Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 61 страниц)

Еще одна Вебер

…Я провела лежа в постели еще несколько дней. Почти все время просто лежала и спала. К такому образу жизни не привыкла ни я, ни девчонки. Они так и говорили: «Люда, в первый раз видим, что ты все время лежишь…» Но после всех этих непонятных уколов, которые мне понаделали, организму, видимо, нужно было перезагрузиться. Вот я и спала. А еще меня тревожило непривычно сильное сердцебиение, едва я вставала и начинала ходить. Меня все навещала Верочка, замеряла давление. Я рассказала ей про свое неспокойное сердце, и тогда меня вызвали на медку: «К терапевту!»

Путь до медки был не близкий, через кучи коридоров, с подъемом по трем лестничным маршам. И я едва дошла. Под конец стала реально задыхаться. Сердце билось и трепыхалось. И это у меня – той, которая ежедневно гуляла, качалась и вообще все время всячески двигалась! Когда я дошла до медки, села на лавку, тяжело дыша, вдруг чувствую, что с моей ногой что-то происходит. Задираю штанину и вижу, что в районе икры – раздувается огромный темный пузырь, словно бы вена лопнула и кровь выливается прямо под кожей. На моих глазах вырастает багровая шишка размером с теннисный мяч!

Я страшно испугалась. Елки палки! Что же такое со мной сотворили в тот день? Какие уколы мне тогда накололи? И что же стало с моими сосудами? С сердцем? Я хорошо помнила, что на той кардиограмме Равиль и начальница увидели что-то неладное. Не зря же они тогда до такой степени испугались, что хотели вызвать «скорую»!

Наконец меня вызвали в кабинет. Вижу, что терапевт – это какая-то совершенно новая тетя. Раньше на «шестерке» я ее не видела. Я рассказываю об испугавших меня симптомах, показываю ногу. Она осторожно ощупывает шишку, меряет мне давление, делает кардиограмму. И вообще реагирует очень участливо. И судя по ее обращению, очень осторожному и предельно вежливому, она похоже никогда до этого в тюрьмах не работала. «Видимо, недавно с воли!» – решила я. Интересно, а сохранилась ли информация о той кардиограмме? Я очень хотела это выяснить. И сделала попытку. Попросила посмотреть в моей карте кардиограмму, а также то, какие уколы за такое-то число мне делали. Тюремный врач со стажем послал бы меня далеко и подальше. Но эта новенькая стала листать мою карту. И говорит: «Вот, Равиль Махмутович записал, что да, вам в тот день сделали один укол. Димедрол».

Всего один укол димедрола? Равиль Махмутович? А что за укол сделала Галя-Валя? После которого я вырубилась и не могла встать? И что мне вообще вкалывали весь тот день?

– А что насчет кардиограммы? – спрашиваю.

– Да. И кардиограмма есть. Да, она зафиксировала пароксизмальный НРС… Видимо, был приступ тахикардии. Но сейчас ваша кардиограмма совершенно нормальная. Смотрите сами.

– Ясно. Но что же делать с сердцебиением – я ведь не могу нормально ходить и вообще двигаться?! И вот сосуд еще лопнул… Что мне делать?

– Ну хорошо бы провести комплексное обследование. Но у нас нет таких возможностей… Единственное, я могу прописать бета-блокаторы. Для замедления ритма сердца…

Она выписала мне рецепт, на этом мы и расстались.

Выхожу из кабинета, а там как раз Галя-Валя идет. В сторону выхода. А мне не охота торчать на медке еще три часа, и я окликаю ее:

– Здравствуйте! А вы на первый этаж идете? Можно с вами?

Она явно собиралась сказать «нет», но посмотрев на мое лицо, почти сплошь покрытое черной коркой, видимо, вспомнила меня и что-то такое почувствовала:

– Хорошо, иди за мной. Ты из 107-й, да? Вебер, кажется?

– Да…

– Ну и как ты себя чувствуешь?

«Ах ты зараза, – думаю. – Спросить бы тебя, что ты мне такое тогда вколола?!» Но, естественно, не спрашиваю. А начинаю повторять все то, что только что говорила терапевту. Про ногу, сердцебиение и так далее…

– Ну с этим тебе нужно к терапевту…

– А я как раз от нее.

