Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 61 страниц)

Иду на кухню. Беззвучно мерцает телевизор, но никого нет. Я достаю из холодильника питьевой йогурт и глазированный сырок. Вяло жую и пью, тупо уставившись в стол. Не чувствуя никакого вкуса. Я такая уставшая, что голод и жажда не ощущаются. Но понимаю, что нужно перекусить. Хотя бы через силу…

Дальше мне нужно тихонечко достать пакет с «мыльно-рыльными», полотенце и пойти в душ. Это строжайше обязательная процедура. В туалетной натыкаюсь на цыганку Лену Немцурову. Она курит. Я начинаю чистить зубы.

– Люда, как поздно тебя подняли!

– Угу… – мычу я в ответ.

– А мы уж думали ты не вернешься, – улыбается Лена.

Обычная шутка. Для тех, кто приезжает с судов слишком поздно. Я устало усмехаюсь в ответ. Появляется Маришка. Бодрая, энергичная – сейчас для нее самый разгар движухи:

– Немец, хватит курить! Иди! Там срочно!

Лена убегает.

– Людка, ты только с выезда, что ли? – замечает наконец меня Маришка.

– Ну да…

– Да ты что! Скоро ведь подъем! Ох… Меня так же поздно привозили…

Мосгорсуд

Через день меня снова забирают на выезд. На этот раз – к следачке Дарине Сергеевне.

Я в знакомом коридоре Тверского СК. Только заводят в другой уже кабинет. Здесь просторней и уютней – светлый кожаный диван, удобные мягкие стулья. Пахнет дорогими духами и кофе. На окнах – портьеры, на стенах – пейзажи в рамочках. Боже мой, как же я отвыкла от этого нехитрого человеческого интерьера!

Вижу Марка и Гену. Интересно, сколько уже времени они нас ждут? Марк просит снять с меня наручники. Конвоиры возражают: «Не положено!» Марк настаивает: «Как же она будет писать?» Следачка Дарина – молодая, симпатичная, с ярко нарисованным лицом. Длинные наманикюренные ногти, блестящие отутюженные волосы. Эдакая «цыпа». Она не хочет ни ссориться, ни спорить. Ей нужно, чтобы все прошло быстро и гладенько. Чтобы поскорее свалить с работы. Она нежненько повторяет просьбу Марка, и тогда меня расковывают.

Начинается процедура подписания статьи 217 УПК РФ. То есть это все – конец следствия, конец ознакомления с материалами дела.

– Но я же не дочитала тома до конца! Зачем вы вообще устроили этот суд по ограничению? Мне оставалось совсем немного!

– Людмила Владимировна, вы можете ознакомиться прямо сейчас. Вот тома дела. Будете читать? – благодушно улыбается Дарина. И пододвигает ко мне стопку знакомых пухлых книжищ.

Я вопросительно смотрю на Марка. Он кивает:

– Да, ты, если хочешь, можешь дочитать сейчас…

Но я отрицательно качаю головой. Нет, не хочу. Понятно, что сейчас я ничего толком прочесть не в состоянии. Да и смысл? Сейчас меня заботит лишь одно желание – поскорее покончить с этим кабинетом и вернуться в изолятор, дабы снова не застрять до утра на пресловутой «сборке». Поэтому мы быстренько подписываем протокол – я и Марк. И меня уводят обратно в автозак. На этом все. Данный раунд закончен.

В этот раз на «шестерку» я попадаю в районе семи вечера. Судовых еще нет, в сборочных камерах пусто, и меня прогоняют через все досмотры достаточно быстро.

– Пальцы сканировали уже? – спрашивает дежурка, зависнув у дактилоскопического сканера.

– Сканировали…

– Как фамилия?

– Вебер…

Она набивает в окошечке поиска мою фамилию:

– Людмила Владимировна?

– Да.

