Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 61 страниц)

«Судебное следствие»

На следующем заседании на допрос в качестве свидетеля вызвали некого оперативника Земченко. Который курировал «киллера» Селигерова, вешал на него «прослушку», потом арестовывал Виталика и Полянкиных, вешал «прослушку» уже на них. И вот этот Земченко – молодой стеснительный парень – долго и скучно, во всех подробностях начинает рассказывать о технической стороне данного процесса.

Допрос Земченко длится целый день, потому что вместе с этим зачитываются различные процессуальные бумаги, которыми сопровождалось каждое действие Земченко и прочих лиц. Акты, постановления и так далее. Бумаги, подписанные понятыми при арестах, при навешивании «прослушек», при снятии «прослушек», при личном досмотре, при осмотре «места происшествия». То есть квартиры Данилы, которую сфотографировали, и это действие задокументировали. Это и было местом происшествия. Происшествия, которого не было. Но эта странность, казалось, никого не смущает…

В общем, получалось, каждый чих в следственном деле должен «пролагаться» соответствующей бумажкой, словно каждый слой торта – кремом. И все эти бумаги озвучивались перед присяжными. И им кажется, стало невыносимо тоскливо слушать всю эту бюрократическо-процессуальную галиматью.

Следующее заседание состоялось день спустя. Перед началом Вырыпаева объявила, что по «уважительной причине присяжный под номером три не сможет дальше участвовать в процессе». И вместо него «приглашается присяжный номер семь». Я смотрю – и правда, стул номер три в ряду присяжных – стоит пустым. Там, кажется, сидела пожилая дама. Седая такая… И теперь из ряда, где сидят трое запасных присяжных, поднимается другая дама. И усаживается за перила, на место бывшей «третьей присяжной».

А дальше начинается прослушивание всех «прослушек». Хотя нет, не всех целиком. «Прослушки» между Селигеровым и Полянкиными воспроизводятся только частично. И тогда Марк, в свою очередь, начинает зачитывать пропущенные куски.

И это было очень… познавательно. Если в записях, которые проиграл прокурор, подсудимые обсуждали способы убийства, то в тех отрывках, что озвучил Марк, они долго-долго, причем множество раз обсуждают, как им так поговорить с Данилой, чтобы тот раскошелился. Пошантажировать, напугать, «нагнать жути», «закошмарить». Связать и застращать «подложенной бомбой», «вывезти куда-нибудь в лес». Потом уже – побить и покалечить… «Почему? – спрашивает Марк. – Почему обвинитель не донес до присяжных и вот эти отрывки?» И Делягин отвечает, что «материалов очень много, все целиком прослушать невозможно», поэтому он и выбрал «фрагменты, относящиеся к делу».

В общем, все это прослушивание записей и их обсуждение опять заняло почти целый день. Также в этот день Данила, наконец, принес банковские платежки, подтверждающие, что займы на мое имя были погашены. И их тоже представили на обозрение присяжным.

В финале Марк дал присяжным ознакомиться со страницами Устава кинокомпании «Мэджик фильм», где черным по белому было написано, что в случае смерти одного из соучредителей его доля переходит наследникам. И никак иначе…

Следующее заседание было назначено через день. Ура! В моем распоряжении оказались целые сутки на то, чтобы выдохнуть!..

Первую половину данного заседания посвятили «киллеру» Селигерову. Сначала шли долгие споры между прокурором и адвокатами – почему этот Селигеров не доставлен в зал суда лично? Его оповещали? За ним приходили? Где он вообще?

Оказалось, он пропал неизвестно куда – и вся наша доблестная милиция-полиция – никак не может его найти. Марк настаивал, чтобы этого свидетеля, ключевого свидетеля, как-то все же разыскали:

– Ведь он неоднократно был судим! Он должен быть во всех базах, он должен находиться под контролем наших органов – почему же вы не можете его найти?

Но Делягин заявил, что есть записи видеодопросов Селигерова и этого будет вполне достаточно! Началось зачитывание показаний Селигерова, а затем просмотр его допросов. И тут мои подельники, до этого момента совершенно почти не реагировавшие на то, что происходило за стенами аквариума, вдруг изумленно восклицают: «Да он чешет как по писанному! Смотри, даже ни разу не сбился! Да он все заучил наизусть!»

