дважды рядом находилось слишком много самок, и приближаться с камнем незаметно не имело смысла. Наконец ведущий самец полез наверх впереди меня, поставил стопу на выступ, ухватился обеими руками за край и начал подтягивать тяжёлый корпус.

Я находился ниже, а ударник лежал среди обломков почти у самой руки.

На несколько секунд вернулась память о брате. Когда змея утащила его между корнями, именно Большой полез туда первым; позже он не раз защищал группу от чужаков и хищников. Он не был злодеем, не преследовал меня без причины и вообще делал ровно то, что должен был делать успешный взрослый самец.

Он просто не собирался отдавать мне Косую и остальных самок.

Я поднял камень и ударил по пальцам правой руки.

Большой закричал, сорвал кисть с края и качнулся, однако левая удержала вес, а стопа успела нащупать выступ. Он начал поворачивать голову ко мне, и стало ясно, что второго шанса может не быть. Я сразу ударил ещё раз, теперь по левой кисти; камень попал хуже, но хват всё равно сорвался.

Тяжёлое тело пошло вниз, ударилось боком о склон и прокатилось несколько метров по камням, прежде чем остановилось возле нижнего выступа. Я отступил, оставив ударник среди обычных обломков, и стал ждать, потому что настоящий результат затеи зависел теперь от того, сможет ли Большой вообще подняться.

Самки наверху возбуждённо кричали, молодняк перемещался вдоль края, а упавший долго лежал почти неподвижно. Если он сломал позвоночник или получил серьёзную внутреннюю травму, весь расчёт терял смысл и вместо ослабленного соперника я получал мёртвого защитника группы.

Через некоторое время Большой всё-таки сел, затем осторожно поднялся. Правую руку он держал иначе, несколько пальцев были разбиты, а первая попытка опереться кистью закончилась тем, что он сразу перенёс вес на другую сторону.

На следующий день рука распухла ещё сильнее. Большой по-прежнему кормился и двигался вместе с группой, но при любом переходе старался не нагружать повреждённую кисть. Я подождал ещё два дня, убедился, что быстро она не восстановится, и снова подошёл к Косой так, чтобы он наверняка заметил.

Теперь я хотел драки.

5

Большой поднялся медленнее обычного и несколько мгновений просто смотрел на меня. В прошлый раз такого предупреждения хватило бы, чтобы я уступил, однако теперь сам двинулся навстречу, стараясь сразу держаться со стороны повреждённой руки.

Он всё равно бросился первым.

Здоровая кисть работала прекрасно: первый удар прошёл рядом с головой, второй задел плечо, а затем Большой сумел ухватить меня и потянуть к себе. Я упёрся ногами и начал выкручиваться в сторону травмы, заставляя его либо отпустить, либо подключать больную руку. Когда повреждённые пальцы всё-таки попытались схватить меня, Большой сразу ослабил хват, и я успел выскользнуть.

После этого я перестал пытаться бороться с его массой напрямую. При каждом сближении уходил к больной стороне, вынуждал разворачиваться, отступал, если здоровая рука занимала удобное положение, и возвращался до того, как противник успевал нормально перестроиться.

На деле это работало значительно хуже, чем в воображении. Даже травмированный Большой оставался гораздо сильнее, дважды едва не прижал меня к земле, разбил губу и так ударил в грудь, что некоторое время стало трудно дышать. Но всякий раз, когда для захвата или опоры требовалась правая кисть, движение ломалось. Он невольно берег руку, переносил вес иначе, запаздывал на поворотах, и именно эти короткие ошибки постепенно начали складываться в преимущество.

Мы несколько раз расходились, тяжело дыша, а затем снова сближались. С каждым новым рывком Большой двигался чуть медленнее, тогда как мне, несмотря на собственную усталость, не приходилось таскать лишнюю массу и терпеть боль при каждом неудачном упоре.

После очередного столкновения он впервые сам увеличил расстояние, и я сразу двинулся следом. Большой остановился, показал угрозу и ещё вполне мог напасть, но теперь отступал уже он, а мне достаточно было продолжать приближение и не дать восстановить прежнюю уверенность. Когда расстояние сократилось ещё на шаг, Большой развернулся и ушёл дальше.

