Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 61 страниц)

Заседание продолжается

Но мне некогда было горевать. Главным, чем была забита моя голова – был суд присяжных. И следующее заседание оказалось примечательным, так как на него явились свидетели со стороны защиты. Которых сначала допросили в отсутствии присяжных.

Первым свидетелем стал мой старый добрый друг и знаменитый российско-американский актер Олег Тактаров. Не стесняясь выражений, он заявил, что «Фетюхов – вор и мошенник!» И рассказал, что он лично свел Данилу с людьми из правительства Мордовии и Татарстана, что благодаря именно ему – Олегу – кинокомпания «Мэджик фильм» получила деньги на два фильма. Что Данила обязался их снять с Олегом в главной роли, «заплатить ему гонорар в шесть миллионов рублей». Но ни одного обязательства Данила так и не выполнил! Зато «купил две квартиры и дом во Флориде». И теперь нет ни денег, ни фильмов!..

Все поняли, что у Олега много чего накопилось к Даниле. Масса претензий. Вырыпаева слушала Олега с нескрываемым любопытством, как, впрочем, и все присутствующие в зале. Еще бы! Не каждый день живьем увидишь голливудскую кинозвезду! А я подумала, жалко, что в данный момент в зале нет ни Данилы, ни Нади. Вот бы и они послушали…

Вторым свидетелем защиты выступил наш бывший сотрудник Ваня Шинко. Он рассказал о том, как работал у Данилы и занимался сдачей в аренду кинооборудования.

В итоге Олега не допустили до присяжных – так как то, о чем он рассказывал – «не имело прямого отношения к делу». А Ваню допустили, и он повторил свой рассказ уже перед присяжными. Рассказал, как работала система сдачи оборудования в аренду – это было что-то вроде параллельного бизнеса, которым занимался Данила.

Что за кинооборудование такое и откуда эта тема вообще взялась в нашем деле?

А вот откуда.

Дело в том, что, когда мотив преступления, связанный с фильмом «Митинг», отвалился из-за полной абсурдности – Данила «нашел» новый мотив. Что якобы я заказала убийство, чтобы присвоить… кинооборудование! Которое типа стоило много миллионов!

Ну раз приводится такой мотив – суд обязан выслушать все доводы по данной теме. Разобраться. Ведь это озвучили в присутствии присяжных! Поэтому и начали копаться-разбираться, что за оборудование такое, сколько оно стоит и так далее. О чем, собственно, вообще речь?

Но данное обвинение было еще более абсурдным, чем предыдущее! Я снова пишу адвокатам записку. Объясняю, что во-первых, я же давно ушла из «Мэджик фильма»! Много лет назад! Я вообще не в курсе, что в этой кинокомпании имеется, и вообще – где она сейчас есть? Ведь они давным-давно переехали с «Артплея». И в какое место, я даже не знаю!

А самое главное – это кинооборудование принадлежит личной компании Данилы, «Кинозаводу». К которому я не имею отношения! Это же совершенно отдельное юрлицо, и как можно мне приписывать намерение завладеть его имуществом?! По этой логике мне можно вообще приписать все компании на свете. Это из серии: «Простите, часовню тоже я… развалил?»

Марк, в принципе, и так все это понимал, и он быстренько излагает суду данные факты. А показания Вани – все это прекрасно подтверждают.

– Бывала ли когда-либо Вебер в вашем новом офисе? – спрашивает Ваню Марк.

– Нет. Никогда.

– Имела ли она ключи?

– Нет, не имела. Более того, в конце 2014 года Фетюхов снова поменял ключи. То есть это были уже новые ключи…

– Установлены ли в офисе видеокамеры?

– Да. Везде по периметру есть камеры. И в самом офисе – несколько. Они круглосуточно с разных ракурсов пишут, кто пришел за оборудованием, кто что взял. И над самими полками с оборудованием тоже есть камеры.

– То есть кто-либо не сможет прийти туда незамеченным?

– Это исключено!

– Ну а сколько вообще стоит имеющееся оборудование?

– Миллион-полтора, не больше. Да и то, половина была так называемым «партнерским оборудованием» – то есть нам его давали другие фирмы, для сдачи в субаренду.

