Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 61 страниц)

Маришка

Маришка Заворжан. Именно ее я имела в виду всякий раз, когда упоминала «старших». Да, формальными старшими были сначала Лемехова, потом Ракият. Но нашим реальным «боссом» была Маришка. Именно она «рулила» нашей камерой и принимала все решения. И это была одна из самых удивительных, самых ярких женщин из всех встреченных мною не только в тюрьме, но и вообще в этой жизни…

Осенью 2016 года Маришке исполнился 31 год. А арестовали ее в 27… Да, она сидела на «шестерке» уже пятый год.

Родом она была из Молдавии, а по национальности – гагаузка. Очень красивая, с огромными темными глазами, с длиннющими вьющимися волосами. Невероятно стройная. И самое поразительное – одевающаяся так, словно бы находится не в тюрьме, а как минимум – выбралась на шопинг в какой-нибудь ТРЦ «Европейский».

Но даже не это было главным. Глядя на Маришку, ты понимал – она живет! По-настоящему. Каждую минуту. Именно тут – в тюрьме. Человека более витального, более полноценно живущего я вообще не встречала! Я вот по поводу себя самой почти всегда ощущала, что не живу, а лишь приноравливаюсь к жизни. Пробую, пишу черновик – словно бы в ожидании, что завтра или «с понедельника» наконец-то начну жить по-настоящему. Но Маришка именно что жила. Здесь и сейчас. Она не приценивалась к жизни, не откладывала ее. Она испытывала все полагающиеся впечатления и эмоции от жизни на все сто процентов, на тысячу процентов! В реальном времени! И вот эту ее витальность и удивительную энергию и чувствовали все, кто ее окружал. Маришка вызывала эмоции у всех безоговорочно. Ее можно было или сильно любить – таких было большинство – или ненавидеть – таких единицы – но равнодушным к ней оставаться было невозможно…

Ее обвиняли в каких-то совершенно небывалых преступлениях: разбое и грабеже, с применением оружия. 161-я, 162-я статьи, очень серьезные части. А еще – в организации банды, по достаточно уникальной 209-й статье УК РФ. И больше ни у кого, кто мне встречался на тюремном пути, не было такой «крутой» статьи. Говорили, что будто бы она со своими братьями выставляла офисы. Но незнающему человеку эти обвинения казались полной чушью. Со стороны, глядя на Маришку, никто бы не сказал, что она действительно совершила то, что ей предъявляли…

Кстати, примечательным было и то, что ни одного реального доказательства ее вины у стороны обвинения не было, только признательные показания одного из членов банды, которого следаки запугали. Он и наговорил на всех. И на себя в том числе…

Но нашим органам этого, как водится, стало совершенно достаточно, и к осени 2016 года Маришке уже вынесли приговор. И на момент моего прибытия в 107-ю она ожидала апелляционного слушания, которое, кстати, должно было пройти в Верховном суде. А это неслыханная редкость…

Я еще спала на «пятачке», когда пробегающая мимо Маришка внезапно со мной заговорила. Она увидела, что я перебираю присланные из интернет-магазина продукты и среди них какую-то быстро завариваемую кашу. Она заинтересованно стала рассматривать этот пакетик:

– Что это? Каша? Это кипятком заваривается, да?

– Да…

– Вкусная, да? Мне на этап скоро ехать – хочу взять такие каши…

– Да вроде вкусно… Если хочешь – возьми попробуй.

Тут Маришка оторвалась от пакетика и впервые взглянула мне в лицо:

– Спасибо! От души!

И убежала.

А я разочарованно подумала: «Ну вот, скоро уезжает… Так жалко…»

В первый раз я услышала о Маришке еще на спецах. Тамара, придя как-то со «следки», сообщила Ивкиной: «Заворжан дали 11 лет!» И многозначительно покачала головой. Мне эта информация ничего не говорила, просто необычная фамилия врезалась в сознание, и еще – такой гигантский срок. А Ивкина издала сочувственный возглас.