– Да? И что она сказала?

– Да ничего. Выписала бета-блокаторы. И сказала, что нужно проводить комплексное обследование… А в СИЗО это невозможно.

– Хм… Но это и правда невозможно. У нас нет ни оборудования, ничего.

– Да я понимаю.

– Да и целей таких нет! Ведь в СИЗО у медсанчасти только одно назначение – подготовить заключенного для органов следствия и суда. Если температура – сбить, если давление, сердечко – дать что-то от симптомов. И все. Не вылечить – у нас и средств для этого нет, а только подготовить и передать.

«Ничего себе! Вот это она разоткровенничалась!» – думаю. А с другой стороны, какой смысл ей притворяться? Ведь все и так очевидно.

– Так что ты пропей курс. Того, что выписали. Это максимум, что здесь возможно, – добавляет Галя-Валя почти участливо.

Я возвращаюсь в камеру в сильной задумчивости. Ничего я пить не буду! И больше никакой химии в свой организм не допущу. И вообще, больше на эту медку – ни ногой! Хватит с меня этой тюремной медицины! Как-нибудь сама выкарабкаюсь! И хватит лежать!

Я начала потихоньку двигаться, перебралась обратно на свой второй этаж. Снова стала заниматься, невзирая на постоянную усталость и одышку. И старалась не думать о том, что во мне что-то, скорее всего, бесповоротно испортилось.

А вся эта медицинская история завершилась весьма странным постскриптумом.

Вызывают меня через пару дней на медку. Я спрашиваю: «По какому поводу?» И наша постоянная дежурка, довольно-таки дружелюбная казашка Айшат, говорит:

– К психологу.

– К психологу? Зачем? – я удивляюсь, так как за все время я ни разу не была у здешнего психолога. Но может сейчас вызывают из-за произошедшей истории?

– Как зачем? Вебер, ты же просилась на прием к психологу? Писала заявление? Вот тебя и вызвали!

– Я писала? Нет! Я ничего не писала! – я удивляюсь еще больше. Какое еще заявление? У меня что, провалы в памяти?..

– Как не писала?! Вот у меня указано: «Вебер к психологу, по заявлению…»

– Да я ничего не писала! Это какая-то ошибка!

– Слушай, Вебер, я ничего не знаю. Мое дело – отвести тебя на медку, а там сама разбирайся.

Ну ладно, думаю. Действительно, Айшат тут точно ничего не решает.

Приходим на медку. Захожу в кабинет к психологу. Сразу же со словами:

– Я Вебер, но я не писала заявление к психологу!

Психолог, деловой лысый дядечка, смотрит на меня поверх очков и быстро выуживает медкарту из вороха других:

– Даниэла Вебер?

– Что? Нет! Я Людмила! Вебер Людмила Владимировна…

– Ясно. Ошибка вышла. Это не ты писала. Можешь идти!

Выхожу с облегчением. Значит, я не сошла с ума, меня просто перепутали. Но подумать только! На «шестерке» есть еще одна Вебер! И давно, интересно, она тут? Кто это такая?

Сижу на лавке среди других «отстрелявшихся», жду Айшат.

И тут в медкрыло заводят очередную партию женщин. Они проходят мимо меня, и я вдруг слышу: «Даниэла, привет!» И на это имя откликается девчонка с металлическими костылями. Она сильно хромает и подволакивает ноги. Молодая, высокая, внушительных таких размеров. «XXL», не меньше. На ней майка, и все ее плечи и предплечья – сплошь покрыты красивыми цветными татуировками. Профессиональными. Одним словом, эта Даниэла оказалась на вид весьма колоритной особой.

…На обратном пути говорю Айшат:

– А меня все-таки перепутали! Это не меня вызывали, а другую Вебер. Даниэлу.

– Да ты что?!..

– Да! Получается, в СИЗО есть еще одна Вебер. Вы знали о ней? Молодая такая. Пухленькая. С татуировками по всем рукам. Она еще с костылями ходит.

– Ах да! Ну конечно! Она «бээсница»! Сидит на полуспецах. Так вот тебя с кем перепутали!

– Да! И это она – Даниэла – и писала заявление к психологу. Не я!