– Вопросов больше нет…

– А как вы оценивали оборудование? На основании чего? – подключается прокурор.

– На основании того, каковыми являются рыночные цены. Мы смотрели, сколько стоило ровно такое же оборудование на всех публичных маркетах. А вообще оно стоило бы намного меньше, если его продавать. Это же уже б-у техника. Цена на нее гораздо меньше рыночной. Да и то, попробуй продай…

– И что, это оборудование не может стоить больше?

– Нет. Никак… Рынок решает все!

– А если оборудование…

И тут Вырыпаева вдруг его прерывает:

– Так, хватит про это оборудование! Оно вообще не относится к данному делу!

И хотевший было что-то сказать прокурор – мгновенно замолкает. А я уже давно заметила, что чем дальше мусолится тема с оборудованием, тем больше злится Вырыпаева. Видимо, она давно уже поняла, что это отклонение в сторону совершенно бессмысленно, и оно никуда не приведет. Тупик! «Ого! – думаю, – наконец-то кто-то решился остановить этот бред! Красотка! Какая все-таки мощная судья, эта Вырыпаева! Ее ничем не сбить!»

Ваня ушел.

И слово предоставили мне. Теперь наконец и мне нужно было рассказать о том, что произошло. Ну я и рассказала, все что знала. С самого начала. Про то, как мы с Данилой дружили, создали вместе кинокомпанию. Работали. Потом у нас появились деньги. Много денег. И мы собирались снять фильмы. Но ничего не сняли, и деньги куда-то испарились…

Закончила я тем, как после встречи с Виталиком меня внезапно арестовали. Я рассказала все то, что в совокупности и так уже озвучили в этом зале. Говорить старалась громко и внятно. Но все равно постоянно слышала замечания судьи: «Погромче, Вебер! Вас не слышно! Присяжные вас не слышат!» А дело все было в том, что из этого аквариума наружу вела только одна узкая щель, и звук проникал только через нее. А микрофоны почему-то не работали. И мы, подсудимые, оказались тут в роли самых настоящих аквариумных рыб! Разеваем рты, а нас не слышно.

Дальше Вырыпаева и оба прокурора начинают забрасывать меня лавиной уточняющих вопросов, иногда повторяющихся, но по-разному сформулированных. Когда произошло такое-то событие, что я говорила, с кем я говорила, куда я имела доступ, куда не имела… Вопросы текут бесконечным потоком. Они что, хотят сбить меня с толку? Думают, что я запутаюсь и скажу что-то по-новому? Ну и дела!..

А дальше судья, прокуроры и адвокаты начинают задавать вопросы остальным подсудимым. Снова! Всем подряд и вразнобой. Множество вопросов – такие же, какие уже задавались. И теперь задаются снова…

Заседание, как мне кажется, тянется уже бесконечно. И когда оно наконец заканчивается, я понимаю, что уже глубокий вечер. На улице темно, и нас практически сразу грузят в автозаки…

А ведь следующее заседание уже завтра!

Явились новые свидетели. Как со стороны защиты, так и со стороны обвинения. Первым со стороны защиты, к моему неимоверному удивлению, был вызван Сергей Члиянц. Продюсер культового «Бумера». И мой давний друг! Начался его допрос без присяжных. Сергей рассказал, что он встретился со мной в 2015 году, незадолго до произошедших событий. И что я поделилась с ним своими переживаниями – мол, вот, получили деньги на кино, все растрачено и что теперь делать? «Я ей сказал – срочно иди в прокуратуру! Твой партнер – жулик!» – эмоционально заявляет Сергей.

Ладно. Следующим со стороны защиты… выступает Андрей Мигачев. Я не видела его все эти годы, лишь говорила с ним по телефону, и теперь вот он! Собственной персоной! Такой спокойный и сосредоточенный. Рассказывает, что Данила приглашал его сценаристом на проект. И что он отказался, так как понял, что этот человек нечист на руку. И да, он знает и про полученные деньги на фильм о Девятаеве, о том, что они неизвестно куда растрачены, а проект в итоге не снят…

Следующим свидетелем защиты стал еще один сотрудник нашей компании. Серега Харисков. Но Вырыпаева, едва он вошел в зал, вдруг говорит:

– Погодите, молодой человек! Я вас видела в числе зрителей! На одном из предыдущих заседаний! У вас очень запоминающаяся внешность! Вы же были в этом зале, да?