В 107-й камере я уже своими глазами увидела, кто такая эта знаменитая Заворжан. И в моей голове никак не сопоставлялись – вот эта девушка с обликом «Равшаны Курковой», беззаботно порхающая по камере, и этот чудовищный срок – 11 лет…

В тот самый момент, когда я впервые увидела Маришку – такую красивую, в обтягивающей стильной одежде, энергично носящуюся в каких-то своих делах, при этом она громко с кем-то болтала и смеялась – я была просто поражена! Мне показалась, что посереди этого серого унылого помещения парит удивительно прекрасная сияющая Жар-птица. Маришка собой словно бы освещала и раскрашивала все вокруг. Я подумала в тот момент: «Как можно так выглядеть и так себя вести в этой жуткой тюряге? Так красиво – восторгался во мне художник – и так… свободно?» Потому что Маришка словно бы пребывала в двух пространствах одновременно. Здесь, в неволе, и на свободе… А когда я узнала, что Маришка находится тут уже много-много лет, я окончательно прибалдела. «Этого не может быть! Человек просто не может столько лет сидеть в этой клетке и так выглядеть. И так беззаботно смеяться!..»

И вот при мысли о том, что эта волшебная птица скоро упорхнет, на душе становилось грустно…

Наступил день Маришкиной апелляции – она ожидала его более полугода. Обычно апелляционные слушания проходили в Мосгорсуде и, чаще всего – по видеосвязи, в самом СИЗО. Но поскольку это было слушание в Верховном суде, Маришку без вариантов должны были вывезти в город. Еще накануне ей сообщили, что назавтра у нее запланирован выезд.

Маришка стала готовиться. Я, как и все вокруг, потом не раз еще наблюдала, как она готовится к таким мероприятиям. Маришка делала это совершенно открыто, «на публике», никого не стесняясь и вовлекая в этот процесс кучу народу.

Во-первых, она бесцеремонно располагалась на чьем-нибудь месте на «пятачке», словно в собственной гостиной на диване. Ведь тут было и свободное пространство, и неплохое освещение. И хозяйка постели даже не смела пикнуть, ведь это была сама Маришка! И «принять» ее у себя считалось честью. Дальше кто-нибудь из «специалистов» начинал укладывать Маришкины волосы – это тоже считалось привилегией. В камере всегда находились бывшие парикмахерши или те, кто когда-то работал в салонах красоты. Сначала длиннющие Маришкины волосы бережно расчесывались и вытягивались с помощью фена и специальных масел. Затем собирались в хитрую прическу из замысловато переплетенных косичек.

Вообще плетение друг другу всяческих косичек было одним из самых любимых занятий среди женщин-заключенных, от которого обе стороны получали немало удовольствия. Женщины возились с волосами часами, благо времени было в избытке. И достигали впечатляющих результатов. Я ни у кого – ни до, ни после – больше не наблюдала таких искусных, таких сложносочиненных косичек и причесок, как тут, в изоляторе…

Далее Маришка начинала подбирать себе наряд для выезда. Или из своих вещей, или же могла спокойно взять чье-нибудь, более подходящее. В обычаи тюрьмы, да и любого женского общежития, входило делиться друг с другом нарядами для особых случаев. В данном случае – для выезда на суд. Причем женщины всегда искренне старались помочь друг другу стать попрезентабельнее, попривлекательней. С охотой предоставляли «в аренду» свои платья, туфли, сумки…

Вот и в этот раз Маришка придирчиво стала примерять какие-то офисные пиджачки Ракият, у которой было полно деловых костюмов из прошлой корпоративной жизни. Стояла задача представить Маришку перед судьями строгой и скромной девушкой. Максимально не похожей на участницу банды грабителей.

Маришка уже знала, что ее судьями в Верховном суде будут мужики. Что это давало? Возможно, шанс, что к ней, единственной девушке в этой группе обвиняемых, будет проявлено снисхождение… Поэтому она старалась одеться не только по-деловому, но и привлекательно…

Я не раз слышала дискуссии на тему «как нужно одеваться для суда». Нужно ли наряжаться? Краситься? Надевать ли яркое? Или все черное? И так далее и тому подобное…

То, что перед судьями нужно предстать в максимально аккуратном и чистом виде, принималось всеми безоговорочно. А вот дальше начинались жаркие споры. Кто-то считал, что нужно выглядеть «серой» безобидной «мышкой», чтобы не раздражать судью, особенно если это судья-женщина. Кто-то напротив, наряжался, словно на свадьбу. Я же, когда сама поучаствовала в судебных заседаниях, поняла, что от внешнего вида подсудимого вообще ничего не зависит! Решения принимаются совершенно на других основаниях. К тому же, зачастую судьи даже не смотрят на обвиняемого. Особенно во время судов по мере пресечения. И я видела, что иные умудренные опытом рецидивисты приезжали на суды в крайне затрапезном виде – например, в сланцах на босу ногу и в растянутых трениках…

Но однажды я все же наблюдала, как внешний вид девушки вроде бы сыграл свою роль при вынесении приговора. Именно что «вроде бы», так как что там было на самом деле – никак не узнать.