– Ясно. Так эта Вебер… Даниэла… Она же совсем чокнутая! Дерется с сокамерницами! Вымогает деньги! И еще такое тут устраивает – голова кругом! Посреди ночи сколько раз начинала куролесить! То ей плохо, то припадки, то истерики. То «скорую» ей подавай. Весь изолятор каждый раз на ноги подымает! А я слышу: «Вебер то, Вебер се…», и думаю: «Не может “моя” Вебер так себя вести!» Ну то есть ты, понимаешь? Я же тебя знаю! «Моя» Вебер – спокойная, нормальная, тихая. А это другая Вебер оказывается!

– А давно эта «другая Вебер» тут появилась?

– Да с пару месяцев как. И от нее житья никакого нет!

«Вот дурдом!» – думаю. Значит, эта чокнутая Даниэла устраивает всем на «шестерке» веселую жизнь, а думают на меня? А что, если в тот злополучный день, когда меня пытались отсюда вывезти, люди в погонах решили, что это Даниэла Вебер разыгрывает очередной номер? Поэтому и решили вытащить меня из камеры во что бы то ни стало? Думая, что я дуркую? Как, видимо, регулярно дурковала моя тезка?..

Что ж, вполне вероятно. Репутация заключенного в СИЗО тоже много значила. Айшат не случайно назвала меня «моей спокойной нормальной Вебер». Я знала, что за эти годы в изоляторе на мой счет среди персонала сложилось именно такое мнение. Как о человеке тихом, мирном, бесконфликтном, соблюдающим все правила. Поэтому меня могли иной раз отправить из крыла в крыло одну, без обязательного сопровождения, мол, «дойди сама и там постой…» Махнуть рукой и иной раз не обыскать, не проверить мою сумку… А теперь появилась «другая Вебер», и все полетело к черту! Вся моя репутация!

А сизошные работники все продолжали меня путать с этой пресловутой Даниэлой. То мои заказы из интернет-магазина отнесут к ней, то наоборот. Потом все выясняется, вскрывается, конечно, но несколько «горячих обедов» из-за этого я так и не получила. Несколько раз мне принесли ее электронные письма. Я, естественно, вернула обратно. Но возвращала ли эта Даниэла мои письма – понятия не имею. Прежде чем вернуть ее письма, мне пришлось их прочесть. Так как это были листы А4, и чтобы узнать, что это не мое, надо было в них заглянуть. Это были письма от ее… любовницы. С достаточно пикантными подробностями. В общем, ко всему прочему, Даниэла оказалась настоящей лесбиянкой.

Что-то меняется

Спустя дней десять после того трагического дня, когда я едва не померла, меня выводят на «следку». Захожу в кабинет. Вижу Марка. Он резко меняется в лице при моем появлении – мои щеки все еще покрыты струпьями, и выгляжу я не очень. А еще в кабинете незнакомый парень. В сером брючном костюме. Худенький, с серьезным сосредоточенным лицом. При виде меня встает из-за стола:

– Здравствуйте, Людмила Владимировна, я ваш новый следователь. Кобзин Максим Федорович.

– Здравствуйте…

– Я официально сообщаю вам об окончании следственных действий, и сегодня мы должны подписать протокол статьи 215… – говорит он торжественно.

– Ясно. А можно мне переговорить со своим адвокатом? Наедине?

– Да, конечно!

И Кобзин спешно выходит.

– Люда, как ты себя чувствуешь? – с тревогой спрашивает Марк.

– Да так… Пока не очень. Так что происходит? Какие вообще новости?

– Ну смотри… Жалобы мы повсюду отослали. На следователя, на СИЗО… И Магомаеву, как видишь, из твоего дела убрали. Теперь у нас новый следователь. Но официальные ответы на жалобы мы получим нескоро. Да и неизвестно, получим ли. В любом случае, мы сделали, что могли. Но ты не забивай себе голову, вряд ли все это хоть как-то отразится на основном твоем деле.

– А что с моим делом?

– Ну смотри, следствие уже окончено. Дальше, все как обычно, 215-я статья. Потом, ознакомление с томами дела… 217-я. Ты же сама все знаешь, уже лучше меня, – Марк весело улыбается.

