Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 61 страниц)

Телефоны утекают

А как же обстояли дела с телефонами в нашей камере? На самом деле более чем удручающе! Телефонов осталось раз-два обчелся. Один у Кармы, второй у Маришки, третий у Сальцевич.

«А ведь когда-то было штук двадцать», – вспоминали мы с Вячеславной. Теперь в это даже не верилось!

Маришка давала мне звонить примерно раз в неделю, но если было очень нужно – я могла попросить «сходить» на минуточку и внеурочно. Вячеславна по-прежнему звонила каждый день в силу ее статуса и заслуг, но тоже очень скоренько. И это, конечно, не сравнить с прежним вольготным владением личного телефона, когда «звони – не хочу». Но то были еще цветочки!

На очередном обыске забрали телефон Маришки. Это был фсиновский обыск, и тут даже на Карму нечего было пенять. К тому же Карма свои обязательства перед оперативниками уже выполнила, 107-ю почти выпотрошили. А изымать последнее – никто и не собирался. Все сопричастные понимали, что хоть одна трубка в камере должна же быть…

Маришка, к удивлению, не стала громить свой угол. Конечно, она страшно расстроилась. Даже взрыднула! И конечно же стала снова винить во всем Сальцевич, ведь у той телефон снова «выжил»! Но все же успокоилась на этот раз Маришка очень быстро. И держалась весьма стойко.

Нужно было срочно искать выход из ситуации. И вот наступает время великих переговоров. «Континенты сходятся»! Карма, Ракият, Сальцевич и Маришка собираются на совещание. И в ту же ночь Сальцевич приносит Маришке свой телефон. Своей «врагине». Чтобы смогли позвонить и Маришка, и все, кто в нашем углу. Вот так вот! Как по мне – Сальцевич этим в очередной раз доказала свою мудрость и совершенную невиновность.

Так и продолжалось какое-то время: наша половина камеры пользовалась трубкой Сальцевич, а Карма «пропускала» вторую половину камеры.

Но Сальцевич такое положение вещей, разумеется, не устраивало. Она за все эти годы привыкла к единоличному пользованию трубкой. И теперь поспешила сделать максимум, чтобы вернуть все на круги своя. Достать для Маришки новый телефон. Сальцевич подняла свои межкамерные связи. С оставшимися пацанами. И ее возможности на тот момент оказались гораздо более крутыми, чем у Маришки. Кто бы мог подумать! Пацаны откликнулись на зов Сальцевич, и свободный телефон нашелся! Что в тюрьме, интенсивно перекрашиваемой в «красный цвет», было поистине чудом! Маришка перевела деньги кому надо, и в ту же ночь получила трубку.

После этого случая Маришка перестала винить во всех своих бедах Сальцевич. По крайней мере в открытую. Возможно, ее смягчило содействие Сальцевич, возможно, она попросту помудрела, стала более объективной и рассудительной. А может, просто научилась радоваться тому, что есть, и не гневить небеса… Тем более, что и новый телефон пробыл с нами недолго.

Происходит следующий фсиновский обыск. И на нем изымают все трубки! И Маришкину, и Сальцевич. И даже Карма остается без телефона! Правда у нее его не отшманывают, а она сама почти что «отдает» его прямо «в руки». Да еще так курьезно!

Когда фсиновцы ворвались в нашу камеру, как всегда внезапно и большой толпой, телефон лежал у Кармы прямо в кармане олимпийки. То, что Карма пользуется телефоном когда вздумается, было не новостью. Она даже умудрялась сидеть с ним в туалете. Бывало, стоишь, ждешь, ждешь у туалета, а там слышен голос болтающей с кем-то Кармы, или сквозь занавеску видно сияние экрана мобильника. Понятно, что Карма не опасалась сизошников. Но ведь всегда был риск попасться фсиновцам! Вот она и дорисковалась!

Выходим мы все по очереди из камеры. У двери стоит мужик, в коридоре – две фсиновки – одна с «ракеткой», другая обыскивает руками. Каждому положено пройти сквозь этот кордон.