Преследовать его до полного изнеможения не имело смысла. Настоящий вопрос решался возле самок, поэтому я вернулся к группе и остался там, где прежде обычно находился Большой.

Вечером бывший ведущий попытался занять привычное место. Косая отошла от него и села ближе ко мне, Рваное Ухо увела детёныша в сторону, ещё две самки остались возле кормового дерева, хотя раньше почти наверняка двинулись бы следом за Большим. На следующий день произошло то же самое, а когда он слишком настойчиво приблизился к Косой, она сама ответила угрозой и снова ушла ко мне.

Никакого общего нападения не было. Никто не устраивал формального изгнания и не принимал коллективного решения. Самки просто перестали выбирать его общество, и для бывшего ведущего это оказалось важнее проигранной драки.

Через несколько дней Большой держался уже только на периферии, а затем отстал окончательно.

Я долго смотрел ему вслед, пока крупная фигура не скрылась между деревьями. Всё детство он был частью моей безопасности, пытался отбить брата у змеи и много раз становился между группой и угрозой, однако благодарность за прошлое не могла заставить меня вернуть ему положение, которое самки уже отдали другому.

Косая в тот вечер устроилась рядом, и в ближайшие годы жалеть о победе мне почти не приходилось.

6

Положение ведущего самца оказалось приятнее, чем борьба за него, хотя довольно скоро выяснилось, что человеческое слово «гарем» описывает происходящее лишь отчасти.

Доступ к самкам действительно изменился радикально. Периферийные взрослые редко подходили достаточно близко, чтобы требовалась настоящая драка, большинство ограничивалось демонстрациями и уходило, а вокруг постепенно появлялось всё больше детёнышей, среди которых значительная часть почти наверняка была моей.

Однако сами самки совершенно не собирались становиться собственностью нового победителя.

Старая лучше всех помнила кормовые участки и регулярно начинала движение сама. Если выбранное место обещало хорошую еду, за ней уходила половина группы, и мне оставалось либо присоединиться, либо некоторое время сидеть в одиночестве и изображать великого вожака без последователей.

Толстая относилась к моему авторитету ещё проще. Однажды я уже начал уводить группу от почти объеденного дерева, но возле неё оставалось несколько доступных ветвей. Толстая спокойно продолжила кормиться, с ней задержались две молодые самки, а в итоге ждать пришлось мне.

Косая тоже не изменила характер после того, как я стал главным. Она могла несколько часов кормиться отдельно, сама выбирала место для отдыха, а после рождения первого детёныша некоторое время вообще не подпускала меня близко, если не хотела контакта. Поначалу это раздражало, потом пришлось вспомнить, что именно добровольное присутствие самок когда-то сделало Большого ведущим, а затем лишило его положения.

Постепенно я перестал воспринимать группу как владение. Самки оставались рядом не потому, что принадлежали мне, а потому, что пока предпочитали мою защиту, общество и место внутри группы. Этого оказалось вполне достаточно для всех преимуществ, ради которых я вообще полез в драку.

У Косой появился детёныш, затем родили другие. Точное отцовство без генетической экспертизы оставалось вопросом веры, но большую часть спариваний я контролировал достаточно хорошо, чтобы считать значительную долю молодняка своим потомством.

Отстранённо относиться к ним не получалось. Я прекрасно понимал, что нынешняя группа через миллионы лет исчезнет, её потомки могут раствориться среди других популяций или вообще не оставить современной ветви, однако стоило малышу Косой неудачно потерять хват и испуганно заверещать, как я уже оказывался рядом раньше, чем успевал вспомнить всю эту эволюционную перспективу.

Настоящее снова оказывалось важнее далёкого будущего.

Прогрессорством я почти не занимался. Камнями пользовался, если требовалось разбить что-нибудь твёрдое, палкой мог достать пищу из щели или держать расстояние от неприятного животного, но специально обучать родню больше не пытался. Если молодой смотрел и повторял действие, меня это устраивало; если через минуту бросал предмет и возвращался к обычной еде, тоже ничего страшного не происходило.