А дальше начинается допрос Полянкина-младшего. Это невысокий, спортивного вида парнишка, с ясными голубыми глазами. Волнуясь и частенько сбиваясь, он рассказывает, что да, в конце января 2016 года к нему обратился Виталик с предложением напасть на Фетюхова, побить его, покалечить, отнять деньги. А потом вдруг с предложением того убить. Но «женщину» убивать никто никогда не собирался! Этого не было! Да и об убийстве Фетюхова они говорили, скорее, в шутейном ключе, и он типа не думал, что это когда-либо произойдет. Они просто гуляли, болтали и смеялись. И все… Поэтому, когда Селигеров явился к нему и сообщил, что Фетюхов убит, да еще и с женой – для него это стало настоящим потрясением! И сейчас он типа благодарит Бога, что все закончилось именно так. Что никакого убийства не состоялось! Он раскаивается в содеянном и благодарит потерпевшую – то есть Надю – что та его простила, писала ему письма и всячески поддерживала. Аминь…

Дальше Полянкина-младшего все начинают засыпать различными вопросами, подключается и Марк.

– То есть в конце января 2016 года Коробченко предлагал лишь побить Фетюхова?

– Да.

– А когда он предложил убить Фетюхова? – уточняет Марк.

– Наверное, позже, в феврале.

– А каким образом возникла идея убить жену Фетюхова?

– Селигеров, который следил за Фетюховым, стал говорить, что они все время ходят вместе. Ну, то есть одного Фетюхова не застать. И нужно что-то делать с женой… Но я сказал, что про жену вообще речи не шло! Я поговорил с Виталиком, тот тоже сказал, что нужно просто ждать…

– Коробченко говорил что-то про Вебер?

– Нет, ничего. Только то, что у него есть знакомая, и она тоже знает этого Фетюхова. И вот типа это она и хочет его побить.

– Побить или убить?

– Сначала было побить, а потом – убить.

– А почему это ей надо, он не говорил?

– Нет, не говорил…

На этом заседание заканчивается. Следующее – начинается через три дня. Делягин просит разрешения зачитать самые первые признательные показания Полянкина-младшего, данные в феврале 2016 года, сразу же после ареста. Так как они «существенно отличаются» от того, что подсудимый рассказал на прошлом заседании. Вырыпаева разрешает.

И Делягин зачитывает протокол допроса Полянкина-младшего, где написано, что Виталик при заказе на убийство Фетюхова сообщил, что заказчиком является женщина Людмила, соучредитель кинокомпании «Мэджик фильм», и что она в результате этого убийства хочет завладеть данной кинокомпанией. А по поводу того, что Фетюхов всегда ходит вместе с женой – Коробченко типа сказал: «Убивайте обоих!»

– Вы подтверждаете эти ваши показания? – строго спрашивает Делягин.

– Ну да… Подтверждаю… – вздохнув, соглашается Полянкин-младший. – С тех показаний прошло несколько лет, и я, видимо, подзабыл многое.

Дальше начинается допрос Полянкина-старшего. И внешне, и голосом он очень похож на своего сына. Просто дубль-копия, но только более старой версии. Он рассказывает, что да, к нему как-то обратился сын с предложением сначала попрессовать Фетюхова, «сделать овощем», а потом уже убить. Кто был заказчиком он не знал, вроде «какая-то женщина». А дальше да, они ходили и все обсуждали, как именно можно совершить преступление, пока однажды не явился Селигеров со своим сообщением об убийствах. «…Мы много пили тогда. Постоянно пили. Наверное, я поэтому согласился. В нормальном состоянии я никогда бы на такое не пошел!» – добавляет Полянкин-старший с сокрушенным видом.

Тут снова выскакивает Делягин с просьбой зачитать самые первые показания подсудимого. Судья разрешает. И Делягин зачитывает текст, где повторяется почти все то же, что и в старых письменных показаниях Полянкина-младшего.

– Вы подтверждаете ваши прежние показания? – спрашивает прокурор.

– Ну да, подтверждаю, если я так говорил, – разводит руками Полянкин-старший, – выходит, там все правильно…

На этом судья объявляет перерыв, и нас разводят по конвойкам.

После перерыва слово предоставляется Виталику. У него в руках бумага. И он начинает ее зачитывать. В этом тексте говорится, что Виталик познакомился со мной и Данилой в 2011 году, с тех пор мы по-приятельски общались, встречались, обсуждали всякое. А в ноябре 2015 года я якобы вдруг попросила его найти кого-нибудь, чтобы «побить» Фетюхова. В декабре уже «убить». И он, поскольку хорошо ко мне относился – согласился помочь. «Чисто по дружбе».