– Да. Я заходил. Но почти сразу же ушел, – говорит Харисков. Он и правда выделяется из толпы. Очень высокий и худой. Да еще и в очках.

– Тогда вы не можете быть допущены в качестве свидетеля. Неважно как долго вы пробыли в зале. Таковы правила!

Надо же, какая у Вырыпаевой память на лица! Профи, что тут скажешь! Следующим вызывается свидетель со стороны обвинения. Эдик Снегов. Тоже наш бывший сотрудник. Он начинает было рассказывать о стоимости оборудования, но Вырыпаева недовольно морщится: «Стоп! Опять? Не надо! Говорите по существу дела!» Тогда Эдик говорит, что знает о том, что я брала займы у компании, и да, это происходило в 2014 году.

В итоге Вырыпаева решает допустить до присяжных и Эдика, и Андрея. А Сергея Члиянца – нет.

Начинается допрос Эдика в присутствии присяжных. Он повторяет все то же, что уже рассказал. Прокурор задает ему вопрос:

– Был ли у Вебер ключ от офиса?

– Да, был.

– А бы ли у Вебер ключ от вашего нового офиса? Она там вообще появлялась? – вклинивается Марк.

– Я не знаю. Я не видел…

Дальше приглашается Андрей. К вышесказанному он добавляет, что читал мою электронную переписку с Данилой. Где Данила пишет о том, что Олег Тактаров начал на него наезжать по поводу неснятых фильмов, растраченных денег, и Данила просит меня ничего не рассказывать Олегу, не общаться с ним и все такое.

Под занавес Андрей выдает:

– Такие люди как Фетюхов вообще не должны заниматься кино! Он просто-напросто дискредитирует все наше киносообщество! Он настоящий мошенник! Поэтому я и сказал Вебер: «Иди в полицию!» А она не послушала и не пошла!

В финале данного заседания, когда присяжные удаляются, всем подсудимым… продлевают меру пресечения в виде содержания под стражей. На три месяца. Мда… И действительно, установленный нам срок стражи заканчивается уже в ближайшие дни. Что ж, суд присяжных своим чередом, а продление меры пресечения строго по расписанию!..

Но заседание на этом не заканчивается! Прокурор вдруг озвучивает ходатайство, где просит «о частичном отказе от обвинения». Зачитывает текст. И я слышу, что… с нас всех «снимается обвинение в покушении на убийство второго потерпевшего». То есть Нади.

Внезапно! Вот это поворот! И я не понимаю – к лучшему это поворот или же нет. И с этим непониманием хожу по нашей камере весь следующий свободный от заседания день. Мое задумчивое состояние прерывает Майя:

– Люд, проверь свои вещи, нормально ли я их разложила?

– А что такое?

– Да у нас вчера фсиновский шмон был! Перевернули все под нашим шконарем. Пришлось без тебя бардак разгребать.

– Ого! А в общем и целом, как прошло?

– Тьфу-тьфу, все обошлось…

– Так это же хорошо!

– Хорошо, да не очень. Ходят слухи, что фсиновские шмоны теперь будут ежедневно. До тех пор, пока всю «шестерку» не вычистят…

– Серьезно?.. Погоди, значит, и сегодня будет?

– Все может быть…

Да елки! Вот еще чего не хватало, так это встрять в шмон!

И действительно. Не успели девочки получить обед, как дверь распахнулась и камера заполнилось незнакомыми людьми в форме. Фсиновцы! Пожалуйте все на выход! Пришлось отправляться в шмоновую камеру и торчать там несколько часов, стиснув зубы. Вместо того чтобы спокойно отдыхать! А вернувшись, еще пару часов наводить порядок, собирать разбросанные по всем углам вещи. Веселого мало… А самым невеселым стало то, что фсиновцы отшмонали-таки телефон. Причем тот самый, через который пропускалось большинство людей в камере.

