Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 61 страниц)

Прощание с Маришкой

Наступило 19 апреля 2018 года. У меня был очередной выезд в суд, а Маришка – уезжала в этот день на этап. Нас обеих «заказали» накануне, и теперь должны были вывести из камеры одновременно – в шесть утра. Ночью Маришка, как я подозревала, совсем не спала. Собирала остатки вещей, прощалась со всеми девчонками, долго разговаривала с Ракият, с Лизкой – давала им всяческие распоряжения. Также прощалась со всеми своими родными и близкими с воли – по телефону. Ведь взять с собой в дорогу трубку она не могла.

Да и большинство этой ночью не спали. Отъезд Маришки – это исторический момент! Такое нельзя пропускать! Поэтому дежурам в шесть утра не пришлось даже орать «Подъем!» в корму. Люди и так уже были на ногах. И когда Маришка стала выходить из камеры, все бросились ее обнимать и всячески тискать, а потом – громко захлопали. Никого еще в шесть утра так не провожали! Такой толпой! Многие плакали. И Маришка, конечно, же плакала. Я же еще не прощалась. Мне пока было рано…

Идем к «сборке», в числе прочих судовых. Я несу одну из Маришкиных многочисленных тяжеленных сумок, еще кто-то другую сумку. Так «этапным» обычно помогают тащить их баулы. Все, кто находится рядом.

Заходим в одну «сборочную» камеру. Мне нужно ждать судовой КАМАЗ, а Маришке – этапный. Который неизвестно когда прибудет. Я гляжу на Маришку, у меня щемит где-то в груди, и на глаза наворачиваются слезы. Маришка стоит, такая прямая, такая тоненькая, с огромными горящими глазами на осунувшемся возбужденном лице. Я вижу, что сейчас она взвинчена до предела. Страшно волнуется. Хотя с ее губ не сходит улыбка. Но улыбка эта такая напряженная! Она говорит:

– Людка, ты знаешь, что сегодня – 19 апреля – день рождения отца Алексея?

– Серьезно? Нет, я не знала…

– Да… И у меня как раз этап. Видишь, какой особенный это день!

– Вижу…

Дальше мы болтаем о всякой всячине, но только не о том, что будет дальше. Вспоминаем разные моменты, которые вместе прошли за эти годы. Которые казались тогда стремными, неприятными, а теперь даже смешными… Вспоминаем уехавших девчонок. Птичку. Цыганку Розу. Лену Немца… Время и тянется, и пролетает со страшным свистом. Так проходит часа два. И вот началась суета – из коридора стали выкрикивать фамилии заключенных. Это подъехали судовые КАМАЗы! Вот раздается: «Вебер!» Маришка вздрагивает. Мне пора! Пора прощаться! Я крепко обнимаю ее хрупкую фигурку и еще раз поражаюсь – одни кости!

– Маришка! Как же ты исхудала! От тебя ничего не осталось!

– Да ничего, нарастет еще… Ну все, Людка, пока! «Прощай» не говорю!

– И я не говорю. Пока! Увидимся!

Говорю это, и слезы – как брызнут градом! Совершенно неожиданно для меня самой! Это что же – Маришка-таки сумела растопить заледенелое «сердце Кая»?! И вот оно потекло… Ничего себе!.. И Маришка – тоже плачет. Вот, блин, момент! Просто невыносимый!

Из коридора снова кричат: «Вебер!» – и я, еще раз крепко стиснув Маришку, выбегаю наружу…

Все дальнейшие часы я находилась под впечатлением от прощания с Маришкой. Пока ехала в автозаке, пока сидела в басманной конвойке – Маришкино лицо все стояло перед моими глазами. Неужели я ее больше не увижу? А если увижу, то когда?.. Мда… Как-то незаметно она стала для меня и значимой и близкой… Получается, я с ней, что, подружилась?.. Она сумела пробить мою броню?.. Эта драгоценная Жар-птица, запертая в железной клетке. А теперь она ехала в другой железной клетке. Передвижной. Вперед, в неизвестность. Что будет с ней дальше? А что со мной?.. Господи, как же отчаянно в такие вот моменты чувствуется совершенная человеческая беспомощность перед перипетиями судьбы!

Я все думала и думала о Маришке. Даже когда меня завели в зал суда. А потом все мысли о ней буквально выдуло из моей головы. И было от чего!