И Карме нужно как-то избавиться от телефона. Но как это сделать, если за каждым нашим движением наблюдает дюжина натренированных глаз? И Карма, хитрая бестия, все же выворачивается! Они с Мигаевой разыгрывают целое шоу. Вернее, Мигаева. Сначала она начинает громко спорить и отказываться от сканирования «ракеткой» – мол, страдает от мигреней. На нее цыкают: «А ну, тихо! Ничего от этого прибора не будет!» Ладно, Мигаева соглашается. Но внимание всех фсиновцев обращено уже в ее сторону. Ее начинают сканировать, ракетка громко пищит. Мигаева вынимает из кармана металлические щипчики для ногтей.

– Зачем тебе это?

– Ой, я как раз стригла ногти, наверное, сунула машинально…

Ага, машинально. Ее сканируют еще раз без щипчиков – ракетка продолжает пищать. Мигаева закутана в огромную шаль крупной вязки. Опытным путем все понимают, что это пищит шаль. Но почему? Начинают ощупывать шаль. Обнаруживают в ней несколько металлических невидимок для волос. Ага, понятно…

Тем временем из камеры все выходят и выходят люди, и в коридоре собирается клубящаяся-роящаяся очередь. Среди них Карма. И пока все крутятся вокруг Мигаевой, она успевает вынуть телефон из кармана и положить его на щиток с «экстренной связью». Такие коробы висели напротив каждой камеры, и внутри них были вмонтированы стационарные телефонные аппараты чуть ли не довоенной модели. Я ни разу не видела, чтобы ими кто-то пользовался – все же ходили с рациями. И они, скорее, выполняли роль обязательного декора. И вот Карма кладет свой телефон на этот короб.

Глупо было рассчитывать, что телефон никто не заметит, так как короб этот располагался чуть ниже уровня глаз. Так и вышло, когда после обыска мы вернулись обратно, на коробе было пусто…

В тот день наша камера осталась без единого телефона. Впервые за все время!

С одной стороны, полнейшая катастрофа. Но в то же время я заметила, что люди словно бы расправили плечи и скинули с себя какой-то груз. Даже бывшие владельцы трубок. Потому что теперь-то терять было нечего! И нечего бояться. Маришка даже стала шутить: «Ну все, наконец-то высплюсь…»

Однако шутки шутками, но надо что-то делать! Без связи жить нельзя! Вячеславна, к примеру, просто не находила себе места. Ведь родные привыкли слышать ее голос каждый вечер. А теперь они неизвестно что подумают. А если ее престарелой маме станет плохо? У других тоже имелись свои проблемы, привязанные к телефонам. В общем, нужно было срочно доставать связь!

Карма бросилась к корме, позвала дежура. Вышла из камеры, поговорила там с кем-то. Она надеялась, что вдруг ее телефон нашли сизошные сотрудники? Но оказалось, что нет, телефон обнаружили фсиновцы и забрали с остальным уловом. Карма расстроилась. И не столько из-за факта потери телефона даже. А из-за того, что на нем оказывается было записано одно видео. Памятное для нее. «Камерная свадьба».

– Эх, жалко! Свадьбу потеряли! Такое шоу было! – цокая языком сокрушалась Карма.

«Ну ничего себе!» – думаю. Так вот что ее волнует! Я прекрасно помнила ту фантасмагоричную «камерную свадьбу», устроенную Кармой. И как оказалось заснятую на ее телефон. Не знаю, чем тогда руководствовалась Карма – то ли хотела отвлечь всех от фактора исчезающих телефонов, то ли просто сама хотела поразвлечься, но однажды она вдруг объявила, что «сегодня будем играть свадьбу»!

– Какую еще свадьбу? – спрашиваем.

– Шуточную свадьбу! Но все будет как положено: жених, невеста, сваты, гости дорогие.

– Э… А зачем?

– Да просто так! Поприкалываться, посмеяться! Ну давайте же! Будет весело!

И Карме удалось так всех расшевелить, что к этому действу присоединилась даже Маришка. Неожиданно для нее самой.

– Надо же, сколько лет сижу – никогда в таких играх не участвовала… А тут словно черт дернул, – удивлялась Маришка.

И мы тоже удивлялись. Помнится, частенько похожие игрища устраивались при Лемеховой. И Маришка никогда не играла, как ее ни уговаривали. А тут вдруг решилась!