– Ага… Подойди…

Я подхожу к сканеру. Дежурка берет указательный палец моей правой руки, прикладывает к стеклу. Сначала экран монитора синий, а потом загружается схема ладони. На месте этого пальца выскакивает красный крестик. Тормозить данный агрегат не перестал, и процесс явно затягивается. Дежурка снова прикладывает мой палец – синий экран, потом крестик. Она прикладывает большой палец – опять крестик. Чертыхается:

– Да что за пальцы у тебя! Система не хочет принимать! Так и было, когда сканировали?

– Да, так и было… Но потом все вроде отсканировалось.

– А какой палец нормально прошел, не помнишь?

– Да вроде этот, – показываю безымянный.

– Ну давай попробуй его!

Я прикладываю безымянный палец, и – о чудо! – на схеме ладони – на месте безымянного пальца появляется зеленая галочка. Ура! Система меня приняла! Снова синий экран, и на экране выстилается моя фотография – та самая, сделанная в день сканирования. Я совершенно отвыкла от своих изображений и смотрю на экран как завороженная. Неужели это я?.. Я вспоминаю, что в тот момент мне буквально кричать хотелось от усталости. А тут такая спокойная и вроде нормальная на вид…

Через неделю меня снова забирают на выезд.

– Куда? – спрашиваю своих конвоиров.

– В Мосгорсуд!

Да. Это будет суд по мере пресечения. Сегодня – 27 февраля 2017 года. И завтра у меня истекает срок содержания под стражей, потому что исполнится ровно год с момента моего ареста. А когда человек сидит за решеткой год, то меру пресечения для него уже избирает Московский городской суд. Не районный суд, а поглавнее…

Целый год за решеткой! Какой печальный юбилей! Украден целый год моей жизни! Из скольких? Сколько мне вообще осталось? И сколько еще заберет тюрьма?.. В таких грустных раздумьях меня привозят к зданию Мосгорсуда.

Я сижу в «стакане» автозака, так как большой отсек занят моими подельниками – по пути мы заехали за ними сначала на «Бутырку», потом – в «Медведково». Я не вижу, как выглядит здание суда снаружи и что это вообще такое. Слышу лишь, как конвоиры привычно ворчат, что перед нами «куча машин» и что «в очереди на въезд стоять будем не меньше часа». Но мы простояли – все три…

Вот неспешно въезжаем, снова стоим – сколько-то еще времени. Вот снова трогаемся. Останавливаемся. Слышны далекие мужские крики, лай собак… Когда ты заперт в тесной коробочке, где так темно, что не видно ни зги, ты вынужден переключаться на другое: или превратиться в слух, пытаясь по звукам разгадать, что происходит снаружи; или погрузиться в свой внутренний мир, отдаться своим мыслям, ощущениям и даже подремать. И я сижу, смиренно лавируя между этими состояниями. Ну а что еще остается?..

Наконец слышу, что из автозака выводят моих подельников. А потом – открывается дверца и моей коробочки. Я щурюсь от света – за несколько часов глаза совсем отвыкли…

Меня сковывают наручниками. Я оглядываюсь вокруг: так вот он какой, Мосгорсуд! Это место похоже на огромную парковку в каком-нибудь типичном торговом центре. Только освещение здесь помрачнее, и вместо легковушек – сплошные автозаки всех форм и размеров. Но в основном – КАМАЗы. Сине-белые прямоугольные махины. Рядом с ними наша маршрутка выглядит жалкой пигалицей. А роль посетителей ТЦ исполняют камазовские конвоиры. Их тут множество, они в особой черной форме, в бронежилетах и берцах. Кто курит, кто болтает, кто просто слоняется между машинами.

Мой тверской конвоир пристегивает меня к своей руке, и мы идем через парковку, дальше – по лестнице, наверх. Через два пролета выходим к конвойному отделению. Тут перед специальным турникетом сидит охранник. Проходим. Оказываемся в ярко освещенном длинном коридоре с серыми дверями, утыканными друг напротив друга. Их примерно штук сорок. Это мосгоровские конвойки. На дверях – большие круглые глазки и кормовые отверстия.