А на следующий день, 26 сентября, состоялось очередное заседание. Марк пригласил очередного свидетеля защиты. Эксперта-криминалиста-почерковеда. Из некого «Бюро независимой экспертизы». Это была женщина средних лет, ничем не примечательной внешности. Никто бы не догадался, что она специалист по технико-криминалистической, почерковедческой и портретной экспертизе. А не какая-нибудь учительница математики. Ее, как водится, сначала стали допрашивать в отсутствие присяжных.

Эксперт показала, что документы, которые передали ей на экспертизу, имели различные дописки, коих не наблюдалось на оригинальных документах. Также подписи понятых на них – отличались от подписей этих же понятых в других местах. То есть, их подписывали явно не те люди, чьи фамилии там были проставлены. Такие вот выводы сделало их бюро после применения специальных исследовательских методик.

Марк уже заявлял ходатайство об исключении этих документов как сфальсифицированных – из рассмотрения дела. И не раз. Но ему каждый раз отказывали – мол, нет и все! И я очень удивилась, что он все еще бьется по этому поводу, все пытается что-то сделать! И теперь вот придумал такой ход.

Но толку-то! Эксперту ожидаемо не дали выступить перед присяжными. Ну конечно, представляю, какой бы был это «бум!», если бы присяжные вдруг услышали, что вещдоки в уголовных делах подделываются, меняются, дописываются безо всякого стеснения. Да у них глаза бы на лоб повылезали!..

Финишная прямая

Эксперту-криминалисту приказали покинуть зал, и на этом этап «судебного следствия» был наконец закончен. А процесс перешел на новый этап – этап «прений». Вернулись присяжные, и Делягин начал длинную речь, где снова напомнил фабулу обвинения, но уже касаемо только одного потерпевшего. Затем заново перечислил все показания потерпевших, свидетелей, все рассмотренные вещественные доказательства, показания обвиняемых. В общем, еще раз проговорил все то, что звучало на процессе в течение всех этих дней. Он выступал чуть ли не бесконечность. Парень этот действительно старался, было видно, как въедливо он изучил это дело, не упустив ни малейшей детали! Многие моменты он проговорил раза по три в различных вариациях. Мол, если прослушали и не поняли в первый раз, вот вам еще и еще!

После этого слово предоставили Даниле и Наде. Они сказали, что просят снисхождения для всех подсудимых. Несмотря ни на что… Что ж, это прозвучало очень великодушно!.. Затем выступили адвокаты моих подельников. Эти оказались краткими. По сути, каждый из них просто напомнил, что его подзащитный признал вину, сотрудничал со следствием, раскаялся. «Поэтому просим о максимальном снисхождении!»

И вот наконец доходит очередь и до моих доблестных защитников. Первым начинает Сергей Южаков. Он стоит у трибуны с красными глазами, щурясь и часто моргая, временами потирая переносицу. Я знаю, что на днях ему сделали операцию на глаза, но тем не менее говорит он гладко и четко. И вообще вся его речь очень логичная и выверенная. Сергей напоминает присяжным о некоторых рассмотренных моментах. О том, что мотив обвинения в виде невыплаченного займа – не релевантен, так как займы все выплачены, и вы, уважаемые присяжные заседатели, видели банковские платежки. Мотив в виде завладения компанией тоже не работает – вы видели Устав компании, по которому доли в компании, случись чего, переходят наследникам. Также все слышали записанные разговоры обвиняемых – они намеревались «побить», «закошмарить», «нагнать жути» на потерпевшего, чтобы тот собрал деньги. Собирались ограбить, но не убить. Тема с убийством возникла только со стороны неуловимого свидетеля Селигерова, это была провокация с его стороны по указанию следствия. И все дальнейшие события инсценировались органами следствия. Так как следствию убийство выгоднее, чем рядовой грабеж…

Когда Сергей заканчивает речь, Вырыпаева прерывает заседание и сообщает, что оно будет продолжено завтра – 27 сентября.

Наступает завтра.

