Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 61 страниц)

Цыгане

Цыгане были второй ярко выделяющейся национальной диаспорой в камере, да и вообще в СИЗО. И поначалу у нас жили лишь две цыганки.

Одна из них – наша признанная певунья – Ленка Немцурова. Или «Немец», как ее иногда называли. Молоденькая девчонка лет двадцати пяти. Невысокая, с европейским лицом, с длинными неестественно густыми пшеничными волосами. Густота волос особенно бросалась в глаза, когда Ленка заплетала косу. И коса ее получалась толщиной почти с шею. Все вокруг только ахали: «Ах, какие чудесные волосы!» На что Ленка очень злилась: «Отстаньте! Обыкновенные волосы!» Она очень боялась, что такие комплименты могут вызвать «сглаз». И частенько засовывала свой длинный хвост под кофту. Прятала.

Когда Немцурова молчала, когда не было видно ее сильно подпорченных зубов и она спокойно и надменно смотрела на тебя своими светло-бирюзовыми глазами, ее лицо выглядело удивительно прекрасным. Лицо того же средневекового типа что и у «Девушки с жемчужной сережкой». И я это постаралась подчеркнуть, когда рисовала ее портрет.

Она попросила нарисовать портрет в первые же дни моего пребывания в 107-й. Но дальше мы с ней почти не общались. Ленка жила в противоположном углу камеры, она была «крышей» у второй нашей цыганки. По имени Мамика. Они «семейничали». И проводили вместе все свое время. Ленка говорила, что Мамика – ее какая-то дальняя родственница. Вполне возможно, ведь наверное все цыгане друг другу какие-то родственники…

Мамике было лет сорок пять, но выглядела она лет на пятнадцать-двадцать старше. Грузная, с обвисшим лицом, с неряшливым узлом редких полуседых волос. Однако считывалась былая красота – результат причудливых генетических скрещиваний. Изумрудные глаза, особенно яркие на фоне нездоровой смуглой кожи. Ямочки на щеках, появляющиеся при улыбке. Улыбалась Мамика с удовольствием – к месту и не к месту. Она вставила себе по цыганскому обычаю коронки на все 32 зуба. Но коронки последнего поколения, белоснежно-фарфоровые. Поэтому, улыбаясь, Мамика старалась показать зрителю весь свой зубной арсенал.

«Наверное, это помогало ей мошенничать…» – думала я. Да, Мамика сидела за какое-то очень крупное мошенничество, связанное с «черным риелторством». К тому же их группе вменяли и 210-ю статью – организованное преступное сообщество. То есть это были очень мощные преступления, за которые грозили двузначные сроки. Мамике же дали «меньше меньшего» – шесть лет. Потому что она заключила сделку со следствием: попросту сдала всех своих подельников, дав на них показания. Поэтому судили Мамику отдельно. Она отсудилась и получила свой приговор гораздо раньше, чем вся остальная ее банда.

Немцурова же была начинающей преступницей. И сидела за очень смешное и жалкое преступление. Они с подружкой попытались украсть сторублевую футболку из магазина «Твое», но поцапались с охранниками на выходе из магазина. Ее даже избили при аресте, и на «шестерку» она заехала со следами побоев. О чем ей, как ни странно, наша медсанчасть выдала справку. Таким образом, Ленке с подельницей вменяли не обыкновенную кражу, как должны были, а по давней следаковской традиции – «разбой», вполне себе серьезную статью.

Я долгое время практически не замечала ни Ленку, ни Мамику. Они тусовались в своем углу. Не гуляли. Днем не появлялись ни в туалетной, ни на кухне. Мамика имела свой телефон, поэтому они бодрствовали по ночам, а днем отсыпались.

Так и жили наши цыганки, несмотря на разницу в возрасте, душа в душу, пока к нам не завели девчонок из 106-й камеры, среди которых тоже была цыганка. Роза Алексеева. И со знакомства с этой неоднозначной девушкой началась моя «цыганская» эпопея в СИЗО.

В первый раз я заметила Розу, когда спускалась со своей «пальмы». И вдруг смотрю: вместо моей нижней соседки пенсионерки Луизы, которая уехала в тот день на суд, лежит девушка непонятного возраста в бледно-фиолетовой махровой пижаме. Лежит и охает.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Ох, мне очень плохо… Очень болит голова. Я страдаю от мигреней. Ох… Ах…

– Но что ты делаешь тут?

