Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 61 страниц)

Первый выезд с судовыми

Накануне выезда в суд я задумалась – как бы мне на следующий день не проспать? Спрашиваю Вячеславну. А она советует: «Попроси Зарубину. Она как раз не спит в это время». Точно! Подхожу к Зарубиной:

– Ирка, разбудишь завтра в пять утра?

– Разбужу. Что, Людка, суды начались?

– Ага…

– Ну держись там…

И я пошла спать. Но к моей огромной досаде я все никак не могла заснуть. В голове все роились мысли: «Как там все будет? Что будет? Кто придет на суд? Чем все закончится? Когда закончится? А вдруг Ирка забудет разбудить?» Я крутилась с одного бока на другой, сон не шел ни в какую, и только через несколько часов я слегка задремала. И едва провалилась в сон, а меня уже кто-то трясет за ногу. Поднимаю голову и вижу в полумраке Зарубину. Киваю, мол, поняла, встаю…

Ох. Вот это состояние! Я сажусь, а у меня аж искры из глаз! Я капитально не выспалась! Трясу головой, чтоб хоть как-то прийти в себя… За окном – темнотища. Вокруг все еще спят. Тихо, только слышен храп разной громкости и тональности. А одна девчонка яростно скрипит зубами – такая у нее болезнь. Звучит жутковато…

Но нет – спят не все. Встали еще две женщины – им тоже ехать в суд. Мы молча ходим туда-сюда по камере, стараясь особо не шуметь. Мне удается довольно-таки тихо заправить постель и переодеться – все «выездные» вещи я вытащила из сумок еще накануне. Сходила умыться, почистить зубы и двинула на кухню.

Тут уже бесшумно работает телевизор. Какой-то новостной канал. В углу экрана – часики. Ага, половина шестого. Есть время, чтобы спокойно позавтракать.

Я кипячу воду, делаю кофе – полкружечки. Помню, что перед выездом пить много нельзя! Завариваю кашу и начинаю собирать еду на весь день. Вернее, перекусы: йогурт, шоколадку, орешки. И горячую воду в бутылке. Все это складываю в сумку из плотной ткани с замком. Мне эту сумку почти накануне прислала моя Маша из «Озона». Специально для выезда на суды. Большого размера, с кучей карманчиков. Вячеславна ее одобрила: «Ого! Отличная сумка! Черная – значит, не загваздается в этих автозаках! И вместительная какая!» И правда, в нее прекрасно влезли и мои документы с обвинительным во главе, и пакет с продуктами, и книги со сканвордами. Пластмассовая кружка, ложка. Очки в футляре. А еще обязательные предметы гигиены – рулон туалетной бумаги, бумажные носовые платки, детский крем…

И вот мы, «судовые», сидим втроем на лавке перед бесшумным телеком, в куртках и уличной обуви – готовые к выходу. Ждем. А в камере потихоньку начинается движение. Народ просыпается. Заходит «старшая по кухне», зевает и подтягивается. Подходит к телеку, прибавляет звук. Теперь уже можно. Развешивает цветные тряпки на веревочки под столами, подтаскивает к кухонной корме стопку алюминиевых тарелок. Готовится к приему завтрака. Появляется Сальцевич, идет к холодильнику. Кивает мне молча…

И вот в одно мгновенье – в камере загорается верхний свет, лампы дневного света начинают мигать и громко щелкать, лязгает замок, дверь распахивается, и две дежурные девочки с грохотом выволакивают на «продол» бак с мусором. Тут же раздается отдаленный крик из коридора: «Судовые! Выходим!»

Это нам! Мы вскакиваем, хватаем свои сумки и бежим к двери.

Выходим по одной. У входа – дежурка с нашими личными карточками в руках. Проверяет – те ли люди вышли? А на «продоле» уже маячат судовые из предыдущих камер нашего этажа. Заспанные, хмурые, тоже с сумками.

