Текст книги "Травля (СИ)"

Автор книги: Марина Сербинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 53 страниц)

– Что еще он тебе передаст вместе с этой силой?

– Вот заладила! Что еще может быть? Просто силу – и все.

– Нет, не все, Патрик. Не все!

– Ты откуда знаешь?

– Знаю! Сила – это не все. Он не говорит тебе главное, как ты не понимаешь? Сила – это не то, что на него давит и вынуждает поскорее избавиться.

– Поскорее? Мам, ему сто пятьдесят лет – не так уж и «поскорее»!

– Не спорь со мной, Рик! Хотя бы сейчас не спорь и послушай! Не соглашайся, пока все не узнаешь! Все! Не верь ему, он что-то скрывает, обманывает! Зачем тебе вообще забирать у него то, от чего он сам хочет избавиться? Ни к чему тебе это! Не надо, сынок, умоляю! Не делай этого! Откажись. Разузнай побольше и пошли к черту этого Луи, пусть вытащит себе другого проклятого и на него спихнет свое бремя!

– Мам, ты опять впадаешь в панику. Спокойно. Я не дурак. Пока я все не узнаю, я ни на что не соглашусь. Я клянусь тебе. Не волнуйся. Мы все разузнаем, а потом решим, вместе, хорошо? Мы же команда. Я и ты.

– Хорошо. Спасибо, сынок. Мы же сможем общаться… и после. Когда я уже буду в этом тумане. Ты будешь приходить ко мне, звать меня… Ведь будешь?

– Нет, мам, потому что ни в какой туман я тебя не отпущу. Ты нужна мне здесь. Ты будешь жить. Я тебя ему не отдам. Я спасу тебя.

– А еще говоришь, что это я бунтую! – Кэрол засмеялась от радости, но в смехе ее была и горечь. – Смирись, сынок. Меня уже не спасти. Тебе придется вести эту войну без меня, прости. Я ее уже проиграла.

– Ничего подобного! Я – Болли Бранд, я сильнее всех проклятых, когда либо появлявшихся в этом мире, а когда Луи передаст мне силу, стану еще могущественнее!

– Ты еще не знаешь, с чем имеешь дело, Патрик. И что есть этот Болли Бранд. Что есть в нем.

– Ну так узнаю.

– Дремлющее зло… – вспомнила Кэрол слова провидицы. – Так говорила мне Габриэла. Что-то ужасное… темное… невероятно сильное.

– Ладно, мам, разберемся, не накручивай себя, как ты любишь.

Но она не накручивала. Наоборот, она начинала все больше понимать. Вот откуда в ее сыне такие невероятные способности, такая сила, намного – даже не известно насколько – превосходящие ее. Он не просто проклятый. Он тот, кого нельзя выпускать в этот мир, но тем не менее, выпущенный. В ее мальчике нечто, которое веками находилось в этом странном проклятом месте. Возможно, в нем не просто чья-то душа, которая давно уже растворилась в этом черном тумане, в этом неведомом зле, а уже само это зло, эта сила, это нечто, вырванное оттуда в этот мир.

Когда Кэрол узнала обо всем этом, она стала терять душевное самообладание. То, что ее сын и есть тот самый проклятый, которого вытащил Луи, напугало ее гораздо больше, чем все остальное, даже предстоящая казнь. Ее мужество пошатнулось и готово было совсем ее оставить, отдав на растерзание ужасу и отчаянию.

Она пыталась расспросить проклятых в тумане, но они ничего не могли рассказать об Болли Бранде. Все, с кем она говорила, утверждали, что он находился уже здесь, когда они сюда попали. Он был из «древних» – так проклятые называли тех, кто жил и попал сюда очень давно. Насколько давно знали только они сами. А может, даже они уже и не помнили. Ни с кем из Древних Кэрол поговорить не удалось, они не приходили на ее призыв. Ее дар был над ними не властен, так ей объяснили проклятые, не мог подчинить их волю, потому что в них было достаточно сил для того, чтобы воспротивиться. Древние не были пленниками черного тумана, этой силы, они были уже частью его самого. Так случалось со всеми проклятыми, которые находились здесь достаточно долго. И это только подтвердило опасения Кэрол. Она оказалась права в своих догадках. Это повергло ее еще в больший шок и уныние.

Габриэла ее предупреждала. Говорила – умри, чтобы не узнать.