– Это точно…

И действительно, дальше все покатилось, как обычно. Прямо дежавю какое-то! Мы подписали протокол статьи 215. Мой новый следователь – совсем молоденький при близком рассмотрении, едва за двадцать – очень старался все делать правильно. Причем он трясся именно над внешней, формальной стороной дела. Марк начал писать свои замечания к протоколу и, как обычно, не вместившись на нескольких выделенных для этого строчках, продолжил на оборотной стороне листа.

Кобзев, увидев это, аж пошел пятнами от возмущения:

– Марк Юрьевич, вы зачем там пишете? Там нельзя писать!

– А где мне писать? – удивленно спрашивает Марк.

– Там, где положено! Вот здесь!

– Но здесь все не помещается!

– Значит, нужно как-то поместить! А вот тут вот писать нельзя! Вы испортили протокол! Теперь мне все нужно переписывать заново!

– Да ничего я не испортил! Если вы перепишете заново, я же напишу все абсолютно таким же способом. Понимаете? Я всегда так пишу, и ко мне никогда не возникало претензий. Так что успокойтесь…

Кобзев выглядел так по-школьнически растерянно в этот момент. Неужели это его первое дело? Он что, впервые подписывает протокол? Он вообще видел реальные протоколы?..

А потом началось чтение томов дела. Сначала их принес сам Кобзев. На «следку». Я прочла два тома. За один его визит. Больше не осилила. А дальше меня вдруг начали вывозить к Кобзеву в кабинет. Чтобы я читала тома дела там, в «конторе». Это вообще нормально? Ведь каждый выезд из СИЗО – это та еще каторга! И после нескольких часов в автозаке разве можно было что-то читать? Да еще и в наручниках!..

Дело совсем застопорилось. А с моими новыми симптомами: аритмия, головокружение – меня вообще все время тянуло лечь, закрыть глаза и просто отдышаться. Вот я и сидела перед Кобзевым словно сомнамбула, едва перебирая страницы томов и совершенно не понимая, что там написано.

– Людмила Владимировна, вы не могли бы читать побыстрее? – подгоняет меня Кобзев.

– Послушайте. Вы хоть немного представляете, как мне тяжело дается дорога сюда? Четыре часа в автозаке – это как вообще? – спрашиваю я Кобзева. – У меня все плывет перед глазами! Я сейчас едва сижу! А потом еще и обратно ехать столько же часов! Почему вы не приносите тома дела в СИЗО? Как это раньше делали?

– Потому что каждый визит в СИЗО – это на весь день. А у меня гора работы.

– Ну хорошо. Не вы лично. Так кто-то другой пусть приходит. В прошлые разы материалы приносили ваши оперативники.

– Хм… У меня нет таких ресурсов сейчас.

– То есть вы так и будете мучить меня до бесконечности, вывозя в кабинет?

– Почему до бесконечности. Вот еще разок вывезу, а потом – подам на суд на ограничение. Знаете, что это такое?

– Знаю…

Что ж, думаю, спасибо за откровенность. Значит, снова будет суд по ограничению. И исход его уже определен. Задолго и заранее. И ничего тут не сделать – хоть убейся! И я ощущаю себя в какой уже раз тряпичной куклой-марионеткой, которую мотают туда-сюда чьи-то гигантские руки. Которые разыгрывают какую-то неведомую мне игру. Неизвестную мне пьесу. «…Весь мир театр, а люди в нем – актеры». Но в тюремной реальности люди не актеры, а игрушки. Маленькие, жалкие, ничего не решающие игрушки. И почти всегда сломанные.

Я действительно чувствовала себя какой-то сломанной. В первую очередь физически. Кровавая шишка на моей ноге постепенно сдулась и исчезла, оставив под кожей лишь небольшое синее пятно. Но мое прежнее самочувствие никак не возвращалось. Сердцебиение и странная непривычная одышка все еще сопровождали каждое долгое или усиленное движение – будь то ходьба, подъем по лестнице или что-то такое.