– Мне Луиза разрешила. Мне дали вот то место – наверху. Но там слишком ярко от лампы. Мне больно там лежать. Мне нужен полумрак!

Так и внедрилась эта цыганка в мой ареал обитания. Поначалу Роза жила подо мной только в дни Луизиных судов. А после скорого Луизиного освобождения водворилась уже окончательно. Это было довольно-таки престижное место, но Роза так громко и навязчиво разыгрывала больную в первые дни своего появления в камере, что ее поселили там без лишних проволочек. По здоровью.

То, что она симулирует, я поняла почти сразу же. По совокупности косвенных признаков. Да, Роза очень громко стонала. И ей даже вызывали «врача». Фельдшерица Верочка сочувственно охала, давала ей анальгин и рекомендовала не вставать. Розу даже несколько раз рвало – после чего она лежала и вовсе полумертвая. Но ее крайне анорексичная фигура – думаю весила она не более сорока пяти килограммов – говорила о том, что возможно, она была давней булимичкой. И вообще складывалось впечатление, что такие игрища на ниве своего здоровья и внешнего вида весьма привычный для Розы способ манипулирования. Своим стонущим обглоданным видом она пыталась вызывать к себе жалость. И это у нее получалось.

Однако едва Роза переехала ко мне, все ее приступы мигрени моментально прошли. И более чем за полгода ее пребывания в нашей камере так и не возвращались. Но ни я, ни кто-то другой о ее недугах и том «балагане», что она устраивала, не вспоминали. Думаю, все вокруг с самого начала прекрасно понимали, что Роза «представляет». Она делала это весьма театрально и неестественно. Как-то уж очень очевидно для всех, а тюремные люди очень чувствительны к фальши.

При этом здесь все понимали еще и другое. Если человек идет на такой шаг, начинает «разыгрывать» и «представляться» – значит, что-то его на это толкает. Ведь устраивать спектакли – это не такое уж и приятное дело. Значит, нужно подыграть и посочувствовать…

Официально Розе было 38 лет. Но из-за ее дикой худобы, казалось, что намного меньше. Особенно если не приглядываться к морщинкам на лице и руках и к гармошечным коленкам и локтям. Лицо некрасивое, глаза небольшие, непонятного грязного цвета, а вот нос – большой и выразительный. Ей бы родиться мальчиком… Но все искупала безграничная уверенность в своей привлекательности. В своем праве просить и требовать все, что пожелается. И эта невероятная уверенность Розы стала для меня одним из главных доказательств того, что она не врет о своем статусе. О своей семье.

А оказалось, что Роза была самой настоящей «цыганской принцессой», дочерью цыганского барона. Из тех самых жутко богатых цыганских семей, чьи дома, набитые золотыми унитазами и коврами, можно встретить на фотках, гуляющих в интернете. Как образцы трешово-китчевых интерьеров. Конечно же, о своем статусе Роза поведала не сразу – это выяснилось постепенно. Просто за месяцы тесного общения волей-неволей то одно обронится, то другое, таким образом пазл и сложился.

Жила Роза где-то в Подмосковье. Официально ее семья владела местной сетью «Пятерочек». Но основой капитала, скорее всего, были все-таки типичные для цыган наркотики. В любом случае Роза являлась очень обеспеченной мадам. Об этом ей не надо было даже рассказывать. Достаточно было наблюдать, как она, вернее ее родственники напропалую сорят деньгами на ее содержание в СИЗО. Ей еженедельно приносили обильные передачи, с кучей различных деликатесов: от всевозможных колбас до экзотических сладостей. Что было странновато, ведь Роза практически ничего не ела! При этом, обсуждение списков продуктов и вещей, которые нужно заказать на следующий раз, было одним из ее любимейших занятий. Возможно, это стало для нее суррогатом «шопинга».

Ее лимит на вещевую передачу, которую можно передавать заключенному только раз в полгода, был уже исчерпан. Но она договорилась с девчонками, которые вообще не «грелись», и ее передачи со шмотками приносили на их имена.