Карма раздала всем роли и задания. Красавица Залинка стала «невестой», ей где-то раздобыли длинное платье и полупрозрачный платок вместо фаты. Леру назначили «женихом» – нарядили в мужской костюм, черным маркером нарисовали усики и бороду. Маришке досталась роль «мамы невесты». Она тоже принарядилась в длинные цыганские юбки и платки. Раджабой выступила «мамой жениха». И так далее и тому подобное, в этом спектакле должна была участвовать чуть ли не половина камеры. Полдня все переодевались в сценические костюмы, красились, искали реквизит – с миру по нитке. Ко мне пришли за очками – мол, это нужно для «папы жениха». А после ужина начался сам спектакль. Мы, зрители, расположились на нарах, а действие происходило по всей камере. «Актеры» бегали от одного угла к другому, только успевай головой вертеть, как на теннисном матче.

Сюжет «пьесы» был простым: одна семейка сватается к другой. Потом смотрины, долгий торг за невесту. Выкуп, калым. Девичник, мальчишник. Получилось достаточно уморительно! Во всяком случае, вся камера – и актеры, и зрители – так и покатывались от хохота. У Кармы вполне себе вышло всех отвлечь и развлечь. А Лера потом еще несколько дней ходила с усами и бородой, так как маркер-то оказался перманентным! Девчонки, глядя на нее, хватались за бока, а дежура на проверке боязливо косились – мол, что за хрень? – но помалкивали.

И вот теперь это видео со свадьбой оказалось в руках непонятно кого. А мы полностью «обесточены». И что теперь делать? Это же тупик!

Однако Карма придумала, что делать. Тем же вечером она залезла на окно в нашем углу и стала перекрикиваться с соседней 106-й камерой. У нее там сидела соплеменница, и она несколько раз даже получала оттуда гостинцы. По «дороге».

Карма поговорила с ней на украинском цыганском, и единственное, что я поняла – это слово «телефон».

И на следующий день примерно после обеда Карму вызывает «на голос» 106-я. Она своими руками устанавливает «дорогу» и вытягивает по ней небольшой сверток. Затем убегает в свой угол. Мы понимаем, что в камере появился телефон. Ура!

И действительно, примерно через полчаса к нам с Вячеславной подходит Ракият:

– Подойдите ко мне – по очереди. Я вас «пропущу». У нас есть пятнадцать минут, а потом трубку нужно будет вернуть обратно в 106-ю…

Получив на пару минут вожделенную трубку, я быстренько набрала своим и сообщила о произошедшем. Предупредила, что старые номера уже не действительны и что я выйду на связь, когда смогу…

Ох! Спасибо хоть за это! И я тут же вспомнила слова, сказанные когда-то Маришкой – что, мол, напрасно я отказалась рисовать портрет Кармы. Вот, думаю, как затейливо складываются человеческие отношения в тюрьме. Сегодня – враг, завтра – лучший друг и спаситель. Но как же принципы? Честность, верность, преданность? Их вообще, что ли не должно быть? То были вопросы без ответов…

К счастью, беструбочная ситуация в камере продлилась недолго. Сначала новую трубку получила Карма. От наших сотрудников. Да, вот так просто вышла в коридор, а вернулась с телефоном. Затем и остальные намутили себе телефоны. Но это было далеко не то прежнее телефонное раздолье! Дальше в лучшем случае получалось иметь максимум три-четыре телефона на всю камеру. Все каналы поставок почти полностью перекрыли, а отшманывать сотрудники не переставали.

И когда Карма покинула камеру – уехала обратно на зону – ситуацию это уже не очень и спасало. Но тем не менее, когда входная дверь за Кармой окончательно захлопнулась, почти все выдохнули с облегчением: типа, наконец-то!

Опять… цыганка

Но, о злая ирония! Проходит буквально несколько дней после ухода Кармы, и к нам заводят… еще одну цыганку! Правда не новенькую и не из колонии. А из соседней камеры. Вячеславна, когда увидела ее на пороге, просто рассвирепела:

– Да они издеваются, что ли? Сколько можно нам все самое «говно» сливать!?

– Ну Вячеславна, ну ладно вам…

– Ну а что, Людочка, разве не так? Мы принимаем всех, кого выпихивают из других камер. Как помойка собираем всякий мусор!..

Да, действительно, у 107-й сложилась репутация как архитолерантной, и поэтому к нам в итоге заводили что ни на есть отщепенцев. Всех тех, кого нигде больше не принимали. Или тех, кто не смог ужиться в своих камерах по тем или иным причинам.