Мы трое выстраиваемся лицом к стене, поднимаем руки. Дежурка вяло, чисто на видеокамеру обхлопывает каждую поверх одежды, и мы пристраиваемся к остальным. Шагаем по коридору. Из следующих камер ровно таким же манером все выходят и выходят люди. Те, кому тоже в суд. В итоге нас набирается приличная толпа – человек двадцать. Мы спускаемся на минус первый этаж. Идем к сборочным камерам. Они распахнуты настежь. Я заглядываю в первую – нет, здесь почти все курят, надымили – хоть топор вешай! Иду ко второй – здесь тоже курят, но всего пара человек. Нахожу свободное место и сажусь. К этому моменту я уже чувствую себя крайне усталой. И поэтому мне совершенно все равно, что тут вокруг дикая грязь и вонь. Да и всем вокруг, судя по всему, плевать на это тоже.

Тем временем прибывают все новые и новые судовые с других этажей. Становится все оживленнее. Люди из разных камер здороваются, передают приветы, обмениваются новостями. Иные с порога спрашивают: «Есть кто из 306-й? Из 213-й?.. А кто пересечется с Матроской? У меня эмка в Лефортово! А у кого подельник с Медведей?» Это означает, что у них малявы на руках – в соседние камеры или в другие изоляторы, и они ищут через кого бы передать. Если кто есть – тот откликается. Передать маляву, тем самым поддержать «арестантский уклад» – святое дело…

Получается, «сборка» превратилась в то самое место, где как раз-таки и осуществлялись запрещенные межкамерные связи. Выходил абсурд в чистом виде! Сначала руководство СИЗО ломало голову, как бы рассадить отдельно первоходов и второходов, как бы спрятать друг от друга подельников. А потом людей сводили вместе на «сборке», где все сидели по много часов утром и вечером. И тут подельники спокойненько обсуждали свои дела и стратегии, второходы вовсю делились своим преступным опытом. Не говоря уж об обмене малявами и прочей нелегальщиной. Тут же куковали те, кому на этапы, и все вокруг чуть ли не «в прямом эфире» узнавали секретные этапные сведения. В общем, как бы тут ни пытались заизолировать человека – ни фига это не работало!..

…Я сижу со сканвордом в руках. Почти машинально вписываю в клеточки хорошо известные мне слова. Скучные и бестолковые. Занимаюсь этим только для того, чтобы не заснуть на ходу. Потому что именно сейчас, спустя три часа после пробуждения, на фоне долгого неподвижного сидения меня начинает накрывать волна недосыпа. Я прямо физически ощущаю, как мой организм отчаянно требует сна. Буквы перед глазами разъезжаются, начинает слегка знобить, и такая охватывает зевота – аж до слез! Вот бы лечь и укутаться в теплое одеяло… И заснуть… Или наоборот – выпить настоящего кофе! Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить аромат молотых зерен… Не, не получается… Слишком бьет по мозгам эта резкая вонь из смеси табака и сортира… Кстати, о сортире. Надо бы туда сходить перед поездкой в автозаке! Достаю из сумки рулончик бумаги и иду к туалетному отсеку. Сюда все это время кто-нибудь да заходит. По тюремной выучке – безо всякого стеснения. Разве что с крайней брезгливостью. Ведь тут-то и есть самая настоящая грязища. И зайти-выйти отсюда, не запачкавшись – та еще задача! Я отрываю кусочек бумаги и через него осторожненько берусь за ручку дверцы. За перегородкой стоит унитаз, в лучших сизошных традициях вмонтированный в покрытый коричневыми плитками постамент, и крошечная цинковая раковина. Раковина сразу же переходит в унитазный подиум. Пола нет! И тесно настолько, что будь я размера XXL – я бы попросту сюда не влезла. Все до жути грязное, занавозенное, заваленное бычками, загаженными бумажками, прокладками, залитое то ли водой, то ли мочой. И я какое-то время размышляю – куда же мне наступить, чтобы не очень сильно вляпаться…

Наконец из коридора далекий дежуркин голос начинает выкрикивать фамилии. Ну все! Прибыли судовые КАМАЗы! Начинается суета. Те, кого называют, спешно подхватывают свои сумки и выбегают из камеры. Остальные тоже собираются, застегиваются, подтягиваются ближе к выходу. Кто-то мчится в туалет. Напоследок.

Услышав «Вебер!», я выхожу из камеры. В коридоре, рядом с предбанником, над столом стоит дежурка. Я подхожу к ней. На столе – лежит стопка серых картонных папок «Дело». Верхняя папка открыта.