Это случилось с девушкой, которая до меня занимала спальное место на «пятачке». Залинкой. Кабардинкой по национальности. Она была Маришкиной ровесницей. Удивительно правильные черты лица, прекрасная белоснежная кожа, пышненькая выразительная фигурка в виде песочных часов делали ее похожей на антикварную статуэтку.

Ее обвиняли по такой же 162-й статье, как и у Маришки, только по более легкой – второй части. За разбой с применением оружия в составе группы лиц. Но без 209-й. И она тоже шла по делу с кучей соучастников-пацанов.

Залинкины суды проходили в самый разгар зимы. И меня поражало то, в каком виде она ездит на эти суды. В элегантном полувечернем платье с открытой спиной, на ногах черные капроновые чулочки и туфельки на каблуках. Сверху – коротенькое норковое манто без рукавов. В таком виде ей было самое место в театральной ложе, но никак не в автозаке или на «сборке»… Причем в страшнейшие морозы, когда можно было легко дать дуба…

«Зачем? Зачем такие мучения? – размышляла я. – С голыми руками и ногами? Она же отморозит себе все на свете! Заболеет! Какая-то глупость!..»

И не я одна этому изумлялась. Я услышала как-то, что сокамерницы обсуждают Залинкин «театральный наряд». И кто-то знающий сказал, что судья Залинки – мужчина. И что она ради него так старается. Все поулыбались, типа «ну-ну, пусть старается!», и забыли…

Но вот Залинка приезжает с приговором. Сияет как начищенный пятак. Ей дали всего три с половиной года! Тогда как всем остальным в ее банде – в два раз больше. Все начинают Залинку поздравлять – она получила «меньше меньшего». Чудо какое-то! Чудо? Кто-то сделал вывод, что не зря, мол, Залинка морозилась в своих чулочках. Сработало!..

…А Маришка вернулась со своей «апелляшки» крайне воодушевленная. Верховные судьи удовлетворили ходатайство обвиняемой стороны и дали указание следствию провести голосовую экспертизу ее «прослушки». И кто знает, что эта экспертиза может показать? И кто знает, что будет дальше?.. Единственное, что стало понятно, – этап Маришки откладывается, и она задерживается в СИЗО еще как минимум на несколько месяцев.

Маришка бросилась к Добровой и стала благодарить за помощь. Ведь именно Доброва составила Маришкины апелляционные бумаги, именно она разобралась в ее деле, нашла нарушения и несостыковки, давшие основания для апелляции.

Доброва вовсе не была юристом по образованию. Но, как и многие попавшие в тюрьму, стала им по призванию. Ей нравилось копаться в этих УК и УПК, в статьях, комментариях, решениях Верховного суда. Все свое свободное от молитв время она посвящала штудированию юридической литературы, имеющейся в камере в избытке. Но самое главное – она совершенно бескорыстно, от чистого сердца помогала всем желающим разбираться с их уголовными делами. И у нее получалось!

Вот и в этом случае получилось. Маришка как-то сунула ей одну из своих бумажек, в которой она, нерусская по рождению, почти ничего не поняла. Доброва взялась почитать, потом попросила еще и еще. В итоге прочла все материалы дела. И нашла там множество нарушений, допущенных следствием. В частности, то, что Маришкин двоюродный брат, сдавший всю банду, дал свои показания в отсутствии адвоката. И это значило, что такие показания нельзя было считать действительными, законными. А без этих признательных показаний – дело рассыпалось…

В итоге у Маришки появилась некая надежда, что на апелляции ее приговор все же изменят. А пока нужно было ждать экспертизу, вынесения решения и продолжать эту жизнь в изоляции…

Жизнь с привилегиями

А ее жизнь в изоляции была давно уже налажена и отлажена.

Основное Маришкино время наступало после отбоя. И проводила она его в непрерывном телефонном общении. У Маришки всегда были телефоны – в лучшие времена аж до трех штук. Но вот почему? В первую очередь, из-за мощной ауешной[13]13
  АУЕ – с 17 августа 2020 года признано движением экстремисткой направленности и запрещено на территории России.