Вот и сейчас – мусор не мусор – а завели к нам цыганку Лялю Мусатову. Которая просидела на «шестерке» уже много лет, и раз ее вывели из прежней камеры, значит, причина была существенная. Что за причина – неизвестно. Но я знала эту цыганку уже давно. Шапочно познакомились.

…Как-то меня вызвали в посылочную, в числе прочих заключенных из других камер. Стоим мы в очереди, ждем посылки, я как обычно читаю книгу, и вдруг со мной заговаривает незнакомая женщина:

– Ты из 107-й камеры?

– Да… А вы из какой?

– Из 308-й… Как там ваша цыганка поживает?

– Какая цыганка? У нас их несколько…

– Мамика.

– А… Нормально вроде. Я особо с ней не общаюсь… Что-то передать?

– Передай, чтобы горела в аду!

Я аж в осадок выпала. Вот это поворот! Мне даже расхотелось читать. Смотрю на эту даму уже с любопытством. Ляле, а это была она, хорошо так за пятьдесят на вид. Грузная, помятая. На ключице небольшая выцветшая татуировка – сердечко и буковки. Синяя, выполненная кустарным способом. Ага, думаю, сидела уже… Но она из 308-й, а там – первоходы. Значит тут или по липовому паспорту, или судимость давным-давно погашена. У нее характерная смуглая кожа и глаза ярко-зеленого цвета. По данным внешним признакам я уже давно научилась опознавать цыганскую нацию…

– А еще что-то ей передать? – спрашиваю.

– А еще, что вся ее семья тоже будет страдать. Я доберусь до всех ее поганцев, никто не спрячется! Вот так вот!

– Ясно… А от кого передать?

– От Ляли. Она поймет!..

И, главное, говорит все это она таким дружелюбным, чуть ли не ласковым голосом. Может, шутит?..

Вернулась я в камеру, слегка задумавшись. Я почти не разговаривала с Мамикой. Наши пути пересекались достаточно редко. Да, разок она попросила у меня почитать «Божественную комедию», и это была вполне мирная человеческая коммуникация. В другой раз я как-то звонила по телефону, а она дожидалась окончания моего разговора, чтоб забрать трубку. И вот я пытаюсь дозвониться, не получается. Звоню еще. И тут Мамика вдруг злобно так и с надрывом рявкнет на меня: «Ну ты все наконец!? Заебала!» Я тут же бросила звонить и протянула трубку ей. Так на меня еще никто тут не матерился…

Но вообще моментов, когда Мамика пребывала в хорошем настроении, почти не возникало. И теперь я размышляла: передавать ей это «милое» Лялино послание или нет? Я рассказала об этой встрече Вячеславне. Что она посоветует?

– Ох, я знаю эту Лялю. Та еще пассажирка… Неудивительно, что она так чехвостит Мамику… Они же подельницы! А Мамика их сдала. Лялю и ее дочку. И теперь им грозит от двенадцати лет. А Мамике дали лишь шесть. Да они ее пристукнут, если, где встретят!

– Ого! Тогда я точно ничего Мамике передавать не буду. Ну их…

– Конечно, не передавай. Лучше держаться от этих цыганских разборок подальше!

Потом я много раз встречала Лялю и ее дочку во время выездов. Они ездили на свои суды. Лялина дочь внешне очень походила на маму. Практически ее копия, только моложе лет на двадцать. Эта была весьма колоритная парочка. В итоге Ляле дали 14 лет. И дочке столько же…

И вот теперь Ляля поселилась в нашей камере. Но Вячеславна напрасно беспокоилась. Ляля не создавала никаких проблем. Она вела себя очень спокойно, сдержанно. Никаких фокусов и всяческой цыганщины. К нам в камеру Ляля пришла сразу же после своего приговора и теперь ждала апелляционного слушания. Ей было совершенно не в кассу интриговать и выпендриваться. Спустя какое-то время она намутила себе личную трубку, и все совсем устаканилось. К Ляле сразу прилепилась наша Мигаева, и цыгане зажили уединенным маленьким табором. Тихо и мирно.