Мой конвоир расковывает меня и убегает, а местный сотрудник – пристав в черной форме – ведет дальше. По коридору вышагивает парень в гражданской одежде: свитер, джинсы – и с красной повязкой на бицепсе. Дружинник?.. Меня подводят к двери, на которой оттрафаречен красной краской номер «25». Сотрудник велит мне оставить у двери пакет, где у меня вода, орешки и книга. Я смотрю – тут, на полу, уже лежат чьи-то вещи.

– А если мне что-то понадобится? Вода, еда?..

– Тогда попросишь. Выдадим.

– А можно сейчас книгу взять?

– Можно.

Я вытаскиваю книгу, кладу пакет на пол. Захожу. Внутри крошечной глухой комнатушки, площадью всего метра в три, сидят две незнакомые женщины. На лавочке напротив двери. Говорю: «Здрасьте», – они отвечают… Куда же мне приткнуться? Лавка узкая, короткая. Но деваться некуда – я еле втискиваюсь между женщинами, как обычно втискиваются на свободное сидячее место в метро. Так мы и сидим втроем на этой лавке. Едем кто куда в этом вагончике судьбы…

Все молчат. Я пытаюсь читать. Но ни фига не получается. Мне пока еще непривычно и очень неудобно сидеть. Ноги, спина, шея быстро затекают и начинают ныть. К тому же, тут темновато и душновато. Вскоре одну из моих временных соседок уводят. Видимо, на судебное заседание. Когда ее забирают, я быстро выкрикиваю в дверь: «Извините, а можно в туалет?» В ответ слышу: «Да! Жди!»

…Дверь конвойки открывается. Пристав ведет меня в начало коридора, открывает дверь туалета: «Заходи…» Я пытаюсь, было, закрыть за собой дверь, но он меня останавливает, мотает головой: «Нет, не положено!» Что? Нельзя закрыть дверь в туалете? Это как? Пристав встает в проеме, слегка боком. Смотрит то ли в сторону, то ли куда… Вернее, я пытаюсь убедить себя, что он смотрит не на меня. Туалет – уже знакомо-тюремный – «чаша Генуя». Подиум и дырка в полу, с рифленым обрамлением для ног. Как назло – освещение очень яркое. Или мне кажется?..

Я забираюсь на этот постамент, присаживаюсь над дыркой и оказываюсь прямо лицом к двери. Стараюсь смотреть куда-то в пол, но все равно краем глаза вижу ноги этого прелестного господина. А еще замечаю за его спиной того парня с повязкой, который все вышагивает по коридору туда-сюда. Просто чудесно! Выйдет ли из меня хоть капля, вот так, при «свете софитов»? А ведь мне очень надо! Дорога заняла много-много часов, и, хоть я предусмотрительно почти ничего не пила, в моем организме, оказывается, имеется куча жидкости… Которая сейчас требует выхода!

Я не эксгибиционист ни разу, а прямо-таки наоборот. К тому же тема туалета для меня, типичной благовоспитанной девочки, была всегда несколько табуирована. Нужно в туалет где-нибудь в гостях – просишься туда как-то осторожно, подбирая выражения. И в удобный момент, чтобы никто не стоял слишком близко к этому самому туалету. А если в туалете есть раковина, то ура! Тут же включаешь воду, чтобы скрыть все неделикатные звуки. И так далее и тому подобное… Но год в тюрьме, в условиях без какой-либо приватности, явно «пошел мне на пользу». Все эти милые сцены: досмотры с раздеваниями, «голые дни», заглядывание в прокладки – вихрем проносятся перед моим внутренним взором. Моя рефлексия длится ровно секунду. Что ж, смотрит ли кто-то на меня, слышит ли – какая разница?! Пофиг!.. И я почти равнодушно «делаю свои дела»…

Потом наступает долгое ожидание в душной конвойке. Моих соседок уже и отвели, и привели, а я все сижу! И от этого сидения на одном месте просто изнемогаю… Наконец, спустя несколько часов меня выводят в коридор. Там стоят «мои» подельники. Я не видела их уже много месяцев. Полянкин-старший мне кивает, а младший бурчит что-то вроде: «Здрасьте…» Ого! Что это? Обрели тюремную вежливость? Но Виталик молчит и делает вид, что меня не существует…

Нас, заключенных, четверо. И конвоиры – тверские, которых всего двое, плюс один мосгоровский – какое-то время совещаются. Как нас всех так сковать, чтобы отвести в зал заседаний? По правилам, каждый заключенный должен быть прикован к человеку с погонами. А еще по одному конвоиру должны идти свободными, без наручников спереди и сзади. У нас же такой расклад не выходит.