Сначала судья Санина озвучила ходатайство прокурора о продлении всем обвиняемым меры пресечения в виде заключения под стражей. Как обычно все начали возражать, просить о домашнем аресте. Все, кроме Полянкина-старшего – ему по ходу было все равно – сидеть ли в тюрьме, или сидеть под домашним арестом. Но как обычно, все эти возражения ушли в песок, и наше заключение под стражей продлили на полгода. Да, все это было как обычно, и это ничуть не удивило…

Но дальше судья вдруг озвучивает вопрос… о возвращении дела прокурору. На основании того, что «обвинительное заключение составлено с нарушением требований УПК…» Что-о-о? Мы все – обвиняемые, защитники, и… прокурор – сказать, что удивлены – ничего не сказать! Но естественно, горячо поддерживаем решение судьи. Все восемь голосов – «за»! И один только прокурорский – «возражаю!» На этом – заседание откладывается на следующий день, и нас уводят из зала.

Боже мой, неужели завтра и правда все закончится? Я все никак не могу переварить произошедшее. Все мои переживания последних дней: болезнь, физические страдания, отъезд Маришки – все это перекрывается новостью о том, что эти адские суды, длящиеся уже много-много месяцев, в один момент – раз! – и прекратятся! Конец?! Стоп, ведь есть еще завтрашнее заседание! А вдруг там решится, что не конец? А я уже обрадовалась! Раньше времени! Нет-нет, я не буду об этом думать!

Не думать было легко. Бесконечная изматывающая круговерть: все эти конвойки, автозаки, досмотры, короткий сон, снова конвойки, автозаки, досмотры – не оставляли рефлексии ни малейшего шанса. И вот, ровно через сутки, я опять оказалась в зале суда. Санина сразу же зачитала свое постановление. Что да, дело отправляется обратно к прокурору. Точка! Стукнула молоточком и ушла. Заседание продлилось не больше минуты. Почему она так решила? Так внезапно? Что произошло? Я ничего не понимала. Может быть, Санина послушала-послушала показания потерпевших, может быть, полистала само дело. И что-то в ней зашевелилось. Понимание, что тут не все так, как кажется. Не так, как написано в обвинительном. Выходит, не такая уж Санина и «кобра»! А вполне себе умная и человечная женщина…

Но так или иначе – это точно был конец. Я, конечно, понимала, что прокурор подаст на решение судьи апелляцию, а там может произойти что угодно. Но это когда еще будет! Главное – на сейчас – пытка закончилась! Эти выезды, которые медленно но верно меня убивали, закончились!

Бродя на следующий день по камере в каком-то медитативном состоянии, я наткнулась на Маришкино спальное место, такое пустое и одинокое. Присела на железные прутья. На нижней стороне верхнего яруса сверкали наклеенные звездочки из фольги. Маришка разглядывала их, когда тут лежала. И представляла, наверное, что это звездное небо. И мне вдруг стало так хорошо! Я просто сидела и наслаждалась моментом. Тем, что мое тело не ломит и не выворачивает от адской боли. Что я не мерзну в автозаке, не дышу дымом, не сижу в вонючей конвойке. Что я не на заседании, где меня обвиняют в страшном преступлении. А вот здесь вот, под Маришкиными звездочками.

И я подумала вдруг, что вся наша жизнь – это всего лишь пытки, и промежутки между ними. Промежутки между пытками. Черные и белые полосы. Минуты страдания и минуты отдыха между ними. И по-другому быть не может. Только в тюрьме черные полосы – это прям настоящие буквальные страдания. Почти всегда физические. А минуты между этими пытками – нужно почитать как белые полосы. Как минуты счастья. И нужно просто радоваться им. За то, что они существуют. Минуты, когда ты выдыхаешь. Нужно учиться их ценить, причем по максимуму. Не заморачиваясь тем, что будет дальше. Дальше наступит очередная черная полоса. Неизбежная! Такая же пыточная или какая-то другая. Неизбежная такая черная спица в колесе Сансары. Но это потом! А сейчас – пока отдых, пока белая – сиди и радуйся. Потому что кто знает, может, это твоя последняя белая полоса? А дальше вообще все оборвется! Ведь то, сколько будет длиться твое белое или черное и сколько ты сам вообще будешь длиться – решаешь точно не ты…