Также ей присылали кучи посылок, набитых одеждой, и тут для Розы было полное раздолье, ведь на вещи в посылках не было никакого лимита. И она отрывалась по полной – гора ее барахла стремительно росла! Множество летних сарафанов и платьев в пол, длинные юбки, кофты, рубашки, ветровки, сапоги, пуховики, спортивные костюмы… При этом все присланные вещи были сплошь дорогих брендов, причем совершенно новыми, с этикетками – и это в тюрьму-то! И ведь львиную долю вещей Роза вообще даже не носила! Многое отдавала Ленке, Маришке, Ракият – сразу же при получении. Что-то успевала лишь примерить. Остальное просто скапливалось в ее сумках. В итоге, когда Роза уехала, все это неношеное барахло осталось в камере на общак.

С таким же шопоголическим подходом Роза организовала себе доставку медицинских передач. Ей нужна была лавина медикаментов: ферменты для пищеварения, витамины, мази, жаропонижающие. Со своими цыганскими чарами она умудрялась получать в медсанчасти кучу рецептов на такие «спорные» препараты как успокоительные, обезболивающие и снотворные, причем не только на свое имя, но и на имена сокамерниц. И в камеру начался приток самых разных медикаментов. Еженедельно приносили медицинскую передачу то на имя одной девчонки, то другой – и все от Розиных родных. Я даже не представляю, во сколько все это в итоге обошлось! Роза пила все эти препараты горстями, но также охотно делилась таблеточками со всеми, кто просил.

Непрекращающиеся передачи, огромные заказы из интернет-магазина, да и всякие мелочи в виде брендовых сумок и косметичек, люксовой косметики, предметов гигиены, которые Розе присылали, все это буквально вопило о ее благосостоянии.

Особенно на фоне Ленки Немцуровой, у которой не было вообще ничего и никого – ни малейшей поддержки с воли! До прихода 106-й Ленка жила на полном содержании Мамики. Но вот появилась Роза, и тогда все изменилось. Они сошлись просто мгновенно. Видимо, тут сказались и близость по возрасту, а главное – по состоянию духа. Ведь Мамика держалась солидной, пожилой женщиной. А Роза была все-таки молодой. Вела же себя и вовсе как девчонка. Что Ленке было гораздо интереснее.

Практически с первых дней эти две цыганочки стали не разлей вода. Поскольку Роза поселилась у меня, то и Ленка стала проводить целые дни на наших нарах. Они полулежали и часами болтали по-цыгански. Мне это не мешало, и я поначалу вообще не обращала на них внимания. Подумаешь, раньше кто-то сидел и болтал под боком по-киргизски, теперь – по-цыгански. Завтра появится кто-то еще.

Но вышло иначе.

Роза почему-то очень мною заинтересовалась. Она стала со мной частенько заговаривать. Расспрашивать. О моем деле, о моих занятиях, о книгах… О каких-то посторонних предметах. Всякий раз цеплялась ко мне словно репей. Я же, по заведенной традиции, вежливо на все расспросы отвечала. Рассказывала. Объясняла… В итоге оказалась втянутой в это общение. При этом у Розы был такой доброжелательный вид, что казалось, будто она очень искренна в своем внимании, будто действительно ищет со мной дружбы.

Но никакой дружбы она, разумеется, не искала. Ей просто было скучно, а я показалась ей чем-то интересной. Вот она и липла ко мне, желая получить немного развлечения.

Я не отказывалась и не отталкивала. И когда уставала от своих занятий и хотела сделать перерыв, то присаживалась к цыганкам, и мы болтали о том, о сем.

Вот Роза к примеру, сетует, что как раз перед арестом на нее должны были оформить очередную «Пятерочку». Но не успели. Арестовали ее за какой-то пустяк. «Сидела в машине», пока ее подельница где-то то ли крала, то ли мошенничала… Но деталей преступления Роза так и не рассказала. Здесь она держалась молотком!

Не раз Роза с наслаждением вспоминала, как она… воровала люксовую косметику в крупных сетевых магазинах типа «Рив Гош», «Л’Этуаль» и прочих. Она прямо смаковала эти моменты, описывая как незаметно берет с полок коробочки с духами, помадами, тенями, как избавляется от этикеток, как ловко прячет все это в сумке и в карманах, а затем платит за какую-то одну упаковку и спокойно проносит остальное мимо охранника и детекторов.

– Особенно любила выносить «Праду» и «Гермес». Это такие запахи!.. – Роза ностальгически зажмуривается.