Сломанная и очень уставшая Люда. Вот каким было мое тогдашнее состояние. И когда меня привезли в Тверской суд, я с тупым равнодушием – мол, делайте что хотите! – выслушала постановление об ограничении меня в ознакомлении с материалами дела. Все это уже было, все это я уже проходила. И не раз! Меня накрыло ощущение, что я завязла в болоте, и все бессильно барахтаюсь в нем, год за годом, не сдвигаясь ни на миллиметр в сторону берега…

А дальше снова кабинет Кобзева. Подписываем 217-ю статью УПК. И вот тут-то произошло нечто абсолютно новое! Кобзев говорит:

– Людмила Владимировна, я обязан задать вам вопрос. На основании изменений в законе о судах присяжных – желаете ли вы рассмотрения вашего дела судом присяжных?

Я смотрю на Марка, он кивает.

– …Да, желаю!

– Тогда напишите об этом вот здесь…

И я пишу, что желаю, чтобы мое дело рассмотрел суд присяжных. Конечно же, я этого желаю! С самого начала Марк говорил, что с нашим отечественным правосудием – шанс на оправдательный приговор есть только с судом присяжных. Но раньше мое дело не попадало под категорию дел, которые могли рассматриваться присяжными. А с июня 2018 года, после принятия изменений в законе, это наконец стало возможным. Теперь и в районных судах – а только там рассматривались дела моей категории – можно было проводить суды присяжных.

Ну все! Теперь все может пойти по-другому! А может, и вообще все изменится! Наконец-то! От осознания этого факта у меня все внутри даже похолодело. Так что же теперь будет?..

Разные суды присяжных

Да, суд присяжных дарил огромную надежду на счастливый исход. Но в то же время – за все мое время заключения – я ни разу не сталкивалась с тем, чтобы суд присяжных кого-то оправдал. Еще в 2016 году я застала в нашей камере женщину, получившую после суда присяжных 13 лет. Мишкина Анна Борисовна. Бывшая врач, а ныне участница страшного группового убийства. С несколькими жертвами, с пытками и сожжением тел. Присяжные признали ее виновной, и в камере болтали, что де да, она виновна. И еще как! Но как было на самом деле – никто ведь не знал. Анна Борисовна эта – а она пробыла при мне в камере всего с неделю – ни с кем не откровенничала. Была молчаливой и хмурой такой теткой. И так же молчаливо и хмуро она уехала на этап. И я помню, как кто-то резюмировал тогда, если суд присяжных признает человека виновным – то сроки дают намного больше, чем если бы это был обычный суд! Примерно на треть больше.

А дальше у нас появилась Кристина Бедикова. Как сейчас помню: стоит на пороге 107-й вся такая нервически-возбужденная, машет руками. Рассказывает, что приехала к нам в Москву из Икшы, что Московской области. На суд присяжных. Ей было тридцать с чем-то лет. Молодая, в принципе. Копна кучерявых рыжих волос, веснушки. Очень громкий голос, который поначалу всех пугал и нервировал. Но мне Кристина почти сразу понравилась. Я увидела, что она очень простой и открытый человек. Душа нараспашку. Остальные это тоже очень быстро поняли, так что мелкие Кристинины недостатки не помешали всем отнестись к ней нормально.

Кристина сразу же вывалила все обстоятельства своего дела. А дело ее походило на многие другие, здесь встречаемые. Компания отмечала праздник. Все перепились. Кристина просыпается, а рядом – труп подвыпившей подруги. А другая подруга пытается объяснить, что вроде как нечаянно ее убила, в ссоре. В самозащите. И мол, «помоги замести следы, дорогая Кристиночка, умоляю!» И они стали заметать следы, попытались спрятать тело. Но все раскрылось, и теперь Кристину и ее подругу судят по 105-й статье части 2-й.

Все с одной стороны просто, а с другой – по рассказу Кристины – эту ее подругу-убийцу уже ранее судили. И тоже за убийство. Отсидела она как-то очень быстро, и вот теперь загремела снова.

– Разве это не странно? – спрашиваю.

– Почему странно?

– Потому один раз – случайность, а второй раз уже не очень… Неужели все-таки это была самооборона? Ты ей веришь?

– Нюрке-то? Да верю, наверное… Но главное же, чтобы присяжные ей поверили. Это она ведь решила, чтобы у нас был суд присяжных.

– Нет, Кристин. Главное, чтобы присяжные поверили, что ты тут ни при чем. Понимаешь?

И вот Кристину повезли на первое заседание. Она возвращается, и мы начинаем ее расспрашивать – интересно же.