А еще я подумала, что тот день 19 апреля – и правда был особенным – и отъездом Маришки, и тем решением судьи в моем деле – совершенно нежданным, внезапным решением! И все это – в день рождения отца Алексея! Удивительно, но я почувствовала, что между всеми этими событиями есть какая-то необъяснимая связь…

Закрываемся на карантин

А дальше в нашей камере действительно началась новая полоса. Не совсем черная, конечно, но очень к тому близко. Маруся Долгова вдруг покрывается мелкой пупырчатой сыпью. И говорит, что тело ломит, знобит и все такое. Лежит на своей кровати, трясется. Это корь! Я быстренько подсчитала – с того момента, когда я лежала со своей сыпью – прошло дней десять. А мы уже посмотрели в интернете все подробности протекания кори. Какие симптомы у взрослых, какие осложнения, как долго все длится… Выяснили, что инкубационный период кори как раз десять дней. И я, и Ракият, да и все остальные – тут же поняли, что Долгова заразилась от меня. И что наша камера – теперь точно должна закрыться на карантин.

Ракият сообщила дежурам о заболевшей. Те вызвали фельдшера. Долгову увели на медку. Она возвращается, растерянно улыбаясь.

– Сказали, что… не корь. Что, наверное, аллергия. Дали – вот таблетки…

– Что?! – заорали мы чуть ли не хором.

Какая чушь! У Маруси не было ни одного аллергического симптома. Ни отеков, ни такой жуткой красноты как у меня. Но на медке решили по-другому. Мы поняли, что нас попросту не хотят закрывать на карантин. Хоть мы тут все перезаражаемся! Хотя наверняка все уже перезаразились, и те, у кого не было детского иммунитета, точно уже заболеют. Ведь мы все сорок человек роимся в одном небольшом тесном пространстве – одни выдыхают свои вирусы и бактерии – другие все это неизбежно вдыхают.

Так и вышло. Через день мелкой сыпью покрылась Таня Северова. Но сказала, что ее не ломает и температуры вроде нет. Потом заболели еще несколько человек. Мы даже не стали сообщать об этом на «продоле». Покрытые сыпью люди, температурящие или же нет, стали привычной фоновой картиной. Прозой жизни…

Так длилось еще сколько-то времени, пока не заболела Раджабой. И заболела чрезвычайно серьезно. Помимо сильнейшей сыпи по всему телу, температуры и адской ломоты в теле, от которой она непрерывно стонала, у нее воспалилось горло, она не могла говорить и только хрипела. Вот она лежит, мычит от боли и плачет. Срывающимся голосом просит вызвать врача. Мы, естественно, вызвали. Ее приглашают на медку. Она мотает головой – мол, не могу, не встану. Тогда приходит врач, какой-то незнакомый дядя. С чемоданчиком, в маске. Осматривает Раджабой. Меряет температуру – почти сорок. Качает головой – все действительно серьезно. Делает ей укол, уходит. А через несколько часов – дежур орет в корму: «Каракулова! С вещами на выход!»

Каракулова – это же Раждабой! Ее что, переводят в другую камеру? Ракият подбежала к корме, порасспрашивала. Да, точно! Переводят в другую камеру, типа как бы в «больничную». Специально созданную для заболевших корью. Значит, нужно собирать вещи. Раджабой лежит в полной прострации. И девчонки сами собирают ее сумки. Когда человека «заказывают» из камеры – вот так вот, «с вещами» – то неизвестно, вернется ли он обратно? Поэтому нужно собрать все-все вещи. До единой. Девчонки забегали по всем углам, собирая зубные щетки, посуду, продукты из холодильника. Вроде собрали. Открылась дверь. А Раджабой едва может сидеть – не то, что ходить.

– Дежур! Разрешите девочкам отнести сумки Каракуловой? Да и саму ее нужно вести – иначе не дойдет, – просит Ракият.

– Ладно! Давайте.

В общем, две девчонки потащили сумки Раджабой, а еще две повели ее под руки. Почти понесли.

Когда вернулись, рассказали, что «больничную камеру» сделали в карантинном отсеке, в подвале. И там уже лежат человек пять. А одна женщина вообще под капельницей. Надо же, наконец-то они решили хоть как-то бороться с эпидемией. Стали делать что-то медицинское. А не просто тупо отключать вытяжки и закрывать камеры!