Какой знакомый текст! Прям до буковки! И я понимаю, что в руках Виталика распечатка его показаний, данных в 2016 году. Это те самые показания, что имеются в материалах дела. И теперь прокурору нет необходимости зачитывать их перед присяжными – Виталик сам лично воспроизвел их в точности.

…Что ж, я помнила эти наши встречи с Виталиком. В московских кафешках и ресторанах. Где мы обсуждали кучу разных проектов, то одно потенциальное кино, то другое. Ничего не доходило до конкретики, но Виталик был забавен и легок в общении. Он делился смешными случаями и ситуациями со съемок. Благодаря своим обширным связям он занимался получением разрешений для киносъемок на всяких непростых объектах Москвы и ближайших регионов. Так что слушать его кинобайки было довольно-таки интересно. И да, я рассказывала ему о Даниле – ведь они все же вместе работали, ездили на разные важные встречи… Поэтому, когда Виталик спросил: «Как там Данилка поживет? Как ваш фильм про Девятаева? Вы обещали, что я тоже буду участвовать! Когда меня позовете на съемки?» – я ответила: «Никогда!»

И рассказала, как бесславно закончилась наша совместная с Данилой работа – после того, как выяснилось, что все пятьдесят миллионов рублей, выделенные на фильм нашей кинокомпании, вдруг «волшебным» образом испарились! Фильма нет и не будет, а я ушла из компании. End of story!

– И что – никто с Данилки не спрашивает за эти деньги? – изумляется Виталик.

– Ну а кто с него спросит? Кому это надо?

– Погоди, может кто и спросит. Это же куча бабла! Это сколько… На тот момент почти два миллиона долларов было?

– По тому курсу да… Типа того.

– И у кого сейчас эти деньги?

– Ну явно не у меня. Поэтому ты и платишь за ужин! – я смеюсь, потому что не отношусь ко всему этому серьезно.

А через несколько месяцев, на следующей нашей встрече в том же кафе «Атриума» – Виталик сидит какой-то непривычно взволнованный, дерганный, и говорит мне непонятные фразы: «Ну все, все порешали! Со всеми!» Что-то вот такое он говорит. «Порешали, молодцы!» – отвечаю ему в таком же духе. Понимая это так, что он опять про свои вечные ситуевины о съемках рассказывает. И сижу, болтаю, смеюсь как ни в чем не бывало. И не успеваю опомниться, как ко мне подлетают высокие спортивные парнишки в штатском, берут под руки и уводят прочь. Прочь от моей нормальной жизни…

…И вот теперь Виталик находится рядом со мной в этом аквариуме. Он мой враг. Он дает против меня показания. По которым я – чудовищное чудовище – и якобы являюсь заказчиком преступления. Виталик не смотрит на меня. Не разговаривает со мной. На протяжении всех этих лет, в моменты, когда нас, обвиняемых, вели вместе по коридорам суда, держали в одной клетке во время заседаний, я для Виталика словно бы не существовала. Только отец и сын Полянкины кивали мне при встречах или говорили: «Здрасьте». Но Виталик меня словно бы не замечал. Словно бы мы были совершенно незнакомыми чужими людьми. Что ж, мы и правда стали чужими людьми. Ситуация за одну секунду развела нас в стороны, и все навсегда изменилось…

– Вы говорите, что Вебер попросила вас побить Фетюхова в ноябре 2015 года? – спрашивает Виталика Марк.

– Да.

– А убить – в декабре 2015 года?

– Да.

– Тогда как вы объясните показания Полянкиных о том, что вы попросили их побить Фетюхова лишь в конце января 2016 года? Вы что же, два месяца ходили и размышляли – побить или убить Фетюхова? И потом, в конце января, все-таки решили лишь побить?

– Ну да…

– А спустя короткое время вдруг резко передумали и заговорили с ними об убийстве?

– Ну да…

– То есть решили сначала так, потом вдруг по-другому?

– Я не знаю… Я точно не помню, как было. Значит, да, я сначала решил так, а потом – по-другому…

– Ясно. Вы сообщали Вебер о том, что Фетюхов все время ходит с женой, и с этим нужно что-то делать?

– Не помню. Может, и сообщал…

– А когда?

– Э… Не помню… Может и не сообщал…

– Вебер просила вас убить жену потерпевшего?