«Кого ты породила, несчастная?!». «Убей его!». Она помнила каждое слово Габриэлы, смысл которых начала осознавать только теперь. Что же, избежать смерти ей не удалось, она все-таки умрет и не узнает, что будет с ее мальчиком дальше. При жизни не узнает. Но что с ней будет, когда она попадет в черный туман? Будет ли ее еще интересовать своя земная окончившаяся жизнь и те, кто в ней остался? А если нет? Если, попав туда, она оставит своего мальчика, станет такой же равнодушной и безразличной… такой же «неживой», утратившей все человеческое субстанцией, нечто, являющимся в своем прижизненном облике, потерявшей всякую связь с миром живых? Ведь проклятые, с которыми она общалась, были именно такими. Пустыми. Жертвы тумана – нет. Они были другие, больше походили на живых, хоть таковыми и не были. С ними можно было общаться, как с тем, кем они были при жизни. Они сохраняли привычки и повадки, все из своей жизни. Может быть, со временем, они тоже все это утрачивали, и становились похожими на проклятых. А потом просто сливались с этим туманом, становясь ее частью, как Древние. Может, этот туман – это и есть миллионы этих душ, которые, растворяясь, поглощали другие души? Не туман, не облако, не тьма или что-то еще, а просто проклятые души, застрявшие в каком-то пространстве между мирами? Может, в этом проклятие – попадать с эту пустоту, образовавшуюся между мирами, после смерти, в вечный плен, и затаскивать сюда других? Но зачем? Ладно, если ее род прокляли, и они были обречены на это, но для чего сюда затаскивать других?

Так Кэрол и ломала себе голову, пытаясь найти ответы на мучающие ее вопросы, на какие-то находила, но на самые главные и основные – нет. Может быть, она найдет их после смерти, когда попадет туда, но вдруг тогда будет уже поздно?

Более-менее восстановившись, не до конца, Кэрол пошла за Кевином. Ждать полного исцеления она не могла, слишком мало времени у нее оставалось. Луи и Парик снова появились, чтобы попытаться ее остановить, но на это раз Кэрол даже не успела взять Кевина за руку.

Она проснулась оттого, что кто-то стал лить воду прямо ей на лицо.

Вода попала в нос и рот, Кэрол захлебнулась и подскочила, не понимая, что происходит. Кашляя, она вскинула голову и увидела, как выскакивает из ее камеры Торес и, захлопнув дверь, торопливо запирает, зажав под мышкой пластиковую бутылку. Встретившись с Кэрол взглядами, она отскочила назад от решеток на безопасное расстояние.

– Прости! Но я не позволю тебе больше это делать!

– Ты-ы-ы, – хрипло протянула Кэрол, впадая в ярость и исступление, и вскочила, бросаясь к решеткам.

Но Торес была вне ее досягаемости.

– Я не знаю, что ты делаешь и зачем, но больше ты этого делать не будешь, потому что это слишком сильно тебе вредит. Я не позволю тебе себя уничтожать. Так что заканчивай с этим. Я серьезно.

Протянув руки между прутьями, Кэрол в бешенстве закричала, пытаясь до нее дотянуться.

Встретившись с ее кроваво-красными глазами, Торес невольно попятилась, хоть и была вне досягаемости заключенной. Пытаясь сохранять хладнокровие, она развернулась и неторопливо ушла, не обращая внимание на вопли и рычание обезумевшей женщины.

Позже, когда Торес принесла заключенной ужин, та даже не встала, сердито отвернувшись к стене.

Торес постояла, изучая ее долгим взглядом, потом тихо сказала:

– Не обижайся. Пожалуйста.

Кэрол медленно повернулась и остановила на ней печальный взгляд уже вернувшихся в свое нормально состояние глаз.

– Почему ты это делаешь? – хрипло спросила она. – Зачем?

– Но это же… ужасно! – Торес невольно содрогнулась. – Зачем ты это делаешь с собой? Как ты можешь выносить… это?

– Могу. И это не твое дело, понимаешь? Ты не имеешь право в это вмешиваться.

– Прости, но… имею. Это право дал мне твой муж.

Кэрол взвилась, подскочив, как змея, в которую швырнули палку.

– Муж?! У него тем более нет никаких прав в это лезть!

– Я не спорю. Я не в курсе ваших отношений. Но он сам так не считает. И он велел мне не позволять тебе себе вредить.