– Роза, да ты чокнутая! – говорю. – Ты что, не могла все это просто купить?

– Конечно, могла, – Роза довольно улыбается, – и я даже почти ничем не пользовалась, все раздавала подружкам. Но понимаешь, мне просто очень нравится воровать. Я делаю это ради удовольствия!

И тогда я подумала, что возможно, Розу сцапали на такой вот краже. Стащила «Праду», и привет…

О том, что ее преступление было пустяковым – свидетельствовало то, что ей дали на приговоре лишь год. Но, о ужас, оказалось, что у Розы на тот момент уже был условный срок – три года. И вот теперь этот условный срок приплюсовали к ее году в качестве реального. И теперь ей предстояло отсидеть целых четыре года! Ей, дочке цыганского барона!

Именно от Розы я напрямую услышала, что длина срока в нашем суде вполне решаема деньгами. Она вела часовые телефонные переговоры со своими родными и адвокатом, и все мы узнавали много чего интересного… Так что в ее случае – торги по энной сумме за такой-то срок – были реальными. В общем, ее семье предложили схлопнуть срок до условного – за пять миллионов рублей. Примерно по миллиону с лишним за год. Такая вот в Москве существовала расценка. Потом я еще несколько раз слышала похожую информацию уже от других людей. Мол, год свободы стоит от миллиона…

Но трагедия Розы оказалась в том, что ее семья подумала-подумала – и… отказалась платить такие бабки. Они решили, что пусть Роза доедет до колонии, и там, на месте, в каком-нибудь дальнем регионе, ее освобождение обойдется подешевле. Цыгане такими цыганами оказались…

Роза страшно расстроилась. И плакала, и часами лежала пластом. Снова перестала есть, а едва поев, бежала к унитазу – вырывать. Опять стала ссыхаться, хотя до этого она вроде бы немного поправилась. Роза не хотела ехать ни в какую колонию! Она хотела домой. И немедленно!

День и ночь она бредила своим домом, своими детьми. У нее был родной маленький сын, которого она обожала. Видимо, поздний, выстраданный ребенок. И приемная маленькая дочка. Вернее, дочь ее родной сестры, которая тоже давно уже где-то сидела. Но от этого не менее любимая. И разговорами с этими детьми Роза утешалась долгими тюремными ночами. Очень скоро после прихода в нашу камеру Роза обзавелась своим личным телефоном. «Мири принцессочка, мири чиренгори[18]18
  С цыганского: «Моя принцессочка, моя звездочка».


[Закрыть]», – только и слышалось с ее спального места по ночам. Так она называла свою «дочку». Частенько слышались всхлипывания. В такие минуты мы действительно сопереживали Розе…

Но Роза не была бы Розой, если бы и на этой ниве с ней не случилось бы принцессового казуса. Она, видимо, настолько расслабилась по поводу своего телефона, настолько забылась, что стала держать его у себя в кармане практически целыми днями. А во время проверок, где нас досматривали, просто оставляла его под подушкой.

И в один прекрасный день дежур на утренней проверке просто так, случайно, поднимает Розину подушку, и буквально столбенеет. На одеяле лежит телефон! Ничем не укрытый, не замаскированный. «Ну как будто не в тюрьме, честное слово!»

Тут же вызвали Ракият с «продола» – она-то потом и рассказала об увиденном. Дежура, посмеиваясь, зафиксировали изъятие: «Ну вы совсем, девчонки, берега потеряли!..» Более нелепой потери телефона трудно было представить! Роза расстроилась, но несильно. Очень скоро она завела себе новую трубку и еще какое-то время наслаждалась общением с внешним миром.

Вообще Роза не слишком любила о чем-то задумываться и грузиться. Она жадно цеплялась за развлечения и новые впечатления. К примеру, часто просила меня пересказать какую-нибудь книгу или фильм. И я пересказывала любимые вещи – «Комнату», «Жизнь Дэвида Гейла»… Иногда к нам подсаживались еще девчонки и с увлечением слушали. Ого, сколько внимания! Как-то специально для этой расширенной аудитории я пересказала старый отечественный фильм «Криминальный талант» 1988 года. Как же девчонки были довольны! Как же хохотали в финале! Еще бы, история очень близкая для всех, но героиня сумела объегорить следака. Одна даже записала название фильма: «Выйду – обязательно посмотрю!» Я же в те моменты вспоминала рассказы Довлатова о тюремных «чтецах», которые развлекали «блатных» пересказами романчиков. Мда, в какой же еще классической сцене окажется мой персонаж?..