– Так… Вебер… Людмила Владимировна?..

– Да…

– Бери паек.

Ах да, паек! На полу у стола стоит огромная картонная коробка, а в ней – ровными рядами вложены уже знакомые мне коробочки «Рациона питания». Я сто раз видела их пустыми, но то, что там внутри, сама еще не пробовала. Вытаскиваю одну и шагаю в предбанник. Здесь поджидают два камазовских сотрудника в зимнем форменном обмундировании. У одного в руках что-то вроде небольшого блокнота в руках. Только вместо чистых листов – разлинованные. Он задает вопросы и заполняет один из этих «путевых листов»:

– Фамилия, имя, отчество?

– Вебер Людмила Владимировна…

– Какой суд?

– Басманный…

– Что везешь с собой?

– Вы о чем?

– Какие продукты?

– Э… Вода, шоколад, орехи… Йогурт… Вот паек еще – показываю серую коробку.

– Лекарства есть?

– Нет.

– Проходи!

Я выхожу на улицу. Уже совсем светло. И хотя на дворе конец марта – стоит настоящий мороз! Рядом топчутся те, кто вышел до меня. Курят. Я спускаюсь с крыльца, отхожу подальше и оглядываюсь. Весь этот подвальный этаж нашего корпуса и уличное пространство у входа словно бы утоплены в длинном бетонном тоннеле. То есть центральная сизошная площадь находится прямо над нашими головами. А мы тут – внизу. У двери к стене прислонены несколько деревянных ящиков, заботливо прикрытых газетами. Замена лавочек? По одну сторону от входа – штук десять зеленых мусорных контейнеров, а по другую – гигантский завал из железного тюремного барахла: тумбочки, шконки, лавки, решетки. Все ржавое, покореженное. То тут, то там шныряют кошки…

Я глубоко вдыхаю морозный воздух. И на крошечную секундочку чувствую что-то вроде проблеска радости. Пусть здесь жутко несет помойкой, и место это – настоящая свалочная клоака. Но после вонючей конвойки – это просто Альпы!

Выходят наши конвоиры, говорят: «Проходим!» Быстрыми широкими шагами устремляются вперед. Нас, судовых, человек двадцать пять. Мы мелко семеним за ними, едва успеваем. Поднимаемся по тоннелю наверх. Вдоль тоннеля – череда припаркованных сине-белых КАМАЗов с надписью «Полиция» У одного из них останавливаемся.

Один конвоир залезает вовнутрь, и с грохотом откидывает железную лестницу. Женщины выстраиваются в очередь и начинают по ней взбираться. Вернее, карабкаться – лестница очень уж крутая. Влезаю и я. Основное место внутри занимают два длинных прямоугольных отсека, они отгорожены от тамбура решетчатыми дверями. Сейчас обе эти двери распахнуты, и нужно пройти в один из отсеков. На выбор. Но я мнусь – ведь там все будут курить! Спрашиваю: «А можно мне в “стакан”?» Оба «стакана» – одноместные крошечные отсеки, похожие на те, в которых меня уже возили – стоят запертые.

– В «стакан»? А чего так? Садись со всеми! – недовольно хмурится конвоир. Ему, видимо, не охота возиться со «стаканом», с открыванием-закрыванием лишних дверей.

– Меня укачивает! – вспоминаю я советы опытных путешественниц. И этот аргумент срабатывает.

– Ладно, встань сюда. Жди.

Я встаю рядом с ним и жду. Когда в автозак поднимается последняя женщина, конвоир запирает оба отсека, открывает «стакан». Ох. Настоящий гроб! И я лезу в него добровольно! Но лучше уж сюда, чем в клубы табачного дыма. Я втискиваюсь на узенькую скамеечку. «Стакан» закрывается. Нет, это не гроб. Это настоящая морозильная камера! От стен, от скамейки, отовсюду исходит леденящий холод! Я же вроде подготовилась и оделась как можно теплее! Но это ничуть не спасает. И я промерзаю насквозь за считанные секунды.

В машине запускается мотор, трогаемся с места. И воздух мгновенно заполняют выхлопные газы. Специфические такие, от солярки. Какая же это гадость, какая вонь! Что ж, холод – это еще не самое тут плохое. Добавилась газовая атака. Теперь я в газовой камере!