Подобные спокойные периоды случались и раньше, поэтому никакого особого открытия в жизни ради себя я не видел. Просто нынешняя боковая ветвь не требовала от меня постоянной работы, еда была доступна, положение оказалось отличным, а самки – достаточно привлекательными, чтобы не искать дополнительного смысла там, где и без него всё складывалось удачно.

Так прошло несколько лет, пока земля не начала дрожать.

7

Первый слабый толчок случился ночью и закончился прежде, чем группа успела по-настоящему испугаться. Ветки качнулись без ветра, несколько детёнышей проснулись и прижались к матерям, после чего всё успокоилось настолько быстро, что вскоре большинство снова заснуло.

За прошлые жизни землетрясения встречались достаточно часто, особенно в Восточной Африке, чтобы не считать каждое началом катастрофы. Иногда после них происходили обвалы, иногда несколько дней повторялись слабые толчки, но чаще мир просто продолжал существовать как прежде.

Через несколько дней земля дрогнула снова, уже заметнее. Потом издалека пришёл низкий гул, происхождение которого определить не получилось. Я начал внимательнее следить за окружающим, однако уводить группу из хорошего места по двум толчкам не собирался.

Серьёзнее насторожила вода. В одном из привычных мест она стала мутнее без дождя и приобрела непривычный запах. Самки пили спокойно, поэтому немедленной опасности, вероятно, не было, однако вскоре ветер принёс ещё один запах, слишком похожий на сернистый, чтобы полностью игнорировать совпадение.

Окончательно задуматься заставил тонкий серый налёт на листьях. Я растёр его пальцами и несколько минут смотрел в сторону возвышенностей, вспоминая похожие события из прошлых жизней и человеческие знания о вулканах.

Пепла было немного. Малый выброс вполне мог закончиться этим же утром, а землетрясения – прекратиться на годы. Никакой способности предсказывать извержения у меня не появилось, зато можно было оценить последствия ошибки.

Если мы уйдём зря, потеряем несколько дней и хорошие кормовые места. Если останемся и опасения подтвердятся, цена окажется куда выше.

На следующее утро я повёл группу прочь.

Первое время самки двигались следом без особых возражений, затем Старая свернула к знакомому руслу, а за ней сразу потянулись ещё несколько особей. Пришлось возвращаться, обходить их и показывать другое направление.

Старая прекрасно понимала, чего я хочу, и столь же ясно давала понять, что не согласна. Она попыталась обойти меня, потом раздражённо толкнула рукой, а когда я снова перекрыл путь, некоторое время стояла рядом, оценивая, насколько далеко готов зайти внезапно упрямившийся ведущий.

В конце концов она уступила, однако к тому времени часть группы уже остановилась, молодняк разошёлся по кустам, а Толстая нашла корм и потеряла всякий интерес к дальнейшему путешествию. За первый день мы прошли значительно меньше, чем хотелось.

Второй оказался ещё хуже. Знакомые участки оставались позади, новую пищу приходилось искать, самки с детёнышами быстрее уставали, а никаких новых признаков активности не появлялось. Земля не дрожала, неприятный запах исчез, небо оставалось чистым, поэтому к третьим суткам сомнения начали мучить уже меня.

Вполне возможно, что вся опасность закончилась небольшим выбросом, а я гнал группу от привычной воды и еды только потому, что слишком хорошо помнил, чем иногда заканчиваются вулканические предупреждения.

Старая всё чаще пыталась повернуть назад, Косая задерживалась и смотрела в сторону прежней территории, а я уже почти готов был признать перестраховку чрезмерной, когда утром земля резко дёрнулась под ногами.

Первый сильный толчок оказался коротким, второй пришёл почти сразу. Деревья заметно закачались, с ближнего склона посыпались камни, молодые бросились к взрослым, самки прижали детёнышей и перестали интересоваться возвращением домой.

После толчков на несколько мгновений стало тихо, а затем с той стороны, откуда раньше приносило пепел, пришёл далёкий продолжительный грохот. Я поднялся на более открытый участок склона и увидел над горизонтом тёмный столб, который быстро рос и постепенно расширялся в верхней части.

Теперь спорить с маршрутом никто не пытался.