Однако Мигаева кое-что все же отчебучила! Она, оставшаяся было в гордом цыганском одиночестве, невероятно обрадовалась приходу Ляли. Еще бы, теперь она снова тут не одна! К тому же Ляля бывалая, со связями и возможностями. И Мигаева, видимо, захотела показать ей свою преданность и «нужность», что ли… В общем, взяла и… обокрала меня. Ну хорошо, не «обокрала» – это слишком громко сказано. А сперла. И смешно сказать, что именно сперла-то…

У меня имелась пол-литровая пластиковая кружка с крышкой – очень удобная для заваривания чего-нибудь горячего. Насыпешь туда овсянки, зальешь кипятком, накроешь крышкой, и через минут десять каша готова. Очень удобно! Такие кружки разных цветов тут были у многих. Они продавались почти во всех московских супермаркетах. Но проблема состояла в том, что, когда дежура принимали передачи, они по каким-то диким причинам не принимали крышки, идущие в этом наборе. Кружку принимали, а крышку нет! А без крышки половина функционала этой штуки пропадала. Она превращалась в обычную большую кружку для напитков и не более. Свою я тоже получила поначалу без крышки. Но потом получила посылку и нашла там эту крышку. Поэтому у меня, одной из немногих, имелся полный комплект – кружка с крышкой.

Так вот. Однажды я оставила свою кружку с крышкой на столе, а сама вышла из кухни. Через минут десять возвращаюсь обратно. Кружка на месте, а крышки нет. Ищу, ищу и не нахожу. Что за ерунда? Я что, ее куда-то унесла и не помню? Пошла, перерыла все свои вещи, обыскала свою тумбочку. Потом снова на кухню. Стала спрашивать людей: не видел ли кто мою крышку? Красного цвета? Лежала вот тут.

Человеку, читающему эти строки дома, трудно себе представить, что такое потерять в тюрьме какую-то дурацкую крышку от еще более дурацкой кружки. Да, на свободе это кажется сущей ерундой. Ну потерялась какая-то вещь… Или сломалась, разбилась… Ты ее выбрасываешь, не глядя, без секунды сожалений. Потому что в любой момент можешь пойти и купить другую. Но в тюрьме это не так. Тут каждая мелочь ценна и находится на строгом учете. Каждая ложечка, каждая веревочка, каждый, блин, пакетик! Да, в тюрьме я приучилась не выбрасывать даже пакетики, а стирать их, сушить и использовать заново. Как в старые добрые сссровские времена…

Поэтому все, кто сидел в тот момент на кухне, отнеслись к поискам пропажи очень серьезно. Стали смотреть во всех углах и щелях – вдруг куда закатилась? Стали проверять на всех полках. И – опа! – на одной из них обнаруживается моя крышка, засунутая плотненько между чьими-то тарелочками. У каждого человека в камере на кухонной полке имелось специально отведенное личное место для посуды, где он хранил все свои кружки, тарелки, контейнеры и так далее. И это место, где нашлась моя крышка, было цыганским.

И тут кто-то говорит, что десять минут назад за этим столом сидела Мигаева. Ага, думаю, теперь все понятно. Конечно, Мигаева! И я вспомнила, что у Ляли есть такая же, как и у меня, кружка, такого же красного цвета. То есть моя красная крышка ей бы полностью подошла! И Мигаева, видимо, решила сделать Ляле «босяцкий подгон» в виде подходящего цвета крышки. Однако не учтя того, что крышка моя была уже изрядно поцарапана и с отломанными элементами, то есть весьма узнаваема на вид. И девчонки, ее нашедшие, тут же опознали ее как мою. Они уже успели ее изучить за все эти месяцы.

Я с крышкой в руках пошла искать Мигаеву. Нашла в туалете.

– Света, смотри, вот нашла свою крышку на вашей с Лялей полке. Наверное, случайно туда попала, да?

Вслух говорю это, а про себя произношу совершенно другой текст: «Ты стырила мою крышку, а я ее нашла!» И Мигаева, конечно же, это считывает. Но подхватывает игру.

– О, да, наверное, я ее нечаянно положила к нам. Когда помыла посуду. Перепутала.

– Ну ты не путай больше! Видишь, тут отломан кусочек, легко же различить, что это чужая вещь. Правда же?

– Ну да…

Я увидела, как Мигаевой дико неудобно быть изобличенной в воровстве. Да еще и в таком мелком! И не стала на нее давить. Сделала вид, что это недоразумение.

Но позже подошла к Ляле. Улучила момент, когда Мигаева сидела на кухне.

– «Мэ датэ побушала?» (Можно тут присесть?) – спрашиваю на-цыганском.

Ляля удивленно смотрит на меня.