– Ну как там? Видела своих присяжных? Кто они? – мы уже знали, что сегодня они должны были отобрать присяжных.

– Нет! До этого даже не дошло! Представляешь, судья вернула дело обратно в прокуратуру! Какие-то там нарушения в бумагах! Дослед, короче…

– И что теперь? Тебя опять отправят на Икшу?

– Не знаю! В том-то и дело! А я уже своим сообщила, чтобы мне сюда интернет-магазин заказали! И что? Меня увезут, а магазин? Сколько его ждать? И опять сидеть с голой жопой! – возмущается Кристина.

С одной стороны эмоции Кристины казались глупыми – нашла из-за чего переживать – из-за интернет-магазина! Но все же ее можно было понять. Дело в том, что мама Кристины жила далековато от Икшинского СИЗО, и за весь тот год, что дочка сидела, все никак не могла приехать и привезти передачу. Там был свой местный интернет-магазин, но с предельно скудным ассортиментом. Так что Кристине весь год пришлось обходиться тем, что есть. И когда Кристина увидела наш московский каталог – у нее глаза на лоб полезли от изумления:

– Ничего себе! У вас столько всего можно заказать! И косметика, и одежда, кофе вон скольких сортов! Я уже сто лет кофе не пила!.. Молочка есть! Творог, йогурты! А сигарет сколько разных! А у нас только «Тройка» несчастная, и то сразу раскупают! Журналы есть, книги… Да вы, блин, как королевны тут живете!

На радостях Кристина поназаказывала кучу товаров, на несколько тысяч рублей. А теперь, естественно, испугалась. Занервничала. А вдруг ее назавтра уже увезут с «шестерки»? Что будет с ее заказом?

Мы тоже не знали, что в таких случаях происходит с заказами и посоветовали Кристине не дергаться, все равно это ничего не изменит. Что будет, то будет. Увезут, так увезут…

Но прошла неделя, другая, Кристину никуда не увозили. Значит, она будет ждать второго процесса здесь, в Москве. Когда тот начнется неизвестно, поэтому Кристина настроилась на то, что теперь она тут достаточно надолго. Так она и стала жить в нашей камере – взбалмошная, громогласная, но по-своему обаятельная.

Кристинин процесс начался примерно через полгода. Она приезжала с ежедневных заседаний достаточно рано, часов в пять-шесть вечера, так как они проходили в Мособлсуде. При этом все равно очень измотанная и почти всегда в расстроенных чувствах. Все жаловалась, что судья не дает нормально высказываться и не дает доносить до присяжных почти все свидетельства в пользу защиты.

– И как нам защищаться? Молчать в тряпочку? – Кристина чуть не плачет.

– Но хоть что-то говорить дают?

– Да в том-то и дело – почти ничего! А сегодня меня вообще из зала увели!

– Как так?

– Да я не выдержала, и когда судья меня прервал – продолжила говорить! Ну приставы меня и увели… Знала бы, что суд присяжных он вот такой – никогда б на него не согласилась!

После таких рассказов всеобщее отношение к суду присяжных, естественно, не улучшалось.

– А главное, даже в царской России была эта самая… Состязательность сторон. Человеку давали высказаться! – все возмущалась Кристина.

Это она имела в виду историю, описанную в романе «Воскресенье» Льва Толстого. С этой книгой получилось весьма забавно. Когда к нам принесли очередной библиотечный каталог, в числе прочих книг я выбрала себе и «Воскресенье». Думаю, читала еще в школе, дай-ка сейчас перечитаю. Едва начала, и случайно ляпнула при Кристине, что мол я сейчас как раз читаю про суд присяжных. А она загорелась:

– Где эта книга? Можно я возьму? Пожалуйста! Я очень быстро прочту!

– Ну ладно, – говорю. – Бери, конечно!

И вот Кристина стала возить этот роман на выезды, читая его до и после своих заседаний и в реальном времени сравнивая дореволюционный суд присяжных со своим, нынешним. Явно не пользу последнего.

