Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 61 страниц)

Окончание первых судов

В следующий раз меня вывезли в суд через пять дней. Сажусь в автозак и вижу в одном отсеке Тамерлана. «Привет!» – говорю.

– О! Привет!

Дальше продолжаю уже из «стакана», куда попросилась по традиции.

– Тамик, а ты куда? – спрашиваю.

– Как куда? На заседание! В военный суд.

«Как на заседание? – думаю. – Если у Тамика заседание, значит, и Марк там будет. Он же защитник его подельника, Заура… А как же мое заседание?»

– А во сколько у вас суд?

– Не знаю… Кажется, в одиннадцать.

– Ясно. А у меня в час вроде. Надеюсь, Марк успеет.

– Да не волнуйся. Никто никуда не денется. Суд будет – хочешь ты или нет…

– Да это ясно…

Я уже поняла, что наше заседание, скорее всего, проведут с опозданием. И мне-то было все равно: днем ли заседать или вечером. Да хоть ночью! Один фиг я буду на ногах и уставшая. Я переживала только за Марка. Получалось, что ему нужно бежать из одного суда в другой. Переключаться с одного сложного дела – а там, в военном суде, ведь тоже шел суд присяжных – на другое! Сколько сил и нервов в один день…

И вот мы подъехали к военному суду. Тамик приготовился на выход:

– Инне привет большой передай! – это он о Сальцевич.

– Ладно! А ты – Марку!

Тамерлан широко улыбнулся, подмигнул и вышел.

Чуть позже и меня высадили у Басманного суда. Как я и предполагала, мое заседание началось уже под вечер. И Марк выглядел, да, слегка подуставшим.

Сначала всех обвиняемых заставили представиться, назвать год рождения, семейное положение, место жительства, место работы и прочие устанавливающие личность данные. Еще был вопрос от Борисовой: «Были ли судимы, привлекались ли?» Из ответа Полянкина-старшего последовало, что он – да, был судим, причем неоднократно. Давным-давно, за какие-то мелкие преступления вроде краж. Но сейчас те судимости типа погашены. Остальные обвиняемые не судимы и не привлекались. Дальше судья стала зачитывать обвинительные заключения на каждого. Всего четыре почти одинаковых текста. После чего мои адвокаты – Марк и Гена – заявили ходатайство об ознакомлении с материалами дела, представленными для суда стороной обвинения. Борисова согласилась и объявила, что заседание откладывается на неделю. На этом все закончилось.

Выезжаю через неделю. А в автозаке снова Тамик. Он, видимо, уже был готов ко встрече со мной и быстро протянул через решетку небольшой пакет. Конвоир при этом сделал вид, что ничего не заметил. Я снова сажусь в «стакан». А Тамик говорит:

– Это тебе. И Инне тоже. Передай ей. Ладно?

– Конечно! Спасибо.

Заглядываю в пакет, а там две шоколадки и две пачки жвачки. Ничего себе! Откуда у Тамика жвачка? Она же в СИЗО запрещена! Ну Тамик, ну дает!..

Дальше все шло по накатанной – остановка у военного суда, потом у Басманного. Выход на заседание поздно вечером. Но Марк, к моему удивлению, ничуть не уставший, а в очень даже бодром настроении. На первой же минуте заседания заявляет ходатайство, в котором говорится, что обвинение, которое представлено в данном суде, существенно отличается от того, которое мне предъявили ранее. И порядка ста документов в материалах дела также отличаются от тех, которые были в томах ранее. В тех томах, которые читала я и которые также читали мои адвокаты. Они все скопировали и теперь могли продемонстрировать «как было» и «как стало». То есть новые материалы сфальсифицированы, выражаясь УПКашным языком. Марк размеренно и методично зачитывает перечень сфальсифицированных документов, и одно только перечисление занимает больше часа! В финале он заявляет, что на основании вышесказанного судебное разбирательство необходимо прекратить и вернуть дело обратно в прокуратуру. Вот такое вот было озвучено ходатайство…

Для меня это заявление стало такой же неожиданностью, как и для остальных участников процесса. Все попросту остолбенели, слушая речь Марка. Судья-то уж точно. Она минуты три посидела молча, а потом объявила, что заседание переносится на завтра.