– Надо же, какая забота перед смертью! Это для того, чтобы на казни я была целехонькая и здоровая? Скажи ему, пусть катится ко всем чертям! Даже умереть спокойно не дает!

– Не дает, но разве это плохо? Плохо, если бы ему было все равно, и он дал тебе умереть! Чем ты недовольна – тем, что твой муж тебя любит? Заботится?

– Заботится? Да уж, позаботился, очень даже позаботился… отправляя меня за решетку. А ты в курсе, что это он сдал меня полиции, когда я попросила его о помощи, доверилась? – Кэрол горько усмехнулась, увидев, как опешила Торес от ее слов.

– Не может этого быть! Он любит тебя… это же видно! – не поверила та. – Он специально меня сюда перевел, чтобы я о тебе заботилась.

– Переломил хребет, а теперь решил проявить заботу о своей издыхающей жертве… Как трогательно! Только нелепо и бессмысленно. Даже смешно. Толку зализывать раны, если шея сломана?..

Устало опустившись обратно на койку, она подавленно согнулась, уставившись неподвижным взглядом в пол.

– Ну… тогда, может, он хочет искупить вину? – растерянно и неуверенно предположила Торес, не желая сдаваться.

– Искупить вину? Разве можно искупить вину перед тем, кого обрек на смерть, проявив сочувствие и заботу в последние дни? Можно?

– Э-э… наверное, нет.

– Вот и я так думаю. Но это все неважно. Уже неважно. Все, что мне нужно – это чтобы он оставил меня в покое. Хотя бы теперь.

– Но ведь он может тебя попытаться спасти, ведь это же Джек Рэндэл!

– Не может. Даже будучи Джеком Рэндэлом. Да и ни к чему ему это. Выполнит свой долг, позаботится о жене, изображая хорошего мужа, и вздохнет с облегчением, избавившись от жены-психопатки и убийцы раз и навсегда. Уже избавился. Вот и вся любовь, Торес! Вот и вся любовь.

В голосе ее послышалась такая боль, что Торес невольно поверила. Поверила, разглядев за этой болью разбитое сердце. И такая боль говорила об одном – в этом-то сердце любовь еще была, и оно болело.

Но неужели это правда, и Джек Рэндэл на самом деле так поступил с женой? В это трудно было поверить, потому что, по каким-то причинам, у общественности давно сложилось твердое мнение о его любви к жене. Даже пресса, обожающая поливать его грязью и ругать за все на свете, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах, никогда не касалась его отношений с женой. Это было единственное в его жизни и в нем, во что СМИ не вонзали свои зубы и не пытались изгадить. Всплыла, правда, как-то в прессе скандальная история о его любовнице, известной модели, которая потом была жестоко убита, но пресса как-то уж очень вяло и невкусно это немного пожевала и выплюнула, словно ей подсунули фальшивку. Мало кто воспринял всерьез эту историю, посчитав очередной попыткой просто облить грязью Джека Рэндэла.

Зато пресса долго смаковала его горе, когда на него обрушилась беда, и его жена и сын погибли в страшной аварии. Вернее, все думали, что погибли. О, как интересно было журналистам наблюдать за его страданиями, гадая, сломит ли горе этого сильного человека, которого раньше никто не мог сломать? Он не нашел себе другую, по крайней мере, прессе об этом пронюхать не удалось, жил один и скорбел о своей семье, молча, стиснув зубы, но это было так заметно! Случилось чудо, и оказалось, что его жена и сын живы, и вот, не проходит и пару месяце после их возвращения, как он избавляется от жены сам – так что ли получается? Все знали о его мстительности, но ему не за что было мстить жене, ведь она все это время была в плену у какой-то ненормальной, ее вины не было. За что же мстить? Нет, что-то не складывалось, и Торес не знала, что теперь думать. Конечно, у Рэндэла была репутация этакого злодея, раньше, давно, и прозвище акула говорило само за себя. Может быть. Но к конкретной, данной ситуации это отношение не имело, потому что Торес видела совсем не то, о чем говорила его жена – он беспокоился о ней, искренне, по-настоящему. Ему незачем притворяться перед Торес, ведь она никто, чужой посторонний человек, просто нанятый им для определенной работы. Кто она и кто он! Уж перед ней Джек Рэндэл не стал бы утруждаться, чтобы что-то изображать и доказывать. Ему вообще наплевать, что она думает. Ему всегда было наплевать на чужое мнение, он не уставал это демонстрировать, за что его особенно ненавидела пресса. А еще за наглость, пренебрежение и острый ядовитый язык, которым он славился не менее, чем умом и талантом. Когда пресса прозвала его акулой, он в ответ в интервью назвал прессу шавкой, постоянно кусающей его за пятки. Это было в самом начале его карьеры, давно, но «шавку» ему не забыли и так и не простили.