[Закрыть] поддержки, связанной с ее криминальным прошлым. Она состояла в так называемом «профсоюзе», была полноцейнейшим его членом. То есть пока Маришка лихо и даже талантливо трудилась на преступной ниве, срубая на своих бандитско-грабительских делах миллионы, она прилежно отчисляла в кассу «профсоюза» положенный немалый процент. Также поддерживала тех членов «профсоюза», которые время от времени оказывались на нарах: в виде передач, посылок, иными словами – «грева». Маришка имела достаточно высокий статус в этой иерархии и вела себя в полном соответствии с теми самыми понятиями. И вот теперь, оказавшись уже в свою очередь в трудной жизненной ситуации, Маришка имела полное право на фидбек. На всеобъемлющую поддержку своего «профсоюза» и его членов. То есть на тюремное обеспечение по «полному пакету».

Поэтому-то по внутритюремным цепочкам Маришке стабильно доставлялись телефоны. Она могла рассчитывать на новую трубку всякий раз, когда ее телефон вдруг отшманывался.

И выходило так, что Маришку знали не только все московские сидельцы, но также – внесизошные сотрудники. К примеру, тот самый фсиновец Давид, когда появлялся у нас во время шмонов, неизменно перекидывался с Маришкой парой слов о ее братьях-подельниках и про «как дела?»… И это было так странно – словно бы лиса при набеге на курятник заводила вдруг дружескую беседу с «приветом от брата»…

По сравнению с большинством попавших в СИЗО женщин, Маришка вела достаточно благополучную тюремную жизнь. Получала с воли заказные обеды, хорошие шмотки и косметику Chanel. Да все что душе захочется! Внешне это казалось чем-то роскошным, но какая боль переживалась Маришкой изнутри – боль не только за себя, но и за своих близких – и что ощущала она на самом деле, такая молодая и красивая, попавшая в тюрьму в самые лучшие девичьи годы, оставалось только догадываться…

А внешне – Маришка да, выглядела непотопляемо жизнерадостной, цветущий и беззаботной. Частично это объяснялось наличием такой вот мощнейшей «профсоюзной» поддержки. Как с воли, так и изнутри тюремной системы. Она всегда была уверена, что вечером на другом конце трубки ее ждут верные люди, готовые откликнуться на любую ее просьбу, готовые в любой момент подставить плечо.

Маришка совершенно не стеснялась болтать по телефону «на полной громкости», не приглушая голос, не шепча, хотя на дворе стоял отбой и все вокруг могли слышать каждое произнесенное ею слово. Да все уже давно привыкли, что из ее угла раздается громкая болтовня. И звонкий смех, которым сопровождался каждый ее разговор.

И да, в первую очередь, она звонила членам пресловутого «профсоюза». С просьбой что-то разрулить или организовать. Особенно часто – некоему Мартину, занимающему супервысокое место в той самой иерархии и соответственно способному решать Маришкины заморочки чуть ли не магическим способом. Как-то Маришка поделилась, что она в свое время сама «грела» Мартина, когда тот «катался с крытки на крытку» – с Владимирского централа еще куда-то, по всем российским тюремным дорогам. Его кидали с места на место, а она вместе со своими братьями привозила ему передачи. Целые баулы всяческой снеди. И все это пошло ей в зачет. А теперь уже Мартин был на свободе и поддерживал Маришку. По абсолютно всем позициям: от поиска адвоката до решения вопроса в какой сизошной камере ей сидеть…

Также Маришка звонила своим братьям и говорила с ними на гортанном гагаузском языке. Очень похожим на турецкий. С братьями она была очень нежна, было видно, как она их любит и переживает за них. И иногда даже по-семейному ругает – особенно если кто-то из них косячил…

Говорила со своими родителями, живущими в Молдавии. С бывшими сокамерницами, которые уже освободились, а освободившись, не забыли про Маришку. Даже наоборот, всячески поддерживали – передачками и долгими ночными беседами. И одна из них, Лина, показав особую преданность, стала Маришке практически сестрой…

Общалась с соседскими камерами на предмет новостей и «дорог», с поклонниками из других московских СИЗО, чаще всего – с неким Гришей. Часами флиртовала и нежничала, заливаясь русалочьим смехом: «Ха-ха-ха! Ну Гришка, ну прекрати, как тебе не стыдно! Ха-ха-ха!» Что было совершенно понятно – ведь Маришка была в том самом возрасте, когда строятся отношения! И в ее случае смартфон действительно был самым настоящим волшебным тоннелем, через который она еженощно «сбегала» из этой пресловутой железной клетки. Сбегала куда подальше…