И они придумывают: переплетают руки Виталика и Полянкина-старшего, а-ля «парочка» на прогулке. А сами кисти рук – в наручники. Причем перед туловищем, а не за спиной, как полагается сковывать заключенных мужского пола. К ним же пристегивается конвоир. Получается эдакая цепочка из трех «скованных одной цепью». Со мной и Полянкиным-младшим проделывают то же самое. Мы становимся второй цепочкой. Мосгоровский конвоир встает впереди, а парень с повязкой – позади. Вот так кортеж!

Начинаем движение. Как же неудобно! Идешь и все время смотришь вниз – как бы не наступить на идущих рядом, как бы не споткнуться и не упасть… Поднимаемся по какой-то глухой лестничной клетке. Это еще более неудобно! Один пролет, второй, третий, четвертый… Идем быстро, мое сердце колотится – то ли от долгого подъема, то ли от мандража. Совсем близко пыхтят Полянкин-младший и конвоир… Тут обычные лестничные марши сменяются железными, типа чердачных… Взбираемся по ним. Под самую крышу. Дверь открывается, и мы вдруг сразу же оказываемся в зале заседаний.

Там пусто. Нас заводят в специальный отсек для арестных заключенных. Он с прозрачными стенами, и я уже знаю, что эта штука называется «аквариум». Мне рассказывали, что в Мосгорсуде – в отличие от районных судов – в залах нет клеток. «Так более гуманно». Но эта гуманность только видимая. Когда начинается заседание, я понимаю, что в этой стеклянном боксе – ничего не слышно! Он почти непроницаемо-сплошной, с небольшим отверстием сбоку, типа кормы. И с вертикальной щелью с фронтальной стороны. Такой узкой, что толку от нее немного. Через нее еле улавливаешь какие-то обрывки фраз. Сам зал большущий, и остальные участники процесса – сидят где-то там, далеко. И тут, в «аквариуме», едва понимаешь, что же там такое происходит в этом зале?..

А происходит там все то же самое. Судья, которого я даже не разглядела – мужчина это или женщина – продлевает наш срок содержания под стражей еще на месяц. И, как обычно, в очень быстром темпе. Марк едва успевает подойти к щели и проговорить в нее: «Мы подадим апелляцию!» – как их с Геной начинают выгонять из зала. Я лишь устало киваю в ответ. Я уже железно понимаю, что все эти суды по мере пресечения и все апелляционные слушания по ним – чушь собачья! Какой это уже по счету суд? Пятый? А может уже шестой? И каждый раз одно и то же – «…может скрыться от следствия и суда… продолжить заниматься преступной деятельностью… иным образом воспрепятствовать производству по делу…» Все эти УПКашные фразы, которые слово в слово переписывались из одного постановления в другое – причем абсолютно для всех. Одинаковые слова для всех заключенных всей нашей необъятной родины…

Около полуночи – я снова на сизошной «сборке». Поскольку привезли меня поздно, досмотры и сканирования снова заняли несколько часов… Дактилоскопический сканер снова завис, ни в какую не желая считывать мои пальцы. Дежурка и кремом их смазывала, и уже сама по-разному прижимала к стеклу сканера – то сильно, то слегка боком, то совсем легонько. А на экране – все выскакивала ошибка. Наконец, она сдалась:

– Ну все, хватит! Черт с ними, с этими отпечатками! Иди давай!..