Нет, не тот это человек, чтобы изображать любовь вместо неприязни. Уж об этом было известно всем. Торес осталась при своем мнении, и больше они к этой теме не возвращались. Кэрол не хотела об этом говорить. Она была не из тех, к сожалению, которые испытывают потребность рассказать о своей жизни и секретах перед смертью. А то, что она сказала Торес, было всего лишь попыткой убедить ее не вмешиваться в ее дела и не верить Джеку Рэндэлу. Но на Торес это все равно не повлияло. Она продолжала исполнять волю Джека Рэндэла и не позволяла его жене творить с собой ужасные вещи, которые так вредили ее телу и заставляли так мучится.

На этом их теплые отношения закончились. Кэрол негодовала и была в ярости, и теперь Торес ее боялась, считая, что она вполне способна навредить, чтобы избавиться от нее, как от Перес. Но, несмотря ни на что, каждый раз, когда начали слышаться ее стоны или крики, ее теперь будили, если не Торес, то другой надзиратель. На то было строгое распоряжение начальника тюрьмы. Что, как только заключенная впадает в «буйство», как он это называл, не желая знать ничего другого, пресекать это немедленно. Кто прозевает – тот будет уволен.

Из надзирателей только Торес догадывалась о причине такого непонятного своими мотивами распоряжения – за этим стоял никто иной, как Джек Рэндэл.

Но все же они прозевали.

Это произошло ночью, не во время дежурства Торес, которая, придя утром, обнаружила, что заключенная снова это сделала. Она поняла это еще до того, как увидела ее, по запаху. А когда увидела, убедилась, что у той все получилось, судя по обширности ее повреждений и валяющихся на полу вокруг нее издыхающий червей.

Ей не удалось поговорить с самой заключенной, та была в отключке, измученная и обессиленная.

Скавелло, а именно она дежурила ночью, клялась, что не слышала ни звука. Торес ей верила. Синди не могла проспать, у нее был очень чуткий сон, она просыпалась от малейшего шороха, особенно, если позволяла себе вздремнуть на работе, и проигнорировать происходящее со смертницей она не могла. Скавелло быстрее всех мчалась к той, когда это начиналось, со своей видеокамерой.

Обе они растерянно стояли перед решеткой, недоуменно, с удивлением разглядывая неподвижную заключенную.

– Не понимаю… ничего не понимаю, – только и повторяла Скавелло. – Богом клянусь – я не слышала ни звука!

– Значит, она научилась терпеть. Молча. Взгляни на ее рот – как искусаны у нее губы, живого места нет.

– Да на ней сейчас вообще мало «живого» места. Еще спит, как мертвая. Ну дохлятина-дохлятиной, не одну неделю уже провалявшаяся где-нибудь под кустом! Она, правда, больная. Ни один нормальный человек не станет с собой такое делать! Скорее бы ее уже казнили. Я не могу больше выносить эту вонь.

– Но если она научилась терпеть, как же мы теперь сможем ей помешать?

– Да никак! Разве что глаз с нее не спускать. Только в толк не возьму – кому это надо? Пусть делает, что хочет, разлагается потихоньку, нам какое дело до этой чокнутой? Все равно она не жилец. Скоро сдохнет. И тогда вряд ли уже восстановится! – она захихикала собственной шутке, но Торес не поддержала ее, даже не улыбнувшись.

– До этого есть дело начальнику тюрьмы и, видимо, кому-то, кто позаботился о том, чтобы начальнику было до этого дело.

– Думаешь, меня на самом деле за это уволят? Но он сюда не ходит. Если мы не скажем, он не узнает. Я не сделала ничего такого, за что меня можно уволить. Если они это сделают, я на весь мир расскажу о том, что здесь происходит! К тому же, у меня есть доказательства – мои пленки. Пусть только попробуют уволить!