А я продолжаю, чередуя русский и цыганский:

– Твоя Мигаева ведет себя «на шукар» (не хорошо). Она украла у меня вещь. Мелочь. Крышку вот от такой кружки, – показываю на ее красную кружку, как раз стоявшую на тумбочке. – Украла для тебя. Но ее поймали. Моя крышка поцарапана, ее легко опознать. А в этой камере воровство строго наказывается. За это могут выгнать. Полуян? Так что поговори со своей подопечной. Вразуми ее. «Мэ тут мангав» (я тебя прошу).

Ляля хитро усмехнулась: «Ладно, поговорю с ней. Больше не повторится». Молодец, не стала делать вид, что не понимает, о чем речь.

А вечером меня позвала к себе Ракият. После ухода Кармы она вернулась на свое прежнее место, в противоположном углу камеры. Я присела на ее постель, в очередной раз поразившись тому, как же тут просторно! «Да у вас тут хоть в теннис играй!» – говорю.

– Ага. Видишь, целыми днями играю, еще чуть-чуть и на Уимблдон двину, – улыбается Ракият. – Ну, а если серьезно, говорят, у тебя Мигаева что-то украла, и ты ее спалила?

Ого. «Разведка» у Ракият работает серьезно!

– Да. Но совсем мелочь, крышку стащила. Я уже разобралась. Даже с Лялей поговорила. Чтоб приструнила свою «сестренку». Короче ерунда, не заморачивайся!

– Мда… А у меня «есть основания полагать», что Мигаева украла мой пинцет для бровей. У меня он пропал, а потом его видели уже у нее. Но после того, как спросили: «Откуда мол взяла?» – больше уже не видели… А еще у Салбакай ножницы пропали, помнишь? Так вот, говорят, что последний раз их видели опять же у Мигаевой.

– Ого! Ничего себе…

– Да! И то, что Мигаева сегодня попалась на краже – лишнее доказательство, что она ворует. И в пропаже ножниц, скорее всего, виновата тоже она!

Да, я прекрасно помнила те глобальные поиски ножниц, длившиеся в камере чуть ли не с неделю.

Ножницы были весьма больной темой для заключенных. Этот крайне нужный в быту предмет в тюрьме фактически запрещался. То есть личные ножницы нельзя было получить ни через передачу, ни через посылку. И если вдруг кому-то было нужно ими попользоваться, дежурами выдавались сизошные ножницы – строго под роспись. Лишь на пару часов. Как и нож.

Поэтому в остальное время девчонкам зачастую приходилось пользоваться вместо ножниц не совсем удобными «мойками». Ими спокойно резались нитки. Но все остальное: ткань, бумага – резалось криво-косо. Не говоря уж о том, что эти лезвия постоянно оставляли порезы на руках!

Но вот к нам перевели одну девочку, у которой имелись личные ножницы. Настоящие, металлические. И это оказалось очень удобно – иметь в камере свои собственные ножницы! Каждый, кому требовалось что-то разрезать, мог их взять в любое время суток, не дожидаясь, когда их выдаст дежур.

В нашей камере жила женщина, которая нуждалась в ножницах ежедневно и постоянно. Ее звали Салбакай. С узким размером глаз и скуластая, родом с Севера. Из республики Тува. И она оказалась удивительно талантливой портнихой. Салбакай стала шить и перешивать все, что попадалось ей под руку. То из старых джинсов сошьет себе жилетку, то из кожаной куртки сумку. Да так здорово получается, словно из лучшего магазина! Ракият отдала в полное ее распоряжение наш общаковский хлам, и Салбакай из самых старомодных, несуразных вещей сочиняла очень стильные и качественно пошитые наряды. Брала, скажем, какое-нибудь розовое пальто гигантского размера, которое никому не подошло, обрубала рукава до трехчетвертей, пришивала новые карманы, новый воротник – другого цвета. Меняла плечи. Потом примеряла, и мы все ахали! Получалась на диво стильная и классная вещь. Хоть сейчас на подиум! То же самое проделывала со старым плащом, юбкой, платьем… Причем шила так, что не распознаешь, что это сделанные вручную швы. Ощущение, что прострочено на машинке.

Я спрашиваю:

– Салбакай, ты училась где-то? Дизайну одежды? Или на портного?

– Нет… Не училась…

– Да у тебя настоящий дар! Ты просто обязана, как выйдешь, начать шить одежду! Нельзя такой талант закапывать! Обещай, что пойдешь в модельеры!