…Я не понимаю, как долго мы едем. По ощущениям – бесконечно. Когда тебя физически пытают, время растягивается. Здесь примерно то же самое. Когда КАМАЗ приходит в движение, то выхлопы слегка рассеиваются, а когда начинает елозить на одном месте – видимо, на светофорах, в пробках – то и дышать становится нечем. Но в движении все хотя бы прогрелось, так что холод перестал быть таким доставучим.

Наконец, мы останавливаемся. Мотор глушится. В тишине слышу, как болтают и смеются девчонки в отсеках. В тамбуре возится конвоир.

– Командир, куда приехали? – раздается женский голос.

– Не знаю… – бурчит он в ответ.

И он ведь не врет. По правилам, сотрудник, запертый с нами внутри КАМАЗа, тоже оказывается в совершенной изоляции. Зачастую он действительно не знает, куда в данный момент подъехала машина, и не может отсюда даже выйти, так как внутри на двери нет ручки, а замок открывается только снаружи!

Но вот дверь со скрежетом открывается. К нам врывается свежий воздух. Я встаю со скамейки, чтобы продышаться через отверстие глазка. Прямо передо мной – распахнутая дверь, кусок улицы, белеет снег.

– Преображенский суд! – кричит голос с улицы.

– Кто в Преображенский? – спрашивает конвоир, гремя ключами.

В одном из отсеков раздается голос:

– Я…

– И все? Ты одна?

– Нет, я тоже! – отзывается другая.

Конвоир откидывает железную лестницу и отпирает отсек. И к нам поднимается новый человек в форме. Пристав Преображенского суда. С улицы кричат: «Антонова!» Из отсека выбирается первая женщина. Пристав приковывает ее наручниками к себе. Он стоит так близко от моего глазка, что я ощущаю острый запах какого-то мужского дезодоранта. «Олд спайс»? И я даже могу дотронуться пальцем до его спины. Если высуну палец через глазок. Они выходят. А в тамбур поднимается еще один пристав. Снова крик: «Докучаева!» Из отсека вылезает Докучаева. И вся процедура повторяется. Потом нас всех снова запирают, и КАМАЗ снова приходит в движение. Ровно таким же образом происходят остановки у Таганского суда, у Тверского суда… Женщин выгружают, автозак потихоньку пустеет.

Басманный суд

Спустя часа два я наконец-то слышу с улицы: «Басманный суд!» Вот оно! Я вскакиваю и выглядываю в глазок.

– Кто в Басманный? – спрашивает наш конвоир.

– Я! Это я! Я тут! – говорю ему через отверстие.

Он отпирает мою дверь, а тем временем на улице раздается: «Вебер!» – и в тамбур взбирается очередной товарищ в форме. Пристав.

– Вебер? – бросает на меня скорый взгляд своих серых глаз.

– Да…

Он высокий, седоватый, лет пятидесяти. С какой-то едва уловимой усмешечкой. Я уже знаю, что нужно делать и протягиваю ему руки. Он надевает мне наручники и пристегивает к своей руке. По лестнице спускается первым. Я – за ним. Как бы сейчас не загреметь! В наручниках, да еще с сумкой, спускаться дико неудобно! Но он почти галантно подставляет мне свою твердую руку – страхует. И я благополучно приземляюсь на снег. Мы перед невысоким старинным зданием. Вокруг – несколько парней в форме, у одного овчарка на поводке. Окружили по периметру. Ну правильно – а вдруг я захочу сбежать?

Заходим в неприметную дверь, дальше спускаемся в подвальный этаж. Идем мимо комнаты с мониторами и оказываемся в небольшом коридорчике с лавочками. Здесь штук десять дверей. Конвойки для заключенных. Пристав снимает с меня наручники и открывает дверь под номером пять.

– Посиди тут. А сумку оставь на лавке…

– А как же вещи, еда?

– Все получишь, погоди. Сначала тебя нужно досмотреть…

Я захожу в конвойку. Что ж, она гораздо больше, чем в Мосгорсуде, и намного уютнее, чем в Тверском. Желтые стены и оранжево-желтый свет с потолка. Лавка – широкая, длиной почти с мой рост. Не полка в купейном вагоне, но почти. Мусор нигде не валяется, на стенах – несколько едва заметных надписей, типичный арестантский бред, но в глаза почти не бросаются. «А тут – ничего…» – делаю я вывод.