Когда нас вели назад, мои подельники стали ворчать, что назавтра опять не смогут выспаться. Я тоже это прекрасно осознавала. Мне не нужно было долго высчитывать, сколько времени доведется поспать лично мне. От силы часа три-четыре. Но ежедневные суды – это то, через что рано или поздно проходят почти все. Это неизбежное зло, которое нужно просто принять. «Ну что ж, – думаю, – недосып и усталость – это все будет завтра. Значит и страдать начну завтра…»

В ту ночь, как и предполагала, я смогла поспать лишь три часа. Меня опять поздно привезли и поздно подняли. И на следующий день я уже с самого начала чувствовала себя абсолютно разбитой. К тому же я не помыла голову и ходила в нестиранных вчерашних вещах, пропахших сигаретным дымом, железом и соляркой. И о том, как я выгляжу со стороны, старалась даже не задумываться. Бодрости это не добавляло. Как же мне продержаться до вечера? Смогу ли я? Смогу не смогу, а надо! С этими мыслями я и шагнула в клетку зала судебных заседаний, когда нас туда привели. Но пробыли мы там совсем недолго.

Судья Борисова в первую же секунду начала зачитывать постановление о том, что в связи с тем, о чем на вчерашнем заседании заявлял Марк, наше дело возвращается обратно в прокуратуру. Судебное слушание прекращено! Борисова быстро уходит, шелестя шелковой мантией. Минутная немая сцена. «Занавес!»

Марк, крайне довольный, подходит к моей клетке.

– Марк, что это означает? – спрашиваю.

– Означает, что пока все! Отдыхай! В общем, не беспокойся, все идет как надо!

Я смотрю на улыбающееся лицо Марка и чувствую, как меня накрывает волна эйфории. Я прямо физически ощущаю, как меня отпускает тяжеленное напряжение этих двух судебных недель. Недосып? Усталость? Их словно ветром сдуло!

Вечером к автозаку меня повел начальник басманной конвойки. Идет, посмеивается:

– Что, отъездили уже?

– Пока да…

– Молодцы, быстрые ребята!..

А я подумала: «Когда теперь я снова вернусь в это здание? Сколько времени мне дано на передышку?» Когда я вернулась к себе в камеру и подошла к Сальцевич – передать позавчерашние гостинцы от Тамика – то заодно рассказала о произошедшем, о возврате дела прокурору. Опытная Инна меня успокоила. Мол, расслабься, должно пройти прилично времени, пока дело перешлют в прокуратуру, потом обратно к следакам и дальше по цепочке. Так что несколько месяцев я совершенно точно могу не дергаться. Ничего не будет происходить!

Однако кое-что все же произошло. Примерно через месяц меня вывезли в Мосгорсуд. Оказывается, прокуратура подала апелляционную жалобу на решение Борисовой. То есть обвинение было с этим решением не согласно. Ну что ж. Не все же коту Масленица, как говорится. Извините!

Выезд в Мосгорсуд ничем не отличался от предыдущего посещения этого места. Но само заседание было примечательным. Во-первых, не было моих подельников. Мне никогда не доставляло радости сидеть с этими людьми в одной клетке или аквариуме, быть словно одной из них. И я радовалась, что хотя бы в этот раз я в аквариуме одна. Во-вторых, я увидела на зрительских местах Арчи и Федю Лясса. Моего дорогого собрата по ВГИКу, давней дружбой с которым я невероятно гордилась. Еще бы! Ведь Федя теперь был не только одним из самых востребованных операторов в нашей стране. Он много и успешно работал в самом Голливуде! И несмотря на свою безумную занятость, нашел время и пришел на мой суд! У меня даже слезы на глазах выступили, когда я его увидела. Он широко улыбнулся и помахал мне рукой. Но во время процесса очень внимательно слушал и смотрел. Еще бы! Это оказался в своем роде уникальный процесс!