Раннее утро. Я, как обычно, собираюсь. Меня выводят из камеры, заводят на «сборку», потом поднимаюсь в автозак. Прошусь в «стакан». Как обычно. Но конвоир говорит: «Нет, сегодня в «стаканы» нельзя. Иди к остальным!» Ну ладно, думаю. Нельзя так нельзя. Сажусь в один из отсеков. Автозак трогается, недолго едет, останавливается. Открывается наружная дверь, слышатся голоса. И я понимаю, что мы стоим у спецблока и к нам загружают спецблоковских обитателей. Тут открывается дверь в мой отсек, и я вижу Полю Митрову! Свою бывшую соседку по нарам.

– О, Поля! Привет! Давай сюда, ко мне! – я двигаюсь, освобождая местечко.

– Привет, Люд, – Поля улыбается и пробирается ко мне. Я тоже улыбаюсь. Несмотря ни на что – почему-то рада ее видеть! Ведь столько времени прожили бок о бок…

– Так ты на «спецах» сейчас? – спрашиваю.

– Ага…

– Ну и как тебе?

И Поля начинает рассказывать. Что ей, в принципе, нравится: тихо, спокойно, после отбоя все уже спят. А еще у нее начались суды – и то, что ей не нужно вставать в пять утра, как на общем блоке – это тоже большой плюс! И соседки нормальные. А одна из них сама Ангелина Хачатурян.

– Слышала о ней? А о сестрах Хачатурян?

– Э… Может быть. А, ну да, что-то болтали такое…

И действительно, мне припомнилось, как пару месяцев назад все с живейшим интересом судачили об этом резонансном преступлении. О том, как три молоденькие девчонки убили своего отца. Даже дежурки тогда это обсуждали – мол, «вот маленькие чудовища, как они так могли!» – и осуждающе качали головами. Всем это было интересно, так как сестер Хачатурян привезли в «Печатники». И несколько дней мы даже ждали, что кого-то из них заведут в нашу тяжелостатейную камеру. И вот оказывается, одну из сестер посадили на спецблок.

– А где остальные сестры?

– Вторая на полуспецах. С «бээсниками». А третья в 308-й. А сегодня их вывозят в суд, кстати. Ангелину вон посадили в «стакан». Вторая из сестер тоже должна сидеть в «стакане». А третья, получается, в соседнем отсеке. Если здесь ее нет. Ты не видела их на «сборке» случайно?

– Да вроде нет. Я же их не знаю. Может, и были там… Хотя вряд ли. Иначе народ бы их заметил и «пальцами потыкал».

– Наверное, их отдельно держали. Отдельно ото всех. Как «бээсниц».

– А, ну да! Наверное.

Я и правда неоднократно наблюдала, как «бээсниц» – «бывших сотрудниц органов» – держат отдельно ото всех. Пока все маринуются в вонючих сборочных конвойках, «бээсницы» ждут личного досмотра в одном из кабинетов с видеоконференцсвязью. В том, где есть маленький диванчик. То есть в относительном комфорте.

Так что да, сестер Хачатурян вполне могли в это утро посадить в этот кабинет, чтобы никто к ним не доматывался.

Мы тронулись. Едем-едем, останавливаемся у судов: Преображенский, Тверской. И вот кричат: «Басманный суд!» Я прощаюсь с Полей, пробираюсь к выходу. Меня выводят. Заводят в подвал, в конвойку номер пять. А затем, после досмотра, совершенно неожиданно в эту же конвойку заводят девчонку. Совсем юная, с длинными черными волосами, с красивым восточным лицом. «Одна из сестер Хачатурян!» – догадываюсь я. Значит, их тоже судят в Басманном… И значит, сегодня я этой конвойке буду не одна!

Не успеваю опомниться, как в конвойку… заводят еще одну сестру Хачатурян. Ну ничего себе! Третий человек в этом крошечном чуланчике! Но с другой стороны – это может отвлечь меня от мыслей о процессе. Хоть немного, но снизить мандраж.

Вторая сестра – тоже черненькая, длинноволосая, и тоже да, красивая, эдакой своеобразной типично-армянской красотой. Но черты лица более жесткие, более выраженные. Они крепко обнимаются и едва не плачут, словно бы сто лет не виделись. Но вообще-то да, они же содержатся в СИЗО отдельно друг от друга. И в автозаке их везли по отдельности. Получается, сейчас они и правда видятся впервые за долгое время.