– Нет, не просила! И я тоже никогда не просил такого!

На этом Вырыпаева вдруг неожиданно прерывает допрос и объявляет, что заседание продолжится через день. Странно, думаю, так рано вдруг закончили. Еще не вечер даже! Ну ладно…

И еще подумала, насколько все-таки суд присяжных отличается от обычного суда! Прошла всего неделя, а мы уже продвинулись туда, куда не добирался предыдущий суд за целых полгода. Никакой волокиты, никаких переносов – развязка надвигалась с угрожающей скоростью! И сказать, что я нервничала, ничего не сказать! Я находилась в таком жутком напряжении и день и ночь, что если бы не страшная усталость – в особенности после тех заседаний, что шли два дня подряд – я бы, наверное, вообще не могла бы спать!

Тюремные новшества

…Вот так, балансируя между состоянием паники и усталости, в постоянных выездах и судебных заседаниях, я появлялась в своей камере лишь на пару-тройку часиков. И бродила там в некой прострации, едва проявляя признаки жизни. В дни заседаний как робот я вставала в пять утра, одевалась, завтракала, потом сидела на кухне и ждала дежуров. Ни о чем не думая, не испытывая никаких чувств…

Единственное, что вызывало во мне хоть какой-то проблеск эмоций – это музыка. Если я была на кухне одна, я включала тихонечко музыкальный канал, по которому круглосуточно крутились клипы. И если выпадали какие-нибудь яркие, запоминающиеся песни – «ДНК» Джигана или «Позовите меня на танцпол» – я приникала ухом к динамикам телевизора, чтобы наслушаться этих звуков, впитать их, запомнить на весь предстоящий день. Чтобы они застряли в моей голове хоть ненадолго и крутились бы в ней в те моменты, пока я заперта в «стакане» автозака или пока сижу в конвойке. Эти яркие легкие клипы олицетворяли красочную свободную жизнь, жизнь-праздник, жизнь-веселье – нечто диаметрально противоположное судебно-тюремным реалиям. И пока я слышала или представляла эти звуки, то могла унестись мыслями куда-то туда, на свободу – хотя бы на секундочку. Эти песни – пусть и попсовые, с бестолковыми текстами – все же давали мне немного сил выносить весь этот кошмар наяву…

А в камере тем временем стало что-то происходить. Вернее, в изоляторе. Новый начальник неутомимо тащил его в сторону перемен. Какие-то перемены были очень даже неплохими. Так, зайдя однажды на кухню, я увидела, что между столами втиснута высокая синяя металлическая стойка с экраном, ровно такая же, в каких «на свободе» оплачивают мобильную связь и прочие услуги. Перед стойкой стоит Лизка и тычет в экран пальцем.

– Что это такое? – спрашиваю удивленно.

– Это наш новый терминал. Теперь заказы в интернет-магазине нужно делать отсюда. Заходишь со своим логином и паролем и заказываешь. В любое время суток. Классно же? – рассказывает Лизка.

– Да, классно…

Еще бы не классно! Ведь какое-то время назад наш прежний терминал, то есть компьютер, к которому мы раньше ходили заказывать продукты, убрали. И чтобы что-то заказать, нужно было заполнить специальный бумажный бланк, передать этот бланк дежурам, а дальше ждать – придет товар или не придет. Есть этот товар в ассортименте или нет – все это выяснялось опытным путем, и все это отнимало время из-за человеческого фактора. А теперь все снова стало электронным. Прогресс!

Ладно. Возвращаюсь из суда в следующий раз. И вдруг замечаю, что над нашей входной дверью, под потолком, вмонтированы… две видеокамеры. Два стеклянных хорошо знакомых полушара.

– А это еще что такое? – спрашиваю шепотом Майю. Она как раз проснулась и собиралась пойти покурить.

– Видеокамеры.

– Да ясно, что видеокамеры… Но когда успели?

– Да сегодня и успели. Дурное дело нехитрое. Все, Люд, теперь мы будем под «колпаком»!

– Будем? Так сейчас они не работают?

– Пока нет. Кабель из коридора еще не подвели. Но скоро, наверное, подключат.

Ну и ну!.. Я, конечно, уже жила под круглосуточными видеонаблюдением. На «спецах». И очень быстро настолько к этому привыкла, что даже не замечала. Но тем ценнее оказалось житье без такого наблюдения – здесь, в большой камере. И теперь что же, снова жить под видеокамерами? Когда будут требовать объяснительную за каждое внеурочное лежание под одеялом? Разве это жизнь?! Куда же все тут катится!..