В ходе «судебного следствия» Марк долго и методично зачитывал перечень сфальсифицированных документов, а затем на трибуну в качестве свидетеля вдруг вызвали… мою следачку. Жихарь Дарину Сергеевну. Ничего себе!

И Марк начинает ее допрашивать. Прямо вот по-настоящему. Оказывается, что большая часть подделанных документов была подписана именно ею. Как так вышло? Почему эти бумаги отличаются от ранее представленных обвиняемой стороне? Дарина – в своем полицейском синем костюмчике с погонами – краснеет, мнется, запинается, мычит что-то невразумительное. Сначала говорит, что эти документы – правильные документы. Потом, что ничего не знает. Затем, наконец, выдает, что она видимо «случайно распечатала черновик». Звучало это, конечно же, крайне по-детски. Один раз можно распечатать черновик. Но более ста раз?.. В общем, следачку хорошенько так размазали по стенке. Причем сам судья пару раз поймал ее на явном вранье, обличил и прямо-таки разозлился!

Когда нас уводили со слушания, мосгоровский пристав, к которому я была пристегнута, не выдержал и откомментировал услышанное: «Первый раз в жизни видел, как допрашивают следователя. И как тот посыпался…». На второе заседание меня вывезли через неделю. Судья должен был объявить свое решение. И он объявил вполне ожидаемое – после такого-то разгромного допроса Дарины: «В жалобе прокуратуры – отказать!» То есть сторона обвинения пошла далеко и лесом! Значит, теперь мое дело действительно отправлялось на доследование. На несколько последующих месяцев.

Таким образом, 30 мая 2017 года «первый сезон» моих судебных слушаний официально закончился. И я выдохнула. Постаралась максимально расслабиться и вернуться в свою сизошную рутину…

Другой угол

Я с невероятным облегчением погрузилась в тюремную повседневность, стараясь поскорее, как кошмарный сон, забыть эти выезды и все, что с ними связано.

И тут, где-то через неделю, дверь камеры открывается, и на пороге вдруг появляется… Фаина Ниханова. С кучей вещей, среди которых ее знаменитый вентилятор. Сказать, что я буквально опешила – ничего не сказать. Выходит, она добилась перевода на общий корпус! Вот дает! Вот это упорство!.. И меньше всего я ожидала получить ее в качестве соседки. Снова! Но ничего не попишешь…

В тюрьме ты поневоле учишься принимать любые события не склоняя головы, а «держа лицо». Чтобы потом не было «мучительно больно» за свою вольную или невольную слабость. Я училась быть такой – сильной и спокойной. Не всегда, конечно, получалось, но за подавляющее большинство моментов мне не стыдно. И за момент новой встречи с Фаиной в том числе. Я ей улыбнулась и тепло поприветствовала, зная, как важна человеку в новой камере любая поддержка. И сработало! С этого момента Фаина относилась ко мне более нормально, более человечно что ли… Нет, я не стала ей нравиться. Но, кажется, раздражала уже поменьше. И может, за прошедший год она тоже поменялась: пообтесалась и смягчилась. Ведь после спецблока, из которого ей удалось-таки вырваться, она побывала еще в нескольких камерах, что должно было хоть немного, но сбить ее корону.

В общем, увидев Фаину в 107-й камере, я подошла к нашим «старшим», и как водится, вкратце рассказала все, что про нее знала. Это приняли к сведению, и ее в принципе встретили очень благожелательно. Сразу выделили неплохое спальное место. Фаина очень быстро здесь освоилась. И нашла себе новых «подружек» по нраву. К примеру, сошлась с одной интересной и неоднозначной женщиной – Ветой Осиповой.

В противоположном от Маришки углу камеры сначала обитала Лемехова, а потом в этом «купе» поселились Ирка Зарубина и ее подруга, вернее – «семейница» – Вета Осипова. У обеих имелись свои телефоны, поэтому эта парочка вела самый что ни на есть ночной образ жизни. Днем они спали, на кухне появлялись только после отбоя, и если с Зарубиной я встречалась хотя бы во время походов к терминалу, то Осипову я увидела в первый раз только во время обыска, когда нас согнали в шмоновой бокс.