Спустя минут пять дверь открывается. На пороге – светловолосая девушка в форме: «Выходи!»

Подходим к лавочке, где лежит моя сумка.

– Так, давай показывай, что у тебя тут…

Я выкладываю содержимое сумки на лавку. Девушка внимательно осматривает каждый предмет. Открывает очечник:

– Так, очки со стеклами. В камеру их брать нельзя… Оставишь тут и возьмешь перед заседанием.

– Ясно…

Отвинчивает крышку у тюбика с детским кремом. Выдавливает немного себе на руку. Распечатывает коробку с пайком, смотрит, что там внутри. Открывает крышечку у питьевого йогурта, нюхает. Ощупывает пакетик с арахисом, перебирает пачку документов – бумажку за бумажкой:

– Что, 159-я статья?

– Нет… 105-я…

Она бросает на меня быстрый удивленный взгляд. Я прямо вижу, как она внутренне напрягается:

– Да?.. А чего столько документов?

– Не знаю… Сколько есть…

– Хм… А вот это запрещено. Изымаем! – у нее в руках палетка теней Guerlain.

– Что? Почему?

– Тут зеркало. Запрещенный предмет. Нужно изъять.

Да ладно! Серьезно? Я возила эти тени с собой повсюду на все выезды, не столько из-за самих теней, а сколько из-за небольшого зеркальца, вмонтированного в крышечку. Это вообще было моим единственным зеркалом в тюрьме, и теперь они что, у меня его забирают? У меня прям все упало…

– Раздевайся давай!

– Раздеваться? Мне что, все снимать?

– Нет-нет, не все. Только верхнюю одежду…

Я снимаю пуховик, олимпийку. Девушка ощупывает меня поверх одежды.

– Бюстгальтер с косточками?

– Нет, я убрала, – я действительно давно уже вытащила из него косточки, по совету сокамерниц.

Дальше она ощупывает пуховик, олимпийку. Очень тщательно.

– Тут шнурок! Это тоже запрещено! – показывает на кончик шнурка. Из капюшона олимпийки. Ох! И как я не подумала про него! Вот балда! Надо было давно уже вытащить!..

– Или вытаскиваем, или всю олимпийку заберем.

– Вытаскивайте, – вздыхаю я.

– Теперь обувь!

Я сажусь на лавку, снимаю невысокие сапожки. Те самые, в которых меня арестовали.

– Тут супинаторы! Запрещено!

– Что? Не может быть!

– Да! Вот они. Нужно вытащить. Или будешь без обуви.

– Но как же… Я же все время в них ездила… И никто никогда никаких супинаторов не находил! Меня же сто раз уже обыскивали!

Я вконец расстроилась. Да что же это такое! Сейчас раскурочат мою единственную в тюрьме приличную обувь, и привет!

– Ну пожалуйста, может можно как-то обойтись? Как же мне в них потом ходить?

– Ну я не знаю… Пойду за руководством. Пусть решает…

Девушка возвращается с тем седым мужиком, что меня привел. Оказывается, он и есть руководство! Начальник! Он берет в руки сапожок, осматривает.

– Да, есть супинатор… Да ты не бойся, я аккуратно выну, будет совсем незаметно.

– Точно?

– Точно! Я их столько повынимал, какой-никакой опыт есть! – и он весело подмигивает.

Я киваю. Начальник быстро вытаскивает из-под стелек узкие железные полоски и протягивает мне сапоги: «Вот, смотри, ничего не испортил!» Я смотрю – и правда, на вид все в порядке. Все целехонько! Прямо гора с плеч. Обуваюсь.

– Ну что? Мы можем приобщить супинаторы к изъятым вещам. Они тебе нужны?

– Да нет… Что я с ними буду делать?..

– Выбрасываем?

– Ну да… Послушайте… А можно мне тени вернуть? Я все время ездила с ними, и никто никогда не придирался. Ни в СИЗО, ни в других судах…

– Какие тени?

Девушка показывает коробочку:

– Вот эти. Тут зеркало.