После ночных бдений отсыпалась Маришка, естественно, днем. Прямо до вечерней проверки. Бывало, вскакивает спросонья и бежит на «продол» прямо так, в пижаме с розовыми котятами, с распущенными волосами, свисающими ниже попы. Зрелище прямо-таки умилительное, и я однажды стала свидетелем следующей сцены, связанной с этой умилительностью…

До того, как у нас появился Артем, нашим оперативником был Вадим Петрович. Взрослый дядька, в отличие от Артема. Хорошо так за сорок. Худющий, похожий на Кощея, с пронзительными умными глазами. Он уже миллион лет работал в сизошной системе, держался очень спокойно и по-свойски. Его все звали просто Вадим. Так вот, на одной из вечерних проверок мы уже длинным ручейком бредем обратно в камеру. А Маришка задержалась – просит разрешить посмотреть телевизор после отбоя. У Вадима. Он, в принципе, не против. Стоит, добродушно улыбается. Как я уже говорила, вечерняя проверка была крайне неформальным мероприятием. И настроение сотрудников при этом соответствующее – в предвкушении скорого отдыха после дневной круговерти. То есть настрой у всех благостный, самый подходящий, чтобы что-то попросить. И тут я вижу, что Вадим этот дергает Маришку за ее длинные локоны. Легонько так… Она отмахивается, говорит что-то… А он смеется, дергает дальше…

Этот мальчишеский жест Вадима, и вся эта уютная почти семейная сцена меня немало изумили! Словно брат дергает сестру за косички. И на секунду создалось ощущение, что все мы – в игре, и эти люди – играют. Вернее – эти «дети». И сейчас они не в тюрьме, а где-то на детской площадке. Играют. В «полицейских» и «воров». Фантастическое ощущение! Поэтому и запомнилось…

Дело тут было в Вадиме, в первую очередь. Он столько лет проработал на «шестерке», проводя здесь дни и ночи, что это место стало для него как бы вторым домом. Плюс он был одним из тех сотрудников, кто все-таки видел в заключенном человека. И это считывалось в каждом взгляде и жесте Вадима. Поэтому вскорости, когда он объявил, что выходит на пенсию и увольняется, девчонки завздыхали: «Блин, еще одним нормальным сотрудником меньше!..»

Ну плюс и Маришка за все эти годы поневоле сроднилась с этим местом. Шли годы, заключенные приезжали и уезжали, а Маришка все еще сидела на «шестерке». И для сотрудников, также годами торчащих в этих стенах, она стала практически своей. Поэтому на многие моменты, связанные с Маришкой, смотрели сквозь пальцы. Ей было позволено то, что не позволялось другим.

Взять ее спальное место. Оно находилось в одном из углов камеры. И было обустроено совершенно по-домашнему. На пестром пушистом покрывале лежали всяческие плюшевые подушечки и мягкие игрушки. На стене – наклеены вырезанные из фольги звездочки и разные милые картинки. По периметру нар натянуты резиночки, которые выполняли роль карнизов. С них свисали огромные цветастые платки. Когда Маришка к себе забиралась, то задвигала эти импровизированные шторы и пряталась за ними ото всех словно в шалаше.

И сотрудники закрывали глаза на все эти явные нарушения. Они словно бы ничего не замечали, хотя ни игрушек, ни картинок на стене, ни занавесок в СИЗО иметь было нельзя. Просто категорически! Занавешивание вообще было одним из самых главных поводов докопаться до заключенного. Никто, конечно же, не осмеливался занавесить свое спальное место среди бела дня по примеру Маришки. Да и она сама делала это не особо часто. Но почти у всех были натянуты веревочки, где время от времени требовалось повесить какое-нибудь полусырое полотенце или футболку. Чтоб досохло. Так дежура временами настолько лютовали, что, увидев в глазок такое висящее полотенце, распахивали корму и начинали орать: «Эй! Опять занавесилась! А ну сними! Не положено!» Еще иные, особо вредные дежура, очень любили во время проверок или обысков пообрезать эти маленькие веревочки. Хотя они обычно завязывались так, чтобы не было видно со стороны. Но Маришкины причиндалы оставались в сохранности…

Хотя нет. Однажды один дежур все же докопался до Маришкиного занавешивания. И вот как это вышло.