Она стояла рядом с Зарубиной со сканвордом в руках неподалеку от меня. И глядя на нее я подумала: «Какая хмурая девочка…» У нее был крайне болезненный и уставший вид. Но именно девчачий. И не зная, кто она, я дала бы ей максимум лет двадцать восемь. Каково же было мое удивление, когда я узнала, что Осиповой на самом деле далеко за сорок, что у нее двое взрослых детей и даже есть внук. Не может быть! Она совершенно не вязалась со словом «бабушка»!

Но я поразилась еще больше, когда выяснилось, что Осипова находится в СИЗО уже четыре года! «Ну и дела! – подумала я. – Какой бы тогда была ее внешность, если бы не тюрьма? Как у пятнадцатилетней?..»

Конечно же, при ближайшем рассмотрении становились заметны едва проступившие морщинки на ее лице. Но все равно – эта женщина в условиях тюрьмы выглядела потрясающе! И в первую очередь за счет фигуры и осанки. Осипова в прошлом занималась художественной гимнастикой, и ее тело красноречиво об этом свидетельствовало. Тоненькая, гибкая, с выгнутой поясницей и длинной шеей. Она была замужем за спортсменом, а ее сын профессионально играл в хоккей. Однажды кто-то сболтнул, что грядущий матч с ее сыном будут транслировать по телеку, и многие бросились его смотреть, хотя с роду не интересовались хоккеем.

Вот именно, что «кто-то сболтнул». Сама Осипова была очень молчаливой. Даже, пожалуй, самым молчаливым человеком в камере. Ее практически не видели и не слышали днем. Она, если и выходила из своего угла, то вообще ни с кем не разговаривала. Кроме своей Зарубиной, Маришки и еще парочки «старосидов». Была ли это многолетняя накопившаяся усталость от тюрьмы и постоянного людского окружения? Или же она просто-напросто являлась типичным интровертом?..

Ее обвиняли по 159-й и 210-й статьям. В крупном заемно-кредитном мошенничестве по компании «ПИК». В деле было много обвиняемых, огромный ущерб, сотни потерпевших. Осипова работала в этой фирме обычным менеджером, и я не думаю, что ей хоть что-то перепало из этих сотен украденных миллионов. Но обычно в таких делах под раздачу попадают все сотрудники компании вне зависимости от полученной выгоды.

Первый их суд, длившийся год, закончился возвратом дела на дослед. Сейчас их судили уже во второй раз. Осипова выезжала на суды три раза в неделю, и они шли уже не первый месяц. Неудивительно, что она выглядела такой замученной…

Но тем не менее Осипова умудрялась находить силы, чтобы заниматься спортом. В дни свободные от судов, она занавешивала после отбоя свое спальное место и занималась там, скрывшись от любопытных глаз. Я узнала об этом совершенно случайно, когда однажды подошла к Зарубиной – та еще днем попросила меня нарисовать ей открытку и пообещала выдать для этого некоторые рисовальные принадлежности. Я подхожу, а Зарубина говорит: «Давай попозже, сейчас Ветка занимается, а все лежит у нее под шконарем…»

Я смотрю: Ветино место по периметру занавешено простынями, и они ритмично колышутся. От движений. «Так она, оказывается, качается! Вот почему у нее такая нереальная фигура! – осенило меня. – Какая же молодец!»

Через час я снова прихожу в их угол, Вета уже закончила заниматься, убрала свои «шторы» и сидит с бутылкой воды в руках, запыхавшаяся и разрумянившаяся после спорта.

А Зарубина достает из сумки планшет формата А4 и сует мне со словами: «На, забирай себе. Я этим не пользуюсь, а тебе нужнее!» Таким вот образом у меня и появился в тюрьме настоящий планшет. И это был классный подарок, потому что через передачу получить его было невозможно: на нем были запрещенные в тюрьме металлические детали. Такое случалось со многими вещами: при приеме передач что-то запрещалось, но едва это каким-то образом попадало в камеру, то словно бы становилось невидимым. Шнурки, платки, шарфы, свечки и прочее. «Л» – логика…

А вскоре Зарубина уехала на суд по мере пресечения – и… не вернулась с него. Тут же стало известно, что всех женщин по их делу перевели на домашний арест и эпатировали в Питер. Пошли сплетни, что сработали вовсе не бумажки-жалобы-ходатайства, а «переговоры» со следствием, типа наконец стороны «договорились». Да, деньги не могут решить в тюрьме все-все. Но они могут многое!