Не разлипая объятий, они садятся на лавочку. Ну и я сажусь, как раз на оставшуюся одну треть. Куда деваться? Достала книжку, не таращиться же в стену. Хотя с тем же успехом я могла и таращиться. Потому что читаю строки и все равно ничего не воспринимаю. В моем-то взвинченном состоянии. Сижу с открытой книжкой, а сестры рядом. Сидят и тихонечко воркуют. И меня будто и нет для них. Настолько они поглощены друг другом! Но я все же есть, и я невольный, но слушатель.

Спустя время я понимаю, что ту сестру, что красива мягкой красотой, зовут Мария. А вторую – Кристина. Кристина обняла Марию, гладит ее по волосам, нежными материнскими движениями. И вообще прям видно, что они относятся друг к другу с невероятной любовью. Над ними прямо-таки витает ореол трепетных сестринских чувств. Тем страннее звучит то, что они обсуждают. Вернее, очень странным выглядит то, с каким равнодушным спокойствием они говорят о произошедшем. Словно бы они не отца убили-зарезали. А не знаю, молоко на плите убежало. Ну убежало и убежало. Велика трагедия. Ну подумаешь, отца убили… Подумаешь, арестовали. Велика трагедия!

– А ты знаешь, сколько человек на меня в Инсте[24]24
  21 марта 2022 года компания Meta признана экстремистской организацией на территории РФ.


[Закрыть] подписалось? Почти полтора миллиона!..

– Да, ты же мечтала прославиться, и вот прославилась!..

– Вчера иду в медсанчать, а ко мне подходят, просят автограф. Заколебали уже…

И все это с интонациями звезд шоубизнеса, изрядно подуставших от всеобщего обожания. Но больше всего меня удивляет то, что они обсуждают… жизнь на воле. Что они будут делать… на свободе.

– Я сразу залезу в ванну! С пеной!

– А я в наушники! Так соскучилась по музыке!..

– Пойдем в ТЦ! Хотя нет, теперь вряд ли.

– Ну да, теперь не пошопишься… Все будут приставать, фоткать.

– Ага, фанаты такие фанаты!..

«О чем они болтают? – думаю. – Совсем спятили что ли? Какая ванна? Какой шопинг? У них 105-я часть 2-я! От восьми до пятнадцати! Да с такой статьей держат в тюрьме до упора. Вот наивные!..» Но наивной в этой ситуации была я, только пока не знала об этом.

Спустя час-полтора Кристину уводят. И мы сидим вдвоем с Марией. В мучительном ожидании. По крайней мере я. Но и Мария, как я вижу, тоже мается. Все ерзает, крутится и вздыхает. Видимо, не такая уж она пуленепробиваемая, как показалось вначале.

– А хочешь, я нарисую твой портрет? Все равно сидим без толку, – придумываю я, наконец, чем заполнить это ожидание.

– Да, хочу! – обрадовано говорит Мария. – А ты что – художник?

– Художник…

Я достала чистый лист А4, ручку. Жалко, что нет карандаша! Но ничего, и так сойдет. Усадила Марию в подходящую позу.

– Мне что, нельзя шевелиться?

– Да нет, можешь и шевелиться, и говорить, если хочешь. Это не помешает.

И я начала ее рисовать. Действительно, очень красивое, нежное лицо. И очень юное. Совсем малышка еще. Густая копна темных волнистых волос. Блестящих, ухоженных. И кисти рук вытянутой изысканной формы. Сплошное удовольствие от воспроизведения такой красоты! И от этого невероятно диким кажется тот факт, что вот эти мягкие белоснежные пальцы еще совсем недавно держали в руках нож, вонзали его в тело отца, и на них летели брызги крови. В общем, странно было об этом думать и такое представлять…

И вообще с трудом осознавалось, что эта холеная девочка с прекрасным безмятежным лицом, в дорогой одежде – а я знала, что эти дизайнерские кроссовки Yeezy стоят около ста тысяч рублей – кровавая убийца, и теперь она – одна из сотен сизошных женщин. Жалких и замученных. Но может, думаю, все эти разговоры о славе, фанатах, автографах – лишь поза? Эдакая защитная реакция на произошедшее? Может юной психике этих девочек выгодно рационализировать трагедию и перевести все в такую плоскость – мол, да, мы прославились, и это круто! А горевать – мы, нет, не горюем! Такая вот стадия отрицания? Чтобы не сойти с ума.