Кстати, по поводу закрытия камеры – на вечерней проверке нам сообщили, что с завтрашнего дня… мы закрываемся на карантин.

Ну все, баста! Нас замуруют! Кто-то в камере – обрадовался – ура! Значит, не будет выездов! А кто-то, напротив, расстроился. Вячеславна, например. У нее как раз шли суды, и она говорила, что ей их прерывать ох как невыгодно! Не объяснила почему, я же не стала докапываться. Но она да, расстроилась, даже рассердилась. Долго-долго обсуждала это после отбоя со своим адвокатом: что теперь делать? У нескольких девчонок планировались свидания, а теперь вот отменятся. Они тоже впали в уныние. Мне же было все равно. Судов у меня не было – я была на паузе, свиданий не намечалось. Единственный минус – теперь не будет никаких прогулок. Но переживу. И не такое уже переживала!

На следующее утро к нам постучали: «Проверка!», но дверь не открыли. Лишь корму. Мы выстроились перед дверью – как могли, в несколько рядов. Нас обозрели через отверстие, и на этом проверка закончилась. Началась карантинная изоляция. Но почему-то какая-то однобокая. Еду нам доставляли все те же хозки и дежура. Принесли «спецчасть», почту. Потом приехал интернет-магазин. Тетки из магазина – улыбчивые, в синих фартуках, буднично передавали в корму товары, ничуть не смущаясь контактировать с потенциальной заразой. Да и никто не смущался. День шел вполне себе как обычно, только дверь теперь не открывалась.

Зато зная, что дверь точно не откроется и никакого обыска не будет, владелицы телефонов подоставали все свои гаджеты и сидели с ними, почти не таясь. Лизка вообще устроила себе киномарафон: целый день лежала в наушниках и смотрела сериалы. Теперь она спала на Маришкином месте, заняв его вполне по праву. Из нашей, так сказать, банды теперь остались я, Лизка, Вячеславна, Таня Северова, и, как ни странно, Фаина Ниханова. Да. Моя старая «врагиня» теперь была ко мне почти дружелюбна, а с Лизкой они вообще стали не разлей вода. Лизка поселила Фаину рядом с собой, и они начали «семейничать».

Вообще, поскольку Фаина обладала определенным статусом, то она очень быстро заняла одно из значимых мест в камерной иерархии. Она могла бы даже стать старшей, если бы ее это интересовало. Но на тот момент ее заботило совсем другое. У нее начались «суды по существу», и это почти спустя три года после ареста! Поэтому в свободное от судов и намазов время она полностью погружалась в свои документы. То, что нас закрыли на карантин, ее тоже изрядно выбесило. Ее процесс и так продвигался слишком медленно, суды постоянно откладывались, и она непрестанно злилась. «Дайте мне мою пятеру и отстаньте наконец!» – восклицала Фаина с негодованием, стремясь получить побыстрее приговор, и вернуться наконец к нормальной жизни. Она была уверена, что ей дадут не больше пяти лет. А поскольку она являлась матерью малолетнего ребенка, то вполне могла получить отсрочку наказания. И поэтому ее негодование по поводу новой судебной волокиты было более чем справедливым.

Однако на сей раз Фаина нервничала совершенно напрасно. На второй день нашего карантина, утром, дверь камеры вдруг открывается, и из коридора раздается крик: «Выходим на проверку!»

Мы аж обалдели. Ракият подходит к двери и недоверчиво спрашивает:

– Дежур, а вы ничего не перепутали случайно? Нас со вчерашнего дня закрыли на карантин.

– Не перепутал. Вчера закрыли, а сегодня открыли. Выходим! Живее давай!

Ну и ну! Пожали плечами, побрели на «продол». Раз открыли так открыли – наше дело маленькое.

И нас действительно открыли! Днем нас позвали на прогулку. Я пошла. Потом кого-то повели на «следку», кого-то на свидание. Вечером людей «заказали» на выезд в суды. А спустя еще пару дней – в камеру вернулась Раджабой. Похудевшая, побледневшая. Но вроде ничего – бодрячком. Больше всего мы обрадовались, когда у нас наконец включили вытяжку. И мы перестали дышать сигаретным дымом днем и ночью. Вот тогда-то жизнь окончательно вернулась в прежнее русло. Словно никакого карантина и не было. Никакой эпидемии кори. Однако отголоски ее преследовали нас еще долгое время. В очень странных формах.