В любом случае это было здорово! «Наконец-то Ирка увидит своего ребенка!» – обрадовалась я. А дальше я слышала, что они с подельницами добились уже подписки о невыезде, то есть еще более мягкой меры пресечения… Однако на приговоре Зарубина получила-таки восемь лет колонии. Правда, с отсрочкой в исполнении из-за наличия несовершеннолетнего ребенка. А вот ее подельнице Насте пришлось ехать на зону. И это после подписки о невыезде! После жизни на свободе, где она стала ходить в бассейн, заниматься танцами и прочими замечательными вещами! Каково это было – даже трудно вообразить…

А дальше вынесли приговор Осиповой. Ей дали шесть лет. Что ж, для обвиняемой по 210-й статье, в принципе, немного. Но тем не менее… Она и ее многочисленные подельники подали апелляции, слушание которых нужно дожидаться много месяцев. Все время ожидания апелляции ее по-прежнему было не видно и не слышно. Но поскольку Зарубину отправили на домашний арест, то Осипова осталась без своей верной визави. Поэтому она стала иногда выбираться из своего угла. Частенько бывала у Маришки и даже заглядывала к нам с Вячеславной. Перекинуться парой едких шуточек. Что ж, получается, Осипова вовсе не была клинической отшельницей. Но больше всех она стала привечать Фаину Ниханову. На почве поддержания фигуры, всяческих диет, голодовок и вообще всего медицинского. А еще у обеих были похожие язвительные характеры и острые насмешливые языки.

Но вот наступает день Осиповской апелляции. Слушание проходит не по видеоконференции, а живьем. То есть Осипову и ее подельников вывозят из СИЗО. Вся камера замирает в напряженном ожидании: с чем она вернется из суда? А, может, не вернется? Может, повезет?

Так было всегда. В камере всегда были в курсе значимых слушаний, которые проходили у людей. Будь то приговор или «апелляшка». Когда человека увозили на такое решающее заседание, оставшиеся обсуждали меж собой сколько лет дадут, изменится ли что-то на «апелляшке» и так далее. Именно эти события наиболее волновали и интересовали сидельцев. Все, что происходило во внешнем мире, было покрыто туманом и дымкой. Являлось чем-то далеким, нереальным и ненужным, если только речь не шла об амнистии. А настоящие животрепещущие новости приходили из судов.

И когда человек возвращался с выезда, весть об его приговоре неизбежно облетала всю камеру. Приехавший объявлял об этом с порога, если люди еще не спали. Или же делился с ближайшими соседями. Тогда остальные узнавали обо всем на следующий день. Скрывать такие вещи в тюрьме было совершенно бессмысленно. Это понимал любой здравомыслящий человек, наблюдая за тем, как все тут устроено. Здесь каждый имел право задать вопрос любому о статье и о полученном сроке. И на такие вопросы следовало отвечать прямо и честно. Такая вот установилась норма поведения.

Когда я проснулась на следующий день, то Осиповой в камере не оказалось. Вячеславна поспешила сообщить, что Вету привезли поздно, а сегодня снова увезли. На продолжение заседания. «Ну правильно, у них же тьма народу! Они, наверное, даже «апелляшки» не все еще зачитали… Может, и завтра вывезут», – рассуждала мудрая Вячеславна. И она попала в точку!

Осипову вывезли и на третий день. Тогда у девчонок стала просыпаться надежда, что такое длящееся по времени заседание должно закончиться чем-то позитивным. Откуда такие мысли? Да все просто. Наблюдая за миллионом заседаний и слушаний, «всеобщим тюремным разумом» вывелась некая корреляция: чем быстрее проходит апелляционное слушание, тем оно более безрезультатное. Особенно, если оно проходит по видеосвязи… А вот если человека вывозят в суд, да еще несколько дней подряд, то это означало, что дело разбирают более тщательно. И есть большой шанс, что в результате что-то изменится.