Едва я успела дорисовать портрет, поставить свою подпись и отдать Марии, она вроде бы довольна: «Ой! Как красиво! И как похоже! Спасибо большое!» – как дверь конвойки открылась, и залетает Кристина. Возбужденная и смеющаяся:

– Все! Меня отпустили! Забираю свои вещи! Теперь твоя очередь!

– Ура!

Сестры смеются, плачут и обнимаются, а пристав за дверью бубнит: «Ну все-все, выходи давай! Потом наговоритесь!» Кристина схватила небольшой пакетик – это были все ее вещи – и выпорхнула наружу. А я в себя прийти не могу от изумления. Как отпустили? Куда отпустили? Неужели домой? И что, вот так, обеих сестер? Но почему?

Но дальше размышлять на эту тему мне не пришлось. В дверь стукнули: «Вебер! Собирайся! Через три минуты выходим!» Приставы всегда предупреждали меня заранее, так как уже знали, что я всегда перед выходом прошу время на переодевание. В платье. Вот и сейчас, едва я услышала этот сигнал, все мысли о невероятном освобождении сестер Хачатурян мгновенно вымелись из моего сознания! И я снова вся обратилась к своему процессу, к предстоящему заседанию…

И заседание это началось с речи Марка. Он, во-первых, напомнил присяжным, что прокурор лично исключил из ранее озвученного обвинения «покушение на убийство второго лица». И это очень важно, так как следствие-таки признало свою ошибку. То есть, внимание! Следствие-таки может ошибаться! Дальше Марк апеллирует к тем же доводам что и Сергей Южаков, но в более развернутой, иллюстративной форме. Заканчивает разбором показаний Коробченко, в которых одно противоречило другому, а ведь именно на его показаниях и строилось обвинение:

– Вы сами слышали, что Коробченко был прекрасно знаком с потерпевшим. Они общались и работали вместе много лет. Ездили вместе в командировки, ходили на тусовки. И у Коробченко могло иметься свое личное отношение к потерпевшему, которое вылилось в такие вот действия. А выдвигать организатором преступления другого человека – это вполне понятно. Потому что тогда главная ответственность ложится не на тебя, а на другого человека…

В общем речь Марка длится очень и очень долго. Он кропотлив и обстоятелен. Напоминает и перечисляет все факты и детали, которые затрагивались на протяжении слушания. Мне кажется, что проходит несколько часов, когда он заканчивает, и слово предоставляют подсудимым…

Начинают с меня. Но я произношу буквально несколько слов – мол, прошу услышать моих защитников. Дальше говорят остальные подсудимые. Тоже кратко: о том, что сожалеют, раскаиваются и просят прощения у потерпевших…

А дальше начинается стадия «реплик сторон». Сначала дают высказаться Даниле и Наде – да, они сидят в зале, они все это слушают. И теперь вот высказываются. Но по сути повторяют уже сказанное. Следом выступает Делягин. Он методично проходится по всему выступлению Марка, приводя на его аргументы – контраргументы. Адвокат Каверзин сказал то-то, но было все по-другому. И так по всем пунктам. Говорит долго, больше часа. И мне уже кажется, что вся блистательная речь Марка теперь полностью вытеснена из сознания присяжных…

Затем слово берет Сергей Южаков. Все это похоже на перекидывание мячика. Сергей пробегается по речи прокурора, но очень кратко. По паре пунктов. А теперь снова – Марк. Мячик в его руках. Но он добавляет лишь то, что он уже очень подробно высказался, и надеется лишь на то, что присяжные его услышали! На этом «прения» заканчиваются…

Вырыпаева объявляет о стадии под названием «последнее слово подсудимых».

На протяжении всех этих лет в СИЗО я не раз слышала данное словосочетание. Видела, как женщины вокруг готовятся к этому самому «последнему слову». Некоторые заучивают наизусть, чтоб не говорить с бумаги. Да, для последнего слова пишут целую речь, иногда очень и очень длинную. Формально она никак не ограничена по объему, и человек в финале процесса может говорить до бесконечности. Прерывать его не имеют права.