Дальше Роза, увидев, что я занимаюсь английским, вдруг решила, что ей тоже нужно проводить время с пользой, то есть учить английский. Она стала просить меня заниматься с ней. Сидеть и обучать. Но тут я сказала «нет». У меня и так ни на что не хватало времени! Я вручила Розе простейший разговорник: «Вот, учи сама! Ты же читаешь по-русски? А тут все просто…» Но Роза категорически не хотела быть самостоятельной. «Нет, я не смогу, мне нужно вслух все объяснять и произносить. А я буду повторять…» «Понятно, – думаю, – какая избалованная цаца! Тебе хочется, чтобы с тобой возились, нянчились…»

– Хорошо, – говорю. – Вот тебе алфавит. Как только выучишь все буквы, а их немного, я начну с тобой заниматься…

– Супер, – обрадовалась Роза.

Но она, как я и ожидала, не выучила ни одной буквы. Минуты три повтыкала в учебник и сдалась. Тема с английским была забыта.

Также мгновенно, едва начав, Роза бросила гимнастику. Посмотрев на мои занятия, захотела так же: «научи да покажи» упражнения для пресса, попы, бицепсов. Я посоветовала ей начать хотя бы с приседаний. Она поприседала минуту, а потом рухнула на постель: «Нет, больше не могу!» А на следующий день едва ходила, так у нее ломило мышцы. Глядя на ее роботско-старушечью походку мы беззлобно подтрунивали: «Может, попросить для тебя кресло-коляску?..»

Роза действительно была слишком изнежена и избалована. И больше всего она любила валяться на постели и сплетничать с Немцуровой. Они говорили на так называемом «русском цыганском». Оказалось, что на свете есть много разновидностей цыганского языка. Ленка с Розой, а также Мамика относились к «русским цыганам». И я как-то случайно-стихийно стала вдруг открывать для себя этот новый язык.

А произошло это так. Вот они болтают и болтают на своем языке прямо у меня под ухом. И я волей-неволей начинаю выделять отдельные слова, которые очень много раз повторяются. Они буквально въедаются в мозг! И мозг начинает биться над тем, что же они означают?

Первое запомнившееся слово: «Ракирес». Его эти болтушки произносили очень часто. Я не выдержала и спросила – что это означает? Ленка смущенно заулыбалась и сказала, что она не может мне этого сказать. Что им, цыганам, запрещено учить «чужих» своему языку. Ну ладно, думаю. Нет, так нет…

Но мыслительный процесс было уже не остановить. Как-то Ленка общалась через форточку со своей подельницей Биланой, сидящей в 106-й. И все кричала: «Шунес мэ?.. Шунес?» И тут меня осенило! Да она же говорит: «Слышишь меня?.. Слышишь?» И тогда я спрашиваю Ленку: «Шунес – это слышишь?» Ленка вытаращила глаза: «Да… Правильно… Как ты узнала?»

С этого момента так и пошло. Я прислушивалась к тому, что говорит Ленка – а голос ее был очень сильный и выразительный, и она всегда говорила громко и очень разборчиво. И чем больше цыганских слов я начинала понимать, тем легче становилось догадываться об остальных словах. Вскоре я поняла, что «ракирес» означает «говорила». Ведь Ленка с Розой пересказывали друг другу всякие сплетни и чужие разговоры, вот и получается: «Она сказала, я сказала».

Я не сдавалась и уточняла уже у Розы, правильно ли я понимаю такое-то слово? Роза была более открыта в этом смысле и, смеясь, поправляла меня, когда я ошибалась, и подсказывала новые слова. Так постепенно я научилась понимать этот русско-цыганский язык. Не такой уж и сложный, в принципе. И иногда даже сыпала различными словечками и целыми фразами. Ленка смотрела на меня с мистическим ужасом, а Роза… Роза хихикала – для нее это было очередным развлечением.

Для меня уже не было секретом, что Ленка и Роза очень любили перемывать косточки всем, кто попадался на глаза. Обсуждать внешность, одежду – и все это о человеке, который сидит в полуметре от них. Но ничего при этом не понимает. И вот это веселило цыганок больше всего.