Я так уверенно заявляла о скором освобождении Салбакай, потому что ее обвиняли по статье «грабеж». И судя по аналогичным делам – максимум, что ей могли дать – это года два-три, не больше.

– Обещаю, – смущенно улыбается Салбакай.

– Вот выйдешь, и создашь свой бренд. А уже сейчас я могу нарисовать тебе логотип. Хочешь?

– Давай!

И я нарисовала для Салбакай логотипчик под ее руководством. И Салбакай вышила это лого на всех своих вещах.

Так вот, обладательница ножниц, увидев, что Салбакай день и ночь – да, она и по ночам шила, при свете ночника – взяла и подарила ей свои ножницы. Под предлогом, что той нужнее.

В какой-то момент эти ножницы взяли и пропали. Ножницы, которыми постоянно пользовалась не только Салбакай, но и вся камера. Ракият даже громогласно распорядилась, чтобы все посмотрели в своих сумках, может, кто нечаянно к себе засунул? Но никто ничего не нашел.

И вот теперь Ракият утверждает, что это Мигаева их прикарманила…

– Ракият, погоди, а смысл? Ведь если это Мигаева, то она не сможет пользоваться ни ножницами, ни пинцетом твоим. Как только вытащит – хоть днем, хоть ночью – кто-то да заметит. Это же крайняя глупость, красть вещи в камере, набитой народом. Для чего? Чтоб лежали где-то заныканные?

– Согласна. Глупость. Так Мигаева и не выглядит академиком. И крадет она, скорее, по цыганской привычке. Не думая совсем… Но из-за ее клептомании камера сидит без ножниц. А я – без пинцета!..

– Да, это несправедливо. А нельзя ли подойти и заставить ее вывернуть все сумки?

– Нельзя. Ведь есть шанс, что я ничего не найду. Хотя обыскать ее сумки руки так и чешутся! – досадует Ракият.

– Обыскать сумки. Обыскать сумки… Ракият, у меня идея! Во время одного из плановых обысков, когда всех выведут из камеры, а ты останешься, ты ведь можешь незаметно порыться в сумках Мигаевой. Если найдешь ножницы и пинцет – забери. Свалишь потом на дежуров – мол, они нашли.

Я предложила это чисто в теоретическом ключе. Умозрительно. Не думая, что это вообще выполнимо. Но к моему удивлению, на практике все так и вышло! Один в один!

После очередного планового обыска Ракият объявила на всю камеру, что дежура нашли в «чьей-то» сумке ножницы и пинцет. В чьей именно, она не знает. И что ей пришлось «умолять» дежуров, чтобы они оставили эти «запреты» в камере.

Звучало вполне правдоподобно, ведь мы не раз становились свидетелями того, как Ракият уговаривала дежуров оставить изъятые на обысках «спорные» предметы: фен для волос, батарейки для глюкометра, удлинители, цветные карандаши и прочее.

И Мигаева, скорее всего, в это поверила. Когда ножницы вернулись обратно к Салбакай, а пинцет к Ракият – не издала ни звука. А может, Ляля убедила ее молчать, и вообще прекратить брать чужое! Ведь теперь это дискредитирует и саму Лялю. А Ляля была намного умнее Мигаевой. Намного мудрее. И кража всякой фигни – это совсем не ее уровень.

Да, Ляля работала по-крупному! После того случая с кружкой она словно бы заметила мое существование. Время от времени стала заговаривать со мной. Почти как с равной. И однажды мы разговорились на тему ценников за «свободу». Сколько стоит скосить год свободы на суде, а сколько – на зоне. И так далее. Я, вспомнив случай Розы Алексеевой, говорю, что слышала: в районном московском суде просят миллион за год.

А Ляля отвечает:

– Вот именно! А мне залупили 20 рублей! За 14 лет… Почуяли «сладкую». Я говорю: «Вы прикалываетесь? Да я из колонии за рубль уйду! За два – максимум…»

«Рублем» в тюрьме бывалые сидельцы называли миллион. Это я уже знала. А еще понимала, что если кому и предлагают откупиться, то только тому, у кого эти деньги имеются! Получается, Ляля крутила весьма крупные дела, если владела двадцатью миллионами… Очень серьезная преступница. А еще эта тетя оказалась очень серьезной манипуляторшей.