Но и мужчины-обвиняемые, и я – все мы высказываемся очень кратко. И Полянкины, и Виталик в очередной раз выражают раскаяние, просят о снисхождении. А я говорю, что полностью доверяюсь присяжным. Вот и все! Финита!..

Присяжные удалились в свою комнату. Вырыпаева зачитала вопросы, сформулированные для присяжных, и на которые те должны были дать ответы. Она велела передать копии «вопросных листов» сторонам обвинения и защиты. И объявила перерыв.

Нас отвели по конвойкам. Конвойка номер пять уже пустовала, значит, сестер Хачатурян действительно освободили. Еще раз – ну и ну! Чудеса, да и только!..

Перерыв длился недолго, где-то полчасика. Но все равно было достаточно поздно. И когда нас подняли обратно в зал, часы показывали уже полвосьмого вечера. Заседание продолжилось. Присяжных не было – они вообще, скорее всего, уже ушли по домам. А мы стали обсуждать эти самые вопросы для присяжных. Делягин их полностью поддержал, Марк заявил о «замечании» – что, мол, прошу изменить формулировку одного из вопросов, и предъявил это замечание в письменной форме. Вырыпаева объявила, что данный вопрос будет решен завтра. А сейчас – все. Занавес!..

Ох, вот это был денек! А еще и завтра выезжать! Третий день подряд! Как же я выдержу? Меня уже нереально штормит от усталости и недосыпа! Но беспокоиться об этом бессмысленно. Тем более, все вокруг торопятся. Пора ехать! Бегом собираю вещи, бегом в туалет, бегом в автозак. Дальше мучительный путь в «Печатники», не менее мучительное ожидание досмотра. Подъем в камеру. Как обычно, глубоко за полночь.

…Готовлюсь ко сну. Стою в туалете, чищу зубы. И тут приходит Майя. Закуривает. Видимо, я ее разбудила своим шебуршеньем.

– А нас шмон был. Фсиновский, – говорит Майя.

– Что, опять?

– Опять… И снова забрали у Ракият. Теперь все, у нее пусто.

Я знала, что в камере оставался еще один телефон, в цыганском углу. У Светы Мигаевой – последней цыганки в нашей камере. И Маруси Долговой, которая примкнула к ней по инерции. Старая цыганка Ляля, уехав на этап, оставила и свой угол, и свой мобильник – этим двум. Но долго ли продержится эта последняя трубка при ежедневных фсиновских обысках? Я понимала, что телефоны выжигаются из СИЗО каленым железом. И это происходит именно сейчас, именно в эти дни! И что же будет, когда в камере, как и во всем изоляторе, не останется ни одного телефона?..

Ох, это будет кошмар! Но я не могла себе позволить начать грузиться на эту тему. Мне сейчас просто запрещено думать еще и об этом! Ведь суд присяжных – все, подошел к концу! И завтра все уже закончится. Как? Чем? Что решат присяжные? Решают ли они что-то на самом деле?..

И находясь в этом состоянии мощнейшего напряжения, в состоянии сплошного обнаженного нерва, я никак не могла заснуть! Оставшиеся до подъема несколько часов просто пролежала с закрытыми глазами, гоняя в голове какие-то обрывки мыслей. Сон, ау! Приходи! Нет, ни в одном глазу!..

Лежу, лежу, бегут минуты, часы, и вот я чувствую, что меня теребят за ногу. Это Инна Сальцевич. В последнее время именно она будила меня на суды, так как стабильно просыпалась в пять утра для своих утренних процедур. Киваю ей, мол, спасибо. Начинаю собираться. Я настолько взвинчена, что и спать не хочется, но в то же время – какое-то странно-рассеянное состояние. В голове звенящая пустота! Я словно – не я. Сознание как бы отключено. Я одеваюсь, пью кофе, собираю сумку – все это на полном автомате. Похоже, мой организм включил сейчас «режим выживания». Пустил последние силы на то, чтобы дотопать ножками до зала суда и нигде по дороге не свалиться. Без каких-либо мыслей. Мысли отнимают силы! Не надо их!..