По Кристининым причитаниям потихоньку становилось понятно, что вряд ли ее процесс закончится чем-то хорошим. Но все равно, когда она приехала после вердикта и сообщила, что присяжные признали ее с подельницей виновными, да еще и единогласно – это известие всех подошарашило. Ведь нам уже было понятно, что Кристина в убийстве не виновата. Она такая открытая, такая «душа нараспашку», вечно ляпающая что ни попадя, просто-напросто не могла оказаться притворщицей. Изображающей невиновность. Так почему же присяжные этого не увидели? Не поняли? И признали ее виновной в убийстве? Это казалось очень странным и крайне несправедливым. Вот тебе и суд присяжных!..

Но еще более ошеломительным показался нам срок, который ей дали на приговоре – двенадцать лет!

– За что? За то, что я напилась и отрубилась? За это двенадцать лет? – рыдала Кристина.

Но потом она все же подуспокоилась:

– Нюрка говорит, что этот приговор отменят. Она написала «апелляшку». И я напишу. На процессе было столько явных нарушений, что не отменить просто не могут. Она говорит, что мы запросим видеопротоколы и будем на них ссылаться.

Ее подельница Нюрка сидела на «шестерке» в камере со второходами, и они с Кристиной достаточно активно обменивались малявами. Так что к апелляции могли готовиться весьма консолидировано.

Но это не сработало. На апелляционном слушании, которое состоялось месяца через три, их приговор оставили в силе. Ничего не отменили. И то, что они с Нюркой пересмотрели все видеопротоколы и перечислили все места, где в ходе слушаний нарушался закон, тоже, увы, не помогло.

И Кристина совсем растерялась. Вернее, потерялась. Она все никак не могла переварить произошедшее и впала в состояние, похожее на прострацию. Она начала целыми днями играть в нарды сразу же после подъема, а заканчивала уже при свете ночника. Погрузилась в своеобразный игровой запой. Надо сказать, что нарды были одной из самых любимых настольных игр в тюрьме. Игральные карты запрещались, шахматы разрешались, но они были слишком мудреными, а несложные нарды оказались в самый раз. В камере имелось несколько наборов нард, и они постоянно были задействованы. К ним всегда образовывалась очередь. Так что Кристина всегда могла найти себе партнера для игры – хоть днем, хоть ночью.

И вот она играет-играет, а тут – раз! – приходит «законка». Играет-играет – и раз! – ее «заказывают» на этап. А она даже не чешется. Сумки не собирает, бирки не нашивает. Все не может оторваться от игры, и на каждый оклик: «Кристина! Хватит! Тебе же собираться надо!» – все бормочет, уставившись на доску: «Ага, я сейчас, только вот эту партию доиграю…»

И доигралась до того, что, когда дверь камеры открылась и раздался приказ: «Бедикова, на выход, с вещами!», Кристина все еще сидела над нардами.

Отрывается от доски, смотрит растерянно на дверь: «А я еще не собралась…»

Дежурка в шоке:

– Чего? Как это не собралась? Да ты издеваешься, что ли?

Кристина, растрепанная, взъерошенная, начинает метаться по камере с выпученными глазами, из кухни – в туалет, к шконке и обратно на кухню… Закидывает все, что находит, по сумкам. Как попало. А все вокруг ей помогают, как могут. Дежурка же стоит в дверях и все подгоняет: «Давай! Давай! Быстрее!» И не уходит, главное, никуда. Сама Ракият лично подключилась к сборам, ведь ей было совершенно не с руки, что дверь в камеру стоит нараспашку. Утрамбовывает Кристинино барахло и приговаривает: «Ну Бедикова, так как ты выезжаешь на этап – еще никто не выезжал! В своем разгильдяйстве ты всех переплюнула! Тебя в Книгу рекордов Гиннесса надо заносить!» И так вот бегом-бегом, не успев ни вздохнуть, ни охнуть, Кристина выбежала на «продол». И мы даже не успели встать в круг и похлопать ей на прощанье, как положено по тюремной традиции. Девчонки потом долго еще посмеивались, вспоминая отъезд Кристины: «Мда, это было эпично!»

…Подобные истории моих сокамерниц не могли не внушать опасений по поводу судов присяжных. Но я однозначно соглашалась с Марком – если есть хоть малейший шанс на оправдательный приговор, то надо его использовать! И шанс этот, несмотря ни на что, дает только суд присяжных!

Но как же, думаю, хоть что-то еще узнать про суды присяжных? Чтоб хоть как-то подготовиться? Ведь почти все представления об этом у меня были только из американских фильмов. Да и то – изрядно подзабытые.