– Не надо этого, Синди, – серьезно сказала Торес. – Ты не знаешь, кто за этим всем стоит. Не связывайся. Мы будем молчать, но если все-таки прознают и уволят… ничего такого не делай. Не забывай, чья она жена.

– Ой, прямо испугалась! Дрожу! – Скавелло фыркнула, передернув плечами. – Если ты думаешь, что я испугаюсь Джека Рэндэла, то ты ошибаешься! К тому же руки у него сейчас коротки, из-за решетки не дотянется.

– Дотянется.

– Пусть только сунется, я сразу отправлю, куда надо, свои пленки! Пусть тогда объясняет всему миру, что происходит с его женой! Еще больше прославится. Не у каждого есть жена, в которой заводятся трупные черви и которая умеет превращаться в зомби! Хотя… как думаешь, может быть мне самой предложить ему мои пленки? Говорят, он богат. Раскошелится за них, сто пудов.

– Ты серьезно? Хочешь его шантажировать?

– Ну почему сразу шантажировать? Нет, конечно. Просто предложить сделку. Если у меня есть что-то, что он захочет купить – это же не шантаж. Я же не буду угрожать. Просто предложу купить.

Торес изумленно смотрела на нее, не веря ушам своим.

– Синди, остановись, – шепотом выдавила она.

– Ну почему? Если у меня есть сенсация, если мне повезло ее заполучить, почему я должна упустить свой шанс это использовать? Такой шанс дается раз в жизни, и не всем. Продавать сенсацию – не такое уж необычное дело! И нет в этом ничего такого. И мне все равно, кто ее купит. Если он захочет – пожалуйста. Нет, тогда продам тому, кому она больше нужна.

– Дура ты, – бросила резко Торес и, развернувшись, быстро ушла, не обращая внимания на удивленный взгляд Скавелло, которым та ее проводила.

Несмотря на то, что Скавелло все больше ей не нравилась, Торес, как и другие надзиратели, не стала докладывать о происшествии. И Джеку Рэндэлу она не сказала. На месте Скавелло могла оказаться любая из них. Заботило теперь другое – как не пропустить в следующий раз, если смертница теперь могла делать это молча? Рассчитывать на то, что удастся скрыть это еще раз было глупо. Заключенная восстанавливалась не за один день. Две недели – минимум. А не заметить ее «повреждения» было трудно. Особенно запах.

Начальник в этот блок не любил наведываться, и, возможно, им так и удалось бы все скрыть, если бы, как на зло, не заявился адвокат Зак Райли. Почувствовал ли Рэндэл, что Торес от него что-то утаивает, и прислал его, либо его визит был случайностью и с этим никак не связан, но, тем не менее, он приехал и потребовал встречи со своей клиенткой. И тогда обнаружилось, в каком она находится состоянии.

Скавелло было уволена. Никто не захотел расплачиваться за ее оплошность, так как начальник пригрозил, что, если не узнает, кто виноват, уволит любую из них.

А потом, некоторое время спустя, по тюрьме прошел слух, что Синди Скавелло пропала.

Торес очень встревожилась, даже испугалась.

Она ничего не говорила Джеку Рэндэлу об угрозах Скавелло и ее намерениях. Даже о том, что существуют пленки пока не сказала. Не хотела навредить Скавелло.

Куда она пропала? Что с ней случилось? Она была объявлена в розыск, но шли дни, а результатов не было. Торес не хотелось так думать, но подозрения разъедали ее изнутри все сильнее – уж не выполнила ли Скавелло то, о чем говорила? Сообщила Рэндэлу о пленках и «предложила» купить, как она это называла? И… пропала?

А если Рэндэл знает, что она, Торес, утаивает от него информацию, недобросовестно выполняя возложенные на нее обязательства, водит его за нос – что тогда?

Торес начинала жалеть о том, что ввязалась во все это. Что связалась с Джеком Рэндэлом.

А если его жена говорила правду о том, что он совсем не такой, каким кажется? Если его обаятельная улыбка и трогательная забота о несчастной жене на самом деле всего лишь притворство?

