Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 61 страниц)

Тюрьма и серьезные болезни

Эта история с корью только подтвердила то, что мы и так все прекрасно понимали: если человек попадал в тюрьму, он никак не мог избежать заразы, особенно передающейся воздушно-капельным путем. Из-за невероятной античеловечной скученности. Если вспомнить российский закон об условиях содержания заключенных: на одного человека должно выделяться четыре квадратных метра жилой площади. Куда не входят кухня, туалетный отсек, душевая. А у нас в камере – сорок человек. В моменты перенаселения доходило и до шестидесяти. Но хорошо, даже если сорок. Тогда или камера должна быть в два с половиной раза больше по площади. Или нас должно быть в ней – 15 человек. Это если по закону. Это, во-первых.

А во-вторых, перевозки людей в автозаках. В них же все сидят в такой страшной тесноте и по многу часов, поэтому не заразиться чем-либо просто невозможно! Корь – это еще цветочки! А вот я ехала с больным туберкулезом. Однажды заводят в автозак мужчину в одноразовой голубой маске. Он сразу же заявляет: «Я болею открытой формой туберкулеза, меня нельзя сажать со всеми вместе!» А конвоир в недоумении: «А куда я тебя дену? “Стаканы” заняты!» И действительно – в одном «стакане» сижу я, в другом – еще девчонка. А оба больших отсека забиты пацанами. Пришлось сажать туберкулезника в один из этих отсеков. Заражайтесь на здоровье! Уверена, что кто-то из тех ребят тогда точно подхватил «тубик». А сколько человек заразились и не сразу узнали об этом? Стали кашлять и решили, что это просто простуда? И продолжили ездить в автозаках, общаться на «сборках» со всеми остальными? Вот поэтому-то эпидемия туберкулеза в наших пенитенциарных заведениях – не стихает, и будет длиться вечно.

И так я ездила с открытыми туберкулезниками несколько раз. Хорошо, что они были мужиками, поэтому сидели где-то в отдалении. За условной стеночкой. Да и то – воздух-то внутри автозака – общий, пространство небольшое, замкнутое. И поэтому сидишь, стараешься почти не дышать. Потому что страшно! Очень страшно заразиться этой жуткой штукой!

Но однажды – это было еще до отъезда Маришки – к нам в камеру заводят одну женщину. Цыганской внешности, лет за пятьдесят, молчаливую. Никто вначале на нее даже внимания не обратил. Ну подумаешь, обычная пожухлая тюремная тетка, таких тут сотни! Однако через пару дней доходит до нас по «тюремному телеграфу» информация, что цыганка эта больна туберкулезом. Что она лежала на «Матроске», в корпусе для туберкулезников, потом ее привезли на «шестерку», и она уже успела посидеть в куче камер. И ее по ходу отовсюду выгоняли. Надо сказать, что очень многие в нашей камере