И я как клиническая отличница решила изучить теорию. Вспомнила, что Лизка рассказывала, что одним из ее адвокатов стал некий Иван Миронов – человек, которого обвиняли в покушении на Чубайса. Его судили присяжные и признали невиновным. И освободившись, он написал книгу. Которая так и называлась: «Суд присяжных».

Я попросила друзей заказать мне в числе прочих книг и эту книгу. Через «Озон», как это бывало уже множество раз. Заказ пришел достаточно быстро, и вот меня выводят за посылкой. Я иду и заранее радуюсь – как хорошо! Успею прочитать книгу, не торопясь, внимательно. Но радовалась я раньше времени. Посылочная тетенька вдруг говорит:

– Присланные книги теперь на руки не выдаются.

– Как не выдаются?

– Их сначала должен проверить цензор.

– В смысле цензор? Почему?

– Новые правила. Начальство так велело. Проверять книги на экстремизм и другую запрещенку.

– Ох, ничего себе! Но может, хоть одну книгу отдадите – она юридическая! – и я показываю на «Суд присяжных». Остальные две, «Философский словарь» и «Тайны мозга. Почему мы во все верим», так уж и быть, подождут!

Пытаюсь убедить сотрудницу:

– Мне очень нужна эта книга! И там нет никакого экстремизма!

– Нет, нет! Не могу! Правила! Пиши заявление к цензору, и все получишь.

Пришлось уйти солоно не хлебавши.

В камере подхожу к вездесущей Сальцевич. Жалуюсь, вот мол, книги просто так теперь не получишь!

– Да, я знаю… Уже несколько дней на «шестерке» такие правила. Все не получили свои книги, не ты одна.

– И что теперь делать?

– Писать цензору, что же еще…

Я написала заявление к цензору с просьбой передать мне такие-то книги. Прошла неделя – тишина. Я написала еще заявление. Опять бесполезно. Тогда Сальцевич посоветовала написать еще и начальнику СИЗО. Раз цензор вообще не выходит на радар. Логично, думаю. Ведь цензору нужно ежедневно цензурировать письма, входящие и исходящие. Сотни и тысячи писем. Разве ей до наших книг? Когда она еще найдет на них время!

Поэтому я написала заявление и к начальнику СИЗО. Впервые за все время. Я полагала, что начальник спустит распоряжение цензору, а может и еще кому. Поэтому, когда меня вдруг вызвали на личный прием к начальнику СИЗО, я и подумать не могла, что это из-за книг!

…Вот меня ведут по коридору в достаточно многолюдной толпе женщин из других камер. Проходим в незнакомое крыло на последнем этаже. У одного из кабинетов дежур приказывает остановиться и ждать. А тут еще люди стоят. Вдоль всего коридора. И нас теперь человек сорок, не меньше! Очень быстро выясняется, что всех привели на прием к начальнику. И почти никто не знает, по какой именно причине. Лишь пара женщин уверенно сказали, что да, они писали заявления на личный прием к начальнику. Но остальные – такого заявления не писали! Как и я. «Да я бы никогда не стала проситься на этот самый личный прием. Ни за что!» – проговорили мы чуть ли не хором.

Стоим ждем, очередь продвигается крайне медленно. Тех, кто отприемился, сразу же отводят в сторону. Так что и не спросишь, что там происходит? Где-то через час ожидания дверь кабинета вдруг открывается, выходит начальник и быстрым шагом уходит прочь. Все заволновались – в чем дело? Дальше приема не будет? Но из кабинета выглянул какой-то щупленький человечек и говорит: «Ждите! Начальник сейчас вернется и продолжит прием!»

Ожидание растянулось еще часа на три. И все мы уже изнемогали от бестолкового коридорного стояния. Я миллион раз пожалела, что не захватила с собой хоть какую-нибудь книжку. Стоять и просто таращиться в стену было невыносимо. Начальник все не возвращался, а уже начали развозить ужин. Женщины стали шуметь: «Ужин пропускать нельзя! Это нарушение правил! Отведите нас обратно по камерам!» Да, это было нарушение ПВР. В итоге сотрудники разразились решением: продолжить прием без начальника.