А еще оказалось, что они не только обсуждали всех вокруг, но и давали им клички! Вернее, Роза давала. И некоторые из них приживались. К примеру, именно с ее легкой руки Ольгу Ивкину все стали называть «Гугл». За эрудицию. Так как о чем бы ни спрашивалось – Ивкина всегда знала ответ. Память у нее была будь здоров! Поэтому так и повелось: «Так, следующая пусть идет Гугл…», «Позови мне Гугл…», «Эй, Гугл…», «Окей, Гугл!» А Ивкина и не обижалась ничуть…

И каково же было мое удивление, когда я вдруг узнала, что Роза дала прозвище и мне! Или как она говорила: «Тюрьма дала…» Как-то я услышала, что Роза, говоря с Маришкой, произносит словосочетание «Людка Космос». А на тот момент в камере никаких Люд, кроме меня, не было. Я сложила «два плюс два» и спрашиваю Розу:

– Это ты меня что ли называешь «Космос»?

– Ну да… – немного помявшись, отвечает Роза. И лукаво улыбается.

– В смысле?

– Ну вот так… «Тюрьма дала тебе имя».

– Хм… Но почему «Космос»? Надеюсь, не в честь сериала «Бригада»?

– Что? Нет! Какого еще сериала?! Просто ты, Людка, странная. Словно не от мира сего… Как из космоса… Полуян?[19]19
  С цыганского: «Понимать».


[Закрыть]

– Полуян…

А Маришке очень понравилось называть меня «Космос». Ну нравится, так нравится. Мне было совершенно все равно. Не обидно, а даже забавно. И поэтому, когда я слышала, что Маришка кричит: «Космос!» – я откликалась. Так это и длилось какое-то время. Но остальные люди не стали заморачиваться и по-прежнему называли меня лишь по имени или фамилии, а затем и Маришка переключилась на другие раздражители, так что моя «тюремная кличка» вскорости вообще канула в Лету. Иными словами, тюрьма как «дала», так и «забрала» у меня имя…

Когда из камеры ушла Лемехова и старшей стала Ракият, цыганку Мамику выдворили из ее шикарного углового места у окна. Шикарного, потому что в том конце камеры по каким-то причинам между нарами были сделаны очень широкие проходы – каждый более метра. В отличие от угла, где обитала я. У нас между нарами было расстояние менее полуметра. Ракият забрала себе место Мамики. А сама Мамика переселилась в наш угол. То есть оказалась в двух шагах от меня.

И теперь, уже зная цыганский, я поневоле понимала многое из того, что она говорила по телефону во время долгих ночных бдений. Говорила она, в основном, со своим великовозрастным сыном. Сетовала и ругалась. Он не посылал ей передачи, не пополнял ее счет. Он неправильно тратил ее деньги, был игроманом… И Мамика частенько даже плакала в разговорах с ним.

Вообще складывалось впечатление, что по всем фронтам у Мамики наступает полный швах… А один из «ударов» нанесла ей Ленка, почти прекратив с ней общаться. И как иначе? Ведь капризная Роза забирала все ее внимание. И однажды Мамика не выдержала, устроила разборки: «Ты меня бросила! А я о тебе как о дочери заботилась!» На что Ленка оправдывалась: «Ну Роза же новенькая, ей нужно помочь, ее нужно поддержать! Она же сестра!..» Покричали немного и вроде остыли. Однако ситуация не менялась. Ленка продолжала все свое время проводить с Розой. И Мамика устроила второй скандал. Причем эти разборки уже слышала вся камера. Наши цыганки орали и ругались во весь голос. И рассорились уже окончательно… В ситуацию пришлось вмешаться Маришке, ведь она была одинаково близка с обеими цыганками. Маришка стала их уговаривать как-то помириться. Не усугублять ситуацию! Но точка невозврата была уже пройдена. Ленка окончательно «ушла» к Розе. В том числе на ее полное обеспечение.

А Мамика осталась на какое-то время в совершенном одиночестве. Она лежала у себя в углу целыми днями, закрывшись шторкой. И лишь под вечер где-нибудь в туалете или на кухне я натыкалась на ее угрюмое осунувшееся лицо… Она казалась просто олицетворением настоящей цыганской трагедии.

Но главные трагические события были еще впереди.

И все началось с появлением Кармы…