Так и вышло! На следующий день после финального слушания Осипова сообщила, что им всем «сняли» 210-ю! И теперь ее окончательный приговор – четыре с половиной года. Которые истекают через… десять дней! Невероятно! Через десять дней Осипова окажется на свободе!

Это была потрясающая новость, и все в камере страшно обрадовались! Ведь каждое такое событие дарило остальным надежду на то, что даже самый долгий срок может в любой момент внезапно закончиться, что может «отвалиться» статья, измениться приговор, и все эти жуткие годы борьбы – вовсе не впустую. Главное, не сдаваться и не отчаиваться!..

Маришка весь день радостно хохотала, все не могла нарадоваться и наобниматься с Осиповой: «Как же классно! Ох, Ветка! Поздравляю. От души!» Маришка особенно бурно реагировала на такие новости. Она любила подсчитывать, перебирать, сколько освобождений ее сокамерников произошло за такое-то время. Сколько людей из камеры ушли прямиком домой. И вот что она отметила. Раньше, в предыдущие годы – а она сидела в СИЗО с 2013 года – таких событий было гораздо меньше. Людей почти не отпускали. А сейчас то один уйдет, то другой. «Это же хороший знак? Значит, там в системе что-то меняется?» – с надеждой вопрошала Маришка…

Ну и сама Осипова, конечно же, радовалась. Я наконец увидела, как она улыбается. Прям другой человек! Отпускала шуточки: «Ну все, приду домой, скажу мужу: “Выгоняй любовницу! Жена откинулась!”, или “Ну все, муж, придется тебе пожизненно меня содержать!”» Это она о том, что ей, как и остальным ее соучастникам, присудили выплату ущерба потерпевшим в размере нескольких сотен миллионов рублей. То есть сумму, которую она – простой российский гражданин, да и к тому же теперь еще и бывшая зэчка, – никогда в жизни не сможет выплатить…

Когда Осипова ушла, самое шикарное угловое место в камере осталось свободным. И она, естественно, оставила свой мобильный. На общак.

И ее спальное место, и трубка перешли, ко всеобщему удивлению, к Осиповской «крыше» – Олесе Павловой. Которую все называли попросту «Павлуша». Почему «к удивлению»? Потому что никаких заслуг, никакого «статуса» Павлуша не имела. Она заехала в камеру несколько месяцев назад по 228-й статье. И была тут единственной, кто получил эту статью совершенно справедливо – как настоящая героиновая наркоманка с долгим-долгим стажем. О чем явно свидетельствовали одутловатые кисти ее рук. Которые меня сначала удивили, а потом я поняла, что у всех героиновых наркоманов такие конечности, без единой вены или прожилочки, неестественно вздутые, словно накачанные гелем.

Вообще Павлуша была достаточно симпатичной. На вид лет двадцать восемь, аккуратный носик, выразительные сине-голубые глаза с необычно узкими зрачками. «Это, наверное, ее природная особенность, не может же героиновый эффект их так зацементировать…» – размышляла я, когда рисовала ее портрет.

Как-то так вышло, что я стала общаться с Павлушей одной из первых в камере. Она заехала к нам в самый разгар очередной волны перенаселенности. Шла зима 2017 года, и людей в камере все прибавлялось и прибавлялось. Когда к нам пришла 106-я – мы все ворчали: «Ах, ах, нас так много, нам так тесно!»

Неопытные! Как же мы ошибались! Настоящая теснота наступила-то именно сейчас. Уже и на кухне спали человек восемь: и под всеми столами, и между ними. Тогда пришлось класть людей перед входной дверью, прямо на «пятачке». Наступил момент, когда весь пол в камере после отбоя покрывался матрацами, и мы едва могли ходить по узким проходам между ними, или вообще приходилось через них перепрыгивать. То есть, вместо положенных сорока человек, в камере содержалось около шестидесяти… Стало как в муравейнике. Днем лишние новенькие куковали или на кухне, или на нарах вокруг «пятачка», или разбредались по новоприобретенным друзьям. Душ не выключался круглые сутки. Очереди в туалет никогда не рассасывались. Но мы все же старались как-то это выносить. И вести себя по-человечески…