Ну я и пошла… Мое дело подчиняться…

Надо сказать, что дальше с этим сканером все проходило именно в таком ключе: в половине случаев отпечатки – мои или других женщин – не считывались, и дежурки, чертыхаясь, махали на это дело рукой. Установка в СИЗО этого агрегата, призванного отслеживать, кто в такой-то день покинул изолятор и кто сюда вернулся, фактически обессмысливалась. Процесс сканирования проводился для проформы. Считались – не считались твои отпечатки – плевать, иди дальше… Эта штука лишь отнимала драгоценное время заключенных, удлиняя ночные пыточные досмотры…

А еще это сканирование вроде бы означало, что электронные отпечатки пальцев попадали в какую-то общую надзорную базу. И, значит, различные передвижения заключенного становились более отслеживаемыми. Но я так и не увидела, что это работает. У меня были большие сомнения, что эта сизошная база вообще коннектилась с какой-то другой. Однажды меня везли в камазовском автозаке, и при въезде на «Бутырку» в машину вдруг поднимается сотрудник с мини-сканером и начинает сканировать у всех отпечатки. Машина была набита мужиками, и я была единственной женщиной. Когда очередь дошла до моих отпечатков, этот карманный сканер ничего не показал. Меня в той системе не было! Человек в форме спрашивает:

– А вы вообще содержитесь в СИЗО?

– Ну да… на «шестерке». Уже год…

– Хм… Ну ладно…

Сотрудник ушел. Повторяю – такая проверка встретилась мне лишь раз за все мои бесчисленные поездки в автозаках. Получается, все эти новые технологии или вообще не использовались, или же работали в наших реалиях, как обычно, «по-советски», шаляй-валяй. Собственно, как и вообще все наши гостехнологии…

Обвинительное

Где-то через две недели приходит сотрудница спецчасти и называет в числе других и мою фамилию. Народу в камере много, и из спецчасти каждый день кто-то что-то да получал. Иногда аж полкамеры. Вот и в этот раз у кормы выстроились человек пятнадцать. Наступает моя очередь, я сначала расписываюсь в специальном журнале, а затем сотрудница протягивает мне прошитую пачку бумаг. Толстенную такую. «Обвинительное заключение!» – тут же понимаю я.

Иду к себе. Вячеславна спрашивает:

– Обвинительное?

– Ага…

– Дай-ка глянуть. Не самое большое из тех, что я видела…

– Это точно…

Ну да. Мое обвинительное – толщиной, пожалуй, с кирпич – было, по сравнению с теми, кого судят по 159-й, детской книжкой-малышкой. Но у некоторых обвинительные состояли вовсе из нескольких страничек – у тех, кто к примеру, шел по делу один, с одним «эпизодом»…

– А бумага-то какая толстая! Я такую ни в одном магазине не видела. И где они ее берут? – качает головой Вячеславна.

– Не знаю… Может, специальную какую-то выпускают? На заказ для органов? Она ведь даже не горит…

– Ну-ну… Если захотят, сгорит как миленькая… На, забирай. Приятного чтения!

Ага… Очень приятного! Вздохнув, я принялась читать. И вскоре поняла, что обвинительное заключение, по сути, представляет собой сокращенный вариант материалов дела. Собранных в одну кучу. Как ни пыталась я вчитываться в тексты во время ознакомления, сидя на «следке», все равно тогда не особо получалось сосредоточиться. И теперь я могла переварить все это уже в более спокойном состоянии.

С самого начала шло то самое обвинение, которое меня когда-то так поразило. Где было написано, что я «заказала» убийство Данилы и Нади. «В корыстных целях» – такой вот мне приписывали мотив. Дальше шли различные бесчисленные протоколы. Получается, протокол – это такая бумажка, которая должна сопровождать каждый шаг следственных органов. Но по сути эти протоколы, написанные канцеляризмами, представляли собой переливание из пустого в порожнее. Или же мне – не юристу – просто так казалось…

Пожалуй, самую содержательную часть составили допросы всех фигурантов дела: обвиняемых – трех моих подельников, – потерпевших и свидетелей. И еще были распечатки ОРМ – оперативно розыскных мероприятий. Попросту – прослушек. Их было очень много. Такие долгие неоднократные переговоры-разговоры…