Начальник сочувственно так говорит:

– Нет, к сожалению, не можем. У нас же есть перечень запрещенных предметов. А если придут с проверкой, найдут? Нам же и влетит! К тому же, мы под видеокамерами сейчас…

– Ясно…

– Да ты не переживай! Мы оформим изъятие, запечатаем все в пакет, и ты получишь эти вещи в СИЗО. Должна получить…

– Ага…

– Так, теперь сумку оставляй на лавке, а что нужно – забирай в камеру.

Но мне как раз все и нужно! Не просто так же я привезла все эти вещи!.. Только как мне их теперь занести? Без сумки?.. Я складываю все в олимпийку, и получается эдакий узел. С ним в руках и захожу в конвойку.

Перед тем, как меня запирают, спрашиваю начальника:

– А скоро суд?

– Да кто ж знает?.. Когда вызовут… И ты вроде не одна по делу?

– Не одна…

– Ну вот. А пока никого еще не доставили. Ты первая. Так что жди…

Ну что ж. Ждать так ждать. Я аккуратно складываю все свои вещи в одном конце лавки, и все равно остается прилично места – можно даже прилечь. Что я и делаю. Сворачиваю пуховик вместо подушки и ложусь. Чтобы хоть немного, но прийти в себя после этой долгой дороги. Лавка хоть и деревянная, но очень жесткая. И лежать на ней даже больно. Но я так сильно не выспалась, что мне удается ненадолго задремать. Буквально на несколько минут. «Провалиться». Будят меня многочисленные мужские голоса за дверью. Я прислушиваюсь и среди них узнаю знакомые. Это же мои подельники! Вот слегка заикающийся голос Виталика – с характерным украинским говором. А вот необычной тональности – немного похожие на женские – голоса Полянкиных. Значит, их уже привезли! И сейчас досматривают.

Время в ожидании заседания тянется медленно. Но не критически тягостно. В этой крошечной комнатке я оказываюсь предоставленной самой себе. Впервые за долгие месяцы – в одиночестве. Могу делать, что захочу. Но на самом деле занятий не так уж и много… Читаю книгу, потом берусь за сканворд. Потом снова за книгу. Это одна из моих любимых – «Полет над гнездом кукушки», но текст почему-то улавливается с трудом… Делаю упражнения на спину и шею, чтобы размяться. Стучусь в дверь, прошу кипятка. Корма открывается – там незнакомый щуплый парень в форме. С электрическим чайником. Я подставляю кружку – он наливает кипяток. Пью с шоколадкой. И вообще, нужно перекусить! Смотрю, что там есть в коробке с «Рационом питания». Консервы в гибком золотистом металле: рисовая каша, гречка с говядиной, паштет, овощная закуска. Несколько белых пакетиков с сахаром, чай, две упаковки сухого печенья «Армейские галеты». Я открываю все консервы по очереди и пробую. Все, в принципе, съедобно, правда, безвкусно и с каким-то активным промышленно-жировым оттенком. Нет! Такое пока не хочу. Оставляю галеты, а остальное сгребаю обратно в коробку – потом выброшу… Стучусь в дверь, прошусь в туалет. Отводит этот же парень. Туалет – просторный, чистый, похож на мосгоровский. Но дверь, к счастью, можно закрыть за собой без проблем. Споласкиваю руки, лицо. Вода – только холодная. Зато бодрит!..

Под вечер, по моим расчетам, где-то часов в пять, я услышала, как в коридоре начались какая-то возня и разговоры. И тут постучали в мою дверь: «Вебер, готовься!» Я вскочила. Начинается! Дверь открыла уже знакомая девушка-пристав. В коридоре – Полянкины и Виталик. Их сковывают. Девушка тянется ко мне с наручниками.

– Погодите, мне нужны очки!

– Бери! Побыстрее!

Я бегом к лавке, достаю очки из очечника. Надеваю, и все вокруг становится более четким. Тем временем начальник приковывает к себе Виталика, двух Полянкиных сцепляют вместе, затем – к щуплому парню. А меня приковывает к себе девушка. «Не сильно давит?» – спрашивает тихонько. Я мотаю головой: «Нет, нормально…» Про себя удивляюсь – разве не видно, что наручники настолько мне велики, что если я захотела бы, то смогла бы вытащить из них свои руки даже без расстегивания?..