В один из этих дней, после отбоя, иду я мимо матрацев на полу и вижу у одной из новеньких несколько белых офисных коробок. Я заинтересовалась, спрашиваю: «Что это такое? Откуда такие коробки?» И Павлуша, а это была она, с готовностью мне показала, что это – ее обвинительное заключение. Она тут же рассказала, что она – наркоманка, что ее обвиняют не только по 228-й, но еще и по 210-й статье. «А, ну да, 210-я! Миллион томов!» – подумала я, вспомнив коробки Тамары. И еще оказалось, что Павлуша все время следствия находилась под подпиской о невыезде, то есть жила дома, свободно передвигалась по городу, но в какой-то момент не пришла отметиться, и тогда ее закрыли в СИЗО.

– Ты была под подпиской? С 210-й статьей? И умудрилась это испортить? Ну ты даешь! Вот бестолочь!..

– Ну да… Сама дура, накосячила… – добродушно улыбнулась Павлуша.

В общем так, слово за слово, и началось мое с ней общение. Павлуша мне сразу понравилась. Она была очень простой, спокойной, и от нее исходила какая-то добрая аура. Общаясь с ней, ты не чувствовал никакого подвоха, никакого двойного дна или подтекста.

Она попросила меня почитать и растолковать ей кое-что из ее бумажек – у Павлуши кроме школы не было никакого образования. Я говорю: «Я же не юрист! Вряд ли я помогу…» Но взяла. Чисто из любопытства. Все-таки это была практически единственная девчонка в нашей камере, обвиняемая по такой статье. А я только что прочла книгу Евгения Ройзмана[17]17
  25 ноября 2023 года Министерство юстиции РФ включило в список физических лиц-иностранных агентов Евгения Ройзмана.


[Закрыть] «Город без наркотиков» – нашла в камерной библиотеке. И все еще находилась под большим впечатлением от этой темы. Думаю, будет ли в Павлушиных документах что-то похожее?

Но это оказалось совсем другое чтиво. Если у Ройзмана жесткий боевик в стиле 90-х, то тут как-то все буднично и очень похоже на какой-нибудь трэшовый бульварный романчик. Но в принципе, совершенно типичная история. Итак, город Зеленоград, Павлуша – закоренелая наркоманка, мать-одиночка. Нужно как-то зарабатывать. На жизнь и на наркоту. Она становится «закладчицей». Сотрудникам же нужна раскрываемость. Они вербуют кого-то из наркоманов-закладчиков. Павлушу ловят. Она соглашается помочь поймать еще нескольких бедолаг. И так по кругу, по цепочке.

Иногда встречались курьезные моменты.

– Павлуш, вот тут описывается обыск. Находят пакетики с наркотой, весы. Изымают. Это понятно. Все правильно. Но я не понимаю, почему еще изъяли телевизор и велосипед? Где логика?

– Ну… Наверное, потому что решили, что это куплено на деньги от продажи наркотиков…

– Что? Серьезно? А почему тогда остальные вещи в квартире не изымают? Чайник там или микроволновку? Стиральную машинку? Почему так избирательно? Там что, стоит подпись, что это на наркобабки куплено? Нет ведь!

– Хм… Я не знаю тогда. Тоже не понимаю…

Но самое интересное в материалах было то, что главой всей этой банды наркобарыг было «неустановленное лицо», которого все называли «Баха». Все деньги – а в деле фигурировали какие-то космические суммы – стекались к этому «Бахе» и дальше исчезали в неизвестном направлении. Полиция похватала кучу мелких закладчиков, слепила из них ОПС – «организованное преступное сообщество», но главу ОПС так и не поймали.

– Кто такой этот Баха? Он что – чеченец или дагестанец? «Это же кавказское имя?» – спрашиваю Павлушу.

– Я не знаю, Люд…

– Ты сама лично его видела?

– Никогда. Только смс-ки получала. Его никто никогда не видел… Но я слышала, что ловят уже более десяти лет и никак не могут поймать. По нему открыта куча других дел.