Не для кого не секрет, что он мог быть опасен. Его называли акулой. Холодным, расчетливым и жестоким. Циничным, бессовестным и очень мстительным, не прощающим ничего и никому. Раньше. Сейчас он значительно подправил свою репутацию, как у него получилось, оставалось только удивляться, но теперь он был сенатором, и старался избегать скандалов и всего, что могло «подмочить» снова его репутацию. О его гремевших когда-то на всю страну отрицательных качествах словно позабыли. Лишь пресса иногда нет-нет, да и напомнит, не в силах противостоять искушению и привычке «кусать его за пятки», как он сам когда-то выразился. Но одно дело поливать грязью молодого адвоката, а другое – сенатора. Может, никто ничего и не забыл, но теперь помалкивали. Хотя, это было до того, как он попал в тюрьму по обвинению в убийстве и покушении на убийство. Теперь вспомнили все, достали со дна и вывалили все грязное белье на его голову, а пресса не могла нарадоваться, как изголодавшиеся псы бросившись на него, чтобы растерзать.

И слушая обо всем этом по телевизору, обо всем, что о нем говорили, Торес все больше боялась, гадая, может ли она отказаться под каким-нибудь предлогом от возложенной на нее работы, отвязаться от него, уволиться отсюда, в конце концов, или перевестись в другое место? Может, сказаться больной?

Когда Снежинка снова «обезобразила» себя, это случилось в ее смену, тоже ночью.

Торес проверяла ее каждые два часа, но все равно пропустила. Заключенная снова сделала это тихо и незаметно. Торес не стала на этот раз скрывать данный факт, и сама тут же заявила о произошедшем, даже желая, чтобы ее уволили. Она сбежит отсюда, отвяжется от Рэндэла, и главное, в этом не будет ее инициативы и вины. Она же не виновата в том, что ее уволят! Как не виновата, пропустив то, что смертница опять себе навредила. Она не может стоять около нее круглосуточно! Если так, пусть тогда устанавливают за ней постоянное наблюдение, ставят людей, она при чем, если та теперь ведет себя тихо и ничем себя не выдает? Заключенная их перехитрила, и эту проблему должно решать начальство, а не обычные надзиратели.

Начальник ее выслушал, и, к ее удивлению, согласно кивнул.

– М-да, надо решать проблему как-то иначе. Увольнение всех сотрудников подряд – не выход.

И не уволил!

Торес не знала, радоваться или огорчаться. И Джек Рэндэл вел себя по-прежнему, как ни в чем не бывало, ничем не давая понять, что чем-то недоволен. Торес немного успокоилась, страхи ее отступили.

Она продолжала работать.

Вестей о Скавелло не было.

Смертница тихо восстанавливалась в своей камере, не доставляя пока никаких проблем, послушная и спокойная. Начальство ломало голову над тем, что с ней делать дальше, чтобы предотвратить ее попытки себе навредить.

А потом вдруг случилось неожиданное…

Утром, не успела Торес прийти на работу, как расслышала сдавленный, приглушенный вой, хриплый, переполненный болью. Торес в сопровождении другой надзирательницы бросилась к камере Рэндэл.

– Разбудим ее, и сразу выскакиваем из камеры… – бросила на бегу Торес, торопливо доставая ключи. Подбежав к камере, она вставила ключ в замок и повернула, но ее напарница взяла ее за руку, остановив.

– Подожди… она не спит! Она… смотрит!

Торес удивленно повернула голову.

И правда, заключенная сидела на матрасе, неловко раскинув в стороны ноги и согнув плечи, и смотрела на них. Потом лицо ее исказила гримаса боли, она сжалась еще сильнее и застонала.

– Ее глаза… они нормальные… – недоуменно заметила Торес. – И ее тело… с ним ничего не происходит!

– Происходит, но не то, что ты думаешь, – отозвалась напарница и указала на мокрое пятно на матрасе под заключенной, которое Торес не заметила. – Она рожает!

– Что? Но еще рано! Слишком рано!

– Говорю, она рожает! Иди, сообщи.

В подтверждении ее слов, Кэрол кивнула и снова зажмурилась, стискивая зубы от боли.

Торес развернулась, чтобы идти, но резко остановилась, заметив, как под заключенной начало расплываться другое пятно, кровавое…

– Смотри! – прошептала теперь уже она своей напарнице.

– Что-то не так… беги! Скорее! – та подтолкнула ее, не отрывая взгляда от роженицы.

И Торес торопливо бросилась по коридору, спеша сообщить о том, что случилось начальнику тюрьмы, но не этой, а той, в которой находился Джек Рэндэл. Позвонив туда и передав информацию, она только после этого связалась с кабинетом уже своего начальника.