Начинаем движение. Меня ведут последней. Проходим через слабо освещенное просторное помещение, заваленное огромным количеством коробок и толстыми картонными папками «Дело». Папки беспорядочными штабелями лежат повсюду и главное – на полу, прямо под ногами. Что это? Архив? Склад?..

Выходим к лестнице, поднимаемся на один пролет, проходим через турникет. Поднимаемся дальше, а к нам навстречу спускается какой-то человек в обычной одежде. Начальник громко предупреждает: «С дороги!» Мужчина испуганно бросается обратно вверх по лестнице. Мы на гражданской территории! Среди вольных людей! И действительно, дальше мы выходим в коридор, наполненный обычными посетителями Басманного суда. Наша процессия идет мимо них. А эти свободные граждане – кто стоящий, кто сидящий на лавке – с испуганным любопытством смотрят на нас во все глаза, как на зверей в цирке. Мое сердце бьется как сумасшедшее, и я начинаю задыхаться… Перед глазами прыгают яркие пятна, и все вокруг плывет… Еще немного, и я потеряю сознание… Да что же со мной такое? Почему я так реагирую? Это страх, самый настоящий первобытный страх перед неведомой опасностью… Тот самый страх, который сковывал какого-нибудь неандертальца, встретившего саблезубого тигра, и ситуация понятно чем заканчивалась… Нет! Нет, нужно как-то успокоиться! Но как?

У входа в зал краем глаза замечаю своих друзей: рыжеволосую Машу Заславскую, высоченного Игоря Носачева… Они смотрят на меня, улыбаются. Молодцы, пришли! А главное – дождались! Испытываю и радость и какой-то невероятно жгучий стыд. Из-за того, что они видят меня в таком положении. И хоть я в нем не по своей вине, но тюремная, арестная тема в моем понимании все еще крайне позорна…

Однако я в ситуации, где нет места и времени эмоциям и рефлексии. Все происходит очень быстро. Заводят в зал. Потом – в клетку, всех по очереди. В клетке – так же по очереди всех расковывают. Конвоиры выстраиваются по обе стороны клетки. Зал среднего размера, типично-стандартный. Загроможден угловатой коричневой мебелью: столами, стульями, лавками. Яркий галогеновый свет. За окнами – чудесный вид на заснеженную московскую улицу, от которого я уже отвыкла…

Приглашаются участники процесса и зрители. Заходят Марк, Гена, какой-то рандомный прокурор, Маша, Игорь. Больше никого… Появляется судья Борисова. Молодая симпатичная женщина, с короткой стрижкой, в черной мантии. И вот наконец начинается мой процесс! Спустя почти год после ареста – мое дело наконец начинают «рассматривать по существу»! Но единственное, что происходит в этот день, это то, что Борисова объявляет, что срок содержания под стражей всех «подсудимых» – да, теперь мы в таком статусе – продлевается на… шесть месяцев. Удар молоточком, судья уходит, и заседание окончено!

Ну и ну! Так быстро! Хотя я уже слышала, что на первом судебном заседании ровно это и происходит. У абсолютно всех подсудимых продлевается «стража». И у всех – на полгода – вне зависимости от того, сколько будет длиться процесс и чем он закончится. Человеку могут вынести приговор уже на следующем заседании и отпустить домой «за отсиженное». Или же будут возить на суды все эти полгода, а потом продлят еще на полгода и так далее. Все эти вариации пересказывались вокруг меня сотни раз. Так что произошедшее на моем первом заседании – вовсе не удивительно!

Дальше все быстренько сворачивается в обратном направлении – всех «вольных» выпроваживают из зала, нас сковывают наручниками и выводят в коридор в том же порядке. В коридоре маячат Маша и Игорь. Ждут моего выхода. Когда я прохожу мимо, слышу их голоса: «Люда, держись! Мы с тобой!» И меня охватывает какое-то необъяснимое блаженство. Здесь смешивается все: и осознание того, что «главный ужас дня» уже позади, и того, что у меня есть такие верные друзья. Что есть люди, которым я небезразлична, ради которых мне нужно держаться! Все это здорово меня подбадривает! И усталость, и весь мой недавний животный страх – улетучиваются…