Но дальше – больше. В один из дней, в перерыве между моими заседаниями, ко мне вдруг подходит Ракият.

– Вебер, тут такое дело. Нашу камеру делят. Но по сути – расселяют.

– Что? Не может быть!

– Может. Делят на курящих и некурящих. СИЗО наконец озаботилось этой проблемой. Вернее по новым правилам, в рамках закона о борьбе с курением, они должны отделить курящих от некурящих. Понимаешь? И нам дали два дня, чтобы составить списки, кто куда пойдет.

– Да ты что! И кто куда пойдет?

– Ну курящие останутся тут вроде бы. А некурящих выведут. Тоже вроде бы. Но как там будет на самом деле – никто не знает. Ты же понимаешь, что решаем такие вопросы не мы. Они могут вообще всех раскидать по разным камерам. В любой момент… А ты не куришь ведь?

– Не курю… А кто еще не курит?

– Ну таких сначала собралась почти половина. Но люди подумали-подумали… И решили закурить. Понимаешь?

– Понимаю. А ты, Ракият?

– Я теперь тоже курю.

– Ясно. Слушай, мне нужно подумать.

– Хорошо. Думай, потом приходи ко мне.

Этого еще не хватало! У меня самый разгар судов, а тут камеру, возможно, раскидают. И я, вернувшись с какого-то из заседаний, внезапно попаду в неизвестно какую камеру? Нормально вообще?

– Майя, ты же куришь, да? – спрашиваю свою соседку.

– Разумеется. Еще как курю и бросать не собираюсь!

– Блин, я не хочу никуда переезжать… Мне сейчас это совсем не нужно!

– Так не переезжай. Запишись в курящие.

– Ну да… Столько времени я жила среди курящих – и ничего. Выжила же.

– Ну да.

– Так и сделаю. Будем с тобой и дальше вместе! Слушай, тогда если вдруг нас переведут в другую камеру, а я буду на выезде, ты же соберешь мои вещи? Я же могу на тебя рассчитывать?

– Конечно, сделаю все в лучшем виде! Не волнуйся!

Но я все же волновалась. Каждый раз теперь, возвращаясь с выезда, я все ждала, что меня вдруг поведут в какую-то другую камеру. И всякий раз, когда меня заводили обратно в 107-ю – выдыхала с облегчением: «Нет, не сегодня!»

И вот настал момент отделения курящих от некурящих. Я в тот день находилась в камере и могла наблюдать за этим событием воочию, своими глазами.

В корму назвали тех, кому нужно «собрать вещи, на выход». Я уже знала, что все «старички», все, кто находился в камере достаточно давно и более-менее сдружился, записались в курящие. А некурящими стали все новенькие, все, кто тут недавно. Человек десять, которых я едва знала. И вот называют их фамилии. И среди них я вдруг слышу: «Симонова Елизавета».

Что? Не может быть! Лизка, так же, как и я, как и Ракият была некурящей, но она, разумеется, записалась в этот список новопривилегированных. В «курящий список». Чтобы остаться со всеми вместе. Так какого фига тогда ей приказывают собраться с вещами? Что происходит? Бегу к ней.

– Лизка! Ты что, записалась в некурящие?

– Нет, конечно… – грустно усмехается Лизка.

– Так почему тебя выводят?

– Потому…

– Не понимаю!

– Люд. Мы в тюрьме. Что тут понимать?

– Но нельзя же так! Скажи, что ты курящая! Попросись на прием к начальнику! Сделай что-нибудь!

– Да дело не в этом! Это наказание такое. За телефон. Понимаешь?..

А… Вот оно в чем дело! Я слышала, что на днях отшмонали Лизкин телефон. Но разве это в первый раз? И разве из-за этого хоть кого-то выводили из камеры? Это что-то новенькое.

– Лиз, но раньше же за это не переводили!

– Тут все сложно. Дело не только в этом. И ничего не поделаешь… – Лизка махнула рукой и продолжила собирать сумки.

И я поняла, что за этим переводом кроется что-то еще, о чем я не знаю. Но я и не хотела знать. Это было не моего ума дело! Мне просто стало очень грустно, что Лизка уходит. Вот и с еще одним близким по духу человечком разводят нас тюремные дороги…