…Слышу как-то, после прихода «спецчасти», что Райка Анопочкина вдруг начинает громко возмущаться. Стоит с какой-то бумагой в руке у кормы и орет туда:

– Что это такое? Что это за фигня?

Тетя из «спецчасти», воплощение ледяного бесстрастия, даже звука не издала, захлопнула корму и ушла. Анопочкина давай стучать в дверь:

– Дежур! Позови Артема!

– Анопочкина, что случилось? Что бузишь? – подходит к ней встревоженная Ракият.

– Вот, смотри! – Райка сует ей свою бумагу.

– Ого! В первый раз такое вижу, – Ракият даже присвистнула. Тут всем стало интересно. Бумага пошла по рукам. И я тоже взяла почитать. Это оказалось постановление суда о продлении меры пресечения. И суд этот прошел в отсутствии Анопочкиной. Такого я еще не видела! Это что-то новенькое! Я полагала, что суд по мере пресечения всегда проходит только с личным участием заключенного. Получается, что нет!

Второе, что возмутило Анопочкину, это то, что в бумаге было написано: «отсутствует по причине того, что находится под карантином», и вот, мол, справка из СИЗО об этом.

– Ты на дату смотри! На дату! В тот день у нас еще не было никакого карантина! Суд состоялся на неделю раньше! И все спокойно себе ездили на суды. А меня не вывезли почему-то! Так же нельзя! – брызжет слюной Анопочкина. Вроде бестолочь и хулиганка – а надо же, понимает, что с ней сотворили беззаконие.

– Ты права! Это нарушение! Твоих прав на защиту и прочего. И это можно оспорить. Можно написать апелляцию, – соглашается Ракият.

И Ракият лично помогла Анопочкиной накатать апелляционную жалобу на эту меру пресечения. Это была, пожалуй, первая жалоба на меру пресечения, которую писала Анопочкина. До этого она принимала и свой арест, и пребывание в тюрьме – как неоспоримую закономерность. Типа да, раз накосячила, значит, буду сидеть. И сидела себе без взбрыкиваний. А тут возмутилась. «Встала на рога». Потому что теперь не она нарушила закон, а наоборот, с ней поступили незаконно! И от своей правовой неопытности, пожалуй, она очень воодушевилась и понадеялась, что на апелляции суд увидит это беззаконие, и ее отпустят.

И на апелляцию по видеозвязи Анопочкина пошла наряженная, накрашенная, все читала-перечитывала свою жалобу, чтобы как можно более складно озвучить ее перед судьей. Наивная хулиганская душа! Суд, конечно же, ее никуда не отпустил.

– Они говорят – вот есть же справка о том, что вы были на карантине. И как вы докажите, что не были на карантине? Какими документами? – с трясущимися от обиды губами рассказывала после суда Анопочкина. – Не, ну а какими? Я им говорю – женщины из нашей камеры в тот день выезжали из СИЗО! Я не вру! Но их же не приведешь на суд! Чтобы подтвердили?

– Не приведешь… Только какую-нибудь справку если… Ты просила Артема дать тебе такую справку? Что на «шестерке» не было в тот день карантина? – спрашивает Ракият.

– Просила! Он отказал. Сказал, что такие справки СИЗО не выдает.

– Ну вообще-то, конечно! Как СИЗО выдаст такую справку, если они написали уже совсем другую? Они же не будут сами себе противоречить! Это же СИЗО виновато! Накосячило, и теперь никогда в этом не признается. И ничем не докажешь!..

Тут без слов было понятно, что наши сотрудники, видимо, сами тогда запутались в своих карантинах: кто закрыт, а кто нет. Поэтому Анопочкину в тот день и не вывезли на суд.

Но самым диким было то, что вместо того, чтобы полностью закрыть на карантин всю «шестерку», да и все остальные московские изоляторы, чтобы заключенные не перемешивались на выездах, не заражали друг друга, закрывали лишь по паре камер. Но то было как слону дробина! Эпидемия не стихала много месяцев. И тогда эти решалы-фсиновцы обратились к другим методам борьбы.