И действительно, позже я несколько раз слышала на «сборке» от других девчонок, обвиняемых по таким же «наркоманским» статьям, что в их делах фигурировал некий «Баха». И это странно… Может, все такие дела штампуются по одному файлу? По шаблону? Где априори вписан «главарь» «Баха» как «неустановленное лицо»? Да существует ли вообще в реальности этот человек?..

Павлуша рассказывала о своих трудовых буднях закладчицы. Как, гуляя с маленьким ребенком во дворах, делала закладки, как получала за это небольшие деньги.

– Небольшие – это сколько?

– В месяц тысяч по семьдесят выходило. Поступали на мой киви-кошелек.

– Так это нормальные деньги…

– Но по сравнению с тем, что имел «Баха» – копейки.

– А сколько он имел?

– Примерно миллион. В день.

– Нет! Не может быть! В документах, конечно, огромные суммы указаны, но не столько же!

– Да, Люда, да!.. Они же не все киви-кошельки отследили. В деле лишь небольшая часть…

Кстати, о закладках и киви-кошельках. Однажды на «сборке» я стала свидетелем любопытной сцены.

Стою я как-то в коридоре перед кабинетом со сканером Homo-Scan. И как раз вваливается толпа из подъехавшего автозака. А с ними человек в форме из этого автозака. Чужой, в общем, сотрудник. Эти автозаковские дядечки обычно совали документы в окошко регистрации, которое в предбаннике, и никогда не заходили в сам коридор. Очень уж спешили убежать обратно в автозак. А этот, к моему изумлению, вдруг зашел. Зашел и идет по нашему коридору. Прям Штирлиц… Уверенными шагами подходит к красной трубе, торчащей под пожарным шкафом. И засовывает за нее небольшой пакетик. И быстренько уходит.

Я стою, хлопаю глазами. «Ах ты, поганец! – думаю. – И ведь, скорее всего, не в первый раз это проделал».

Я рассказала Павлуше об увиденном. И она подтвердила мою догадку.

– Да, он сделал закладку. Так все и происходит. Мне уже предлагали купить дозу. Здесь, на «шестерке»… Но у меня нет таких денег.

– Погоди. А как он получит свои деньги?

– Да все так же. Через киви-кошелек. Родные или друзья, которые на свободе, должны перекинуть.

Мне нравились Павлушина честность и прямота. И их оценила не только я. Очень скоро каким-то образом ее из толпы новичков выцепила Осипова и сделала своей «крышей».

И вот Павлуша, еще вчера куковавшая на полу возле входной двери, оказалась в самом престижном углу камеры – на «пальме», под крылышком заслуженного старосида. И очень скоро она стала еще и хранителем осиповского телефона. Не знаю точно, где она его прятала, но делала это так умело, что телефон этот не находили при обысках рекордно долго. Может, так проявились Павлушины навыки «профессиональной закладчицы», кто знает… Поэтому-то, когда Осипова ушла домой, наши «старшие» недолго думая спустили Павлушу вниз, на осиповское место, и поручили ей ежевечерний «пропуск» на звонки какой-то части людей. В том числе и меня.

Я была рада такому положению вещей. Потому что с Павлушей мне было очень комфортно. В отличие от других она никогда не торопила: «Давай быстрей звони! Пять минут, не больше! У меня еще куча людей в очереди!» При ней можно было говорить по телефону сколько понадобится. И всегда можно было договориться прийти позвонить вне очереди или в какой-то определенный час. Эта добрая душа никогда ни в чем мне не отказывала. И когда она уехала на этап, я точно была одной из тех, кто вспоминал о ней с настоящим теплом.

На приговоре Павлуше дали девять лет. Она отнеслась к этому совершенно спокойно. Говорила, что да, она виновата, и наказание ее совершенно заслуженно. И хорошо, что дали столько, а не какую-нибудь двузначную цифру. Тем смешнее выглядела ее реакция, когда на «апелляшке», которую она по традиции написала, ей скинули… два месяца. Вот это Павлушу почему-то невероятно рассердило.