Я многого все еще не понимала, но теперь передо мной стала вырисовываться хоть какая-то версия произошедшего… Дело началось с того, что в полицию явился некий гражданин Селигеров и заявил, что ему дали заказ на убийство. Заказ дали Полянкины – отец и сын. Старые знакомые и собутыльники. Полянкины же – после ареста – заявили, что заказ этот они получили от Виталика. А Виталик обвинил во всем меня… Ну это я, в принципе, и так более-менее уже знала. Но то, что хэдлайнером обвинительной стороны выступает сам Данила, стало для меня полной неожиданностью. По его словам, я, оказывается, не только якобы хотела присвоить нашу кинокомпанию, но также не хотела возвращать займы, которые получила от Данилы…

Я задумалась. Займы мне и правда когда-то перечислялись. Но не Данилой, а от компании. Мы таким образом обналичивали средства компании на различные текущие расходы. Было ли это законным или нет – тогда я не задумывалась. Но это было вроде нормы, как и для многих фирм вокруг… Я как-то поинтересовалась – почему для обналички нужно перечислять именно займы? Не проще ли на расходы просто снимать деньги со счетов компании? Наша бухгалтерша объяснила, что когда компания перечисляет кому-то займ, то эти перечисленные суммы как бы остаются в компании. То есть денег вроде стало меньше, но капитал компании при этом не уменьшается. И оборотные средства в выписке о финансовом состоянии юрлица оказываются впечатляющими для различных заказчиков и контрагентов. Что нам тогда и требовалось. Производить впечатление, что у компании очень много средств…

Поначалу Данила перечислял займы от компании на свое собственное имя, на имена друзей, еще каким-то людям. Итого – миллионов на двадцать, не меньше. Потом он подключил к этой схеме меня, бухгалтершу и других сотрудников. Так займы – один, второй, третий – стали поступать на мой счет, после чего мне нужно было ходить к банкоматам и снимать наличку. Ходить много раз, и каждый раз снимать определенный лимит, чтобы не платить комиссию. Все деньги, естественно, я несла Даниле, и они шли «на съемки, на покупку и ремонт техники» и так далее. По крайней мере, так говорил Данила…

Когда он попросил меня об этой услуге в первый раз, я сначала напряглась: «Как же так? Получается, на мне будут висеть эти займы? Долговые обязательства? Я не хочу!» Но Данила меня успокоил: «Не волнуйся. Я очень скоро сделаю возврат займов от твоего имени. Никаких долгов не будет!» Я всегда доверяла Даниле безусловно и поэтому согласилась. И спустя какое-то время он действительно оформил эти возвраты. Когда я увидела бухгалтерские платежки, у меня гора упала с плеч. Все-таки для меня это были гигантские деньги! Увидела, успокоилась и забыла напрочь… С тех пор прошло несколько лет. А теперь эти пресловутые займы становятся мотивом преступления?! Это как вообще?..

Тут я вконец расстроилась и решила поделиться с Вячеславной. Она только отмахнулась:

– Знаю-знаю! Обналичка через займы – обычное дело. Все компании этим занимаются!

– Но мне-то от этого не легче! Здесь ведь не говорится о том, что это была обналичка. Это преподносится как мотив!

– Хм… Но если компания практиковала займы, это должно быть отражено в бухгалтерских документах. О движении денежных средств. Это я как банковский работник говорю. Найдите эти документы!..

Через неделю «спецчасть» принесла мне бумажку, где было написано, что такого-то числа состоится судебное заседание по моему делу. И состоится оно… в Басманном районном суде. Вот это новость! Как же так? Мое дело вел Тверской СО, в Тверском же суде весь год продлевались мои меры пресечения. И теперь внезапно дело переходит в Басманный суд? Тот самый, из-за которого родилось знаменитое выражение «басманное правосудие», тот самый, где шло дело Ходорковского[15]15
  Внесен Минюстом в реестр иностранных агентов.


[Закрыть] и прочие громкие дела! И меня, получается, вписывают в ту же компанию?..