Вакцинация

Однажды нам всем приказали выйти из камеры, выстроиться в две шеренги и куда-то повели. По первому этажу. Идем-идем и приходим в самое дальнее крыло. Тут, оказывается, есть медкабинет, надо же! Мы выстраиваемся напротив этого кабинета, и к нам выходит… медичка. Пожилая седая тетечка, то ли врачиха, то ли фельдшерица – за все время мы так это и не поняли. Ее все называли «Галя-Валя», и никто не знал, почему.

– Сейчас вам будут делать прививки от кори!

– Как от кори? А если не надо? А если в детстве болели? Если есть иммунитет? – загалдели мы все разом.

– Даже если болели – сделать сейчас не помешает! Иммунитет от кори, он не на всю жизнь! – безапелляционно заявляет Галя-Валя.

– Вообще-то всегда считалось, что на всю! – шепчет стоящая рядом Вячеславна.

– Вы же сами видите, какая вокруг эпидемия! И нужно всем привиться! Но… Если вы болели в детстве – то пишите отказ, – говорит Галя-Валя.

– Значит, можно отказаться?

– Значит, можно, – нехотя подтверждает Галя-Валя. – Кто будет делать прививку – делайте, а остальные тогда просто ждите свою очередь и подписывайте отказ.

Стоим в этой очереди. Люди заходят, выходят. Кто делает прививку, кто подписывает отказ.

– Ну это вообще дичь какая-то! – все возмущается Вячеславна. – Кто знает, что за вакцину они колют! Мы, когда Егорке выбирали вакцину, кучу всего изучили, перечитали. Пока выбрали то, что надо. Чтобы без побочек и всего такого. Сами выбрали! А тут вколят неизвестно что. Разве хорошую вещь в тюрьме дадут?

Разумно, думаю. Но я в любом случае не собиралась вакцинироваться. Я же только-только переболела! Так и заявила, когда вошла в кабинет. «Я уже переболела! Где расписаться? До свидания!»

В общем и целом, прививки сделали человек пятнадцать. Остальные отказались. По разным причинам. И мы полагали, что на этом прививочная история закончилась. Но не тут-то было! Через несколько дней – стали вызвать людей уже по фамилиям. И меня назвали. Высыпали мы толпой в коридор, и я понимаю, что вызвали всех тех, кто написал отказ от прививки. Все мы тут! Кроме тех, кто сейчас на выезде, на «следке» или на свидании. Повели по первому этажу. С нехорошим предчувствием подхожу к крылу с медкабинетом Гали-Вали. Так и есть! Останавливаемся тут. Нас опять выстраивают, опять выходит Галя-Валя. И говорит:

– По личному распоряжению начальника СИЗО прививку от кори будут делать всем обязательно!

Ого! Это уже не шутки! Как же теперь быть? Как отмазаться? Хорошо, что Вячеславна – на выезде. И Ниханова. Повезло им!

И тут Лизка вдруг говорит:

– У меня температура! А с температурой нельзя прививаться!

– Все правильно, нельзя, – соглашается Галя-Валя. – Мы измерим, и, если температура повышенная – придешь в следующий раз. У кого еще температура?

– У меня! – говорю я. На авось. Авось у меня есть температура.

Галя-Валя вынесла нам градусники: «Меряйте!»

– Лиз, у тебя правда температура?

– Ага. Я реально болею. Горло, сопли и все такое. Бесило ужасно, а оказывается – к лучшему, – и Лизка довольно улыбается.

Через сколько-то минут Галя-Валя вышла за градусниками. А тем временем – почти все присутствующие уже прошли через кабинет и укололись. Я достаю свой градусник. «36 и 9»! Ого! Температура! У Лизки – почти 38. К ней Галя-Валя не стала докапываться, мол, болей себе дальше, а вот ко мне прицепилась как банный лист: «Это не температура! Это не считается!» Я говорю: «Ничего не знаю, это же не “36 и 6”, это выше нормы! Так что я не будут прививаться! Ни за что!»

Галя-Валя пожевала губы и махнула рукой сопровождающей нас дежурке, вроде как ладно, веди всех обратно в камеру. Что ж, на сегодня я отделалась от прививки. Но что же будет завтра?