Это был новенький дежур по имени Леша. Едва он появился в нашем крыле, девчонки мигом дознались, кто он, что он и откуда прибыл. В принципе в женском СИЗО каждый новичок мужского пола брался в оборот: с ним и заигрывали, его допрашивали, с ним пытались выстроить какие-то отношения. И только от самого сотрудника зависело, что ему делать с этим женским гипервниманием. Как реагировать? И некоторые, молодые и недалекие, «плыли», начинали ответно эмоционировать и болтать.

Этот Леша сразу же разболтал, что его перевели с мужской зоны, что сам он родом из деревни. Да ему и болтать не пришлось – и так было видно, что это очень простой сельский парень. Который впервые оказался в городе и тем более впервые среди стольких женщин. Он велся на абсолютно все заигрывания наших девчонок. Смешно смущался и краснел. Но особенно он был очарован, конечно же, Маришкой. Мы видели, как он перед ней млеет. И не зная, видимо, как еще к ней подступиться, по какому такому поводу с ней заговорить, стал доматываться до ее занавешенного места.

– Заворжан! – кричит он в корму.

– Что? – Маришка вынуждена просыпаться и бежать на зов.

– Почему твое место занавешено?

– Да я сплю, епэрэсэтэ! – ругается не выспавшаяся и от этого очень злая Маришка.

– Ясно. Но занавешиваться запрещено!

– Да ладно тебе! Я пошла! – Маришка спешит закончить этот пустой разговор и снова улечься спать.

– Не да ладно, а пиши объяснительную!

– Чего?

– Пиши объяснительную!

– Значит так, да?

– Значит так!

– Хорошо, напишу!

– Когда?

– Завтра!

– Ладно!

И Маришка идет спать. Разумеется, совершенно ничего не собираясь писать.

А назавтра разговор повторяется один в один, с той лишь разницей, что Леша теперь доматывается с объяснительной.

– Заворжан!

– Чего?

– Где объяснительная?

– Завтра напишу!

И так тянулось несколько дней подряд. Пока Маришка не шуточно так разозлилась.

– Людка! – позвала она меня к себе после очередного «сердечного» разговора с Лешей. – Ты же рисуешь, да?

– Ну да…

– А ты можешь нарисовать… Знаешь, такую картинку – где я отдаю этому Леше объяснительную?

– Хмм… Типа как сценка с персонажами?

– Ну да. Чтобы главное было видно объяснительную эту. Хочу отдать ему эту картинку. Пусть успокоится, наконец!

Мне стало интересным поучаствовать в этой шутке, и я нарисовала следующую картинку: Маришку – со всеми ее особенностями, лицо, фигура, волосы. И Лешу – тоже очень похожим, в защитной форме, с простецким веснушчатым лицом. В руках Маришкина фигурка держит объяснительную, похожую на свернувшийся клубком свиток. И этот свиток такой длиннющий, что заполонил все свободное пространство между фигурками. А в самом начале свитка – надпись: «Объяснительная». Маришка как увидела эту картинку, схватилась за бока от смеха: «Ну пусть только теперь он придет делать мне мозги!» «Делать мозги» на тюремном жаргоне означало мотать нервы. Это было весьма популярное здесь выражение.

А Леша не заставил себя долго ждать. Тут как тут! Открыл корму:

– Заворжан! Написала объяснительную?

– Ага! Несу!

И Маришка понесла к нему картинку. Отдала, смеется. И не знаю, что там подумал этот Леша, но тема с объяснительными была закрыта. А вскоре и сам Леша испарился с наших глаз долой. То ли его перевели в другое крыло, то ли вообще убрали из СИЗО. Таким простецам в женской тюрьме совсем не место…

А так больше к Маришкиным вещам никто не лез. И весь ее угол выглядел таким уютным и ламповым, что глаза радовались. Она умела обустраивать пространство вокруг себя максимально эргономичным образом. То ли природный талант, то ли долгая тюремная практика – но все ее многочисленные модные вещи лежали, идеально сложенные и упакованные так, что занимали очень небольшой объем, и под ее нарами оставалось даже свободное место. И это было удивительно. И недостижимо!

Почти у всех женщин вещей было столько, что под нары нельзя было даже руку просунуть – настолько плотно прилегали друг к другу эти сумки, пакеты, баулы. Но мало того – вещами также забивались все свободные ниши и пространства вокруг нар – особенно просвет между оконной стеной и нарами. И тут главным становилось то, чтобы все эти нагромождения не бросались в глаза сотрудникам. Необходимо было создавать «видимость пустоты». Так как заполненность пространства сигналила, что у сидельцев слишком много вещей. «Лишних» вещей…