А назавтра меня повели уже на медку. На третий этаж. Поднимаюсь по лестнице и гадаю: зачем? Опять на прививку? Но почему на третий этаж тогда?

Заводят меня в кабинет к Равилю, замначальнику медсанчасти. Он говорит:

– Вебер? Садись!

Я присаживаюсь у стола. Равиль, как обычно, очень дерганный и неспокойный, в глаза не смотрит, вертит в руках ручку.

– Ты почему прививку не хочешь делать?

– Понимаете, я же переболела! Совсем недавно! И очень сильно. Сама начальница медсанчасти видела мою сыпь!

– То, что ты болела, не имеет никакого значения. Эту вакцину нужно ставить всем!

– Но я же болела! Зачем же тогда?! Я не понимаю!

Тут из-за моей спины вдруг появляется незнакомая женщина в форме. Блондинка внушительных размеров. Откуда она тут? Я даже не заметила, как она вошла! На дежурку не похожа. Это кто-то рангом повыше. Встает у стола, нависнув прямо надо мной.

– Значит, отказываешься прививаться? – продолжает доматываться Равиль.

– Да, отказываюсь!

– Так… А что мы делаем с теми, кто не прививается? – спрашивает Равиль.

– Мы переводим их в особую камеру, на карантин, – говорит эта женщина. И смотрит на меня грозно так. Глаза буравят словно лазерные лучи. Опасная тетя!

– Правильно. Всех непривитых нужно изолировать от привитых. И наблюдать. Вот сейчас ты пойдешь с замом по воспитательной части. Соберешь все свои вещи, и тебя переведут. Ты хочешь, чтоб тебя перевели в другую камеру? – голос Равиля становится все более громким и все более угрожающим.

Да елки! Конечно же, я не хочу, чтобы меня переводили! Это же самый страшный кошмар любой заключенной! И я – не исключение. Меня мгновенно накрывает волна жуткой паники, и сердце начинает скакать как мяч для пинг-понга…

– А если не ты не хочешь перевода, то вот иди прямо сейчас и делай прививку. Поняла?

Я понимаю, что происходит какая-то дикая дичь и что у меня один только вариант – дать себя уколоть. Я уже готова махнуть на все рукой – ай, ну ладно! Прививка так прививка! Лишь бы не переводили!.. Но неужели нет больше никаких вариантов?

– Давай, решай быстрее, Вебер! – Равиль прямо-таки явственно злится. И, видимо, очень спешит со мной покончить.

– Ну погодите… Я так не могу!.. Почему вы на меня повышаете голос? И еще, вы на меня сейчас морально давите! Психологически. Вас двое, я одна. Мне от этого очень плохо, мне не по себе. Говорите про карантин… Вы же понимаете, что вы меня запугиваете этим переводом? И мне сейчас страшно… – несу я эту явную ересь, ровно от того, что вообще не знаю, как мне поступить. Поэтому просто озвучиваю свои сиюминутные мысли и ощущения…

Но для Равиля и тети-церберши моя речь, произнесенная таким тягучим, ноющим голосочком – а ведь это мой типичный голос, моя врожденная особенность – стала полной неожиданностью. Они озадаченно на меня уставились. Молчат. И вдруг Равиль говорит:

– Ладно, иди давай!

– Как иди? Совсем? – спрашиваю я недоверчиво.

– Иди сказал! Некогда мне с тобой тут!..

Я опрометью бросилась вон из кабинета.

На обратном пути думаю, вот это да! Так вот как, оказывается, «действуют нахрапом», «берут на понт»! Никто меня никуда переводить не собирался! Равиль только пугал. И тетку эту в форме поставил рядом с собой лишь для большего устрашения. И тех, кто пугался и соглашался – тащили прививаться. А я, благодаря своей природной черепашьести, просто-напросто не успела согласиться. И таким образом избежала пресловутой вакцинации. Надо же!..

Но какое-то время я все же тряслась в ожидании – вдруг меня снова поведут на прививку, или вообще – действительно переведут в карантинную камеру? Но к счастью, больше ни ко мне, ни к остальным непривитым не приставали. Инициатива была, видно, сугубо одномоментной и кратковременной. Да и сама эпидемия, пройдясь по всем московским СИЗО, пошла на спад. Что вполне закономерно – число людей, которые могли переболеть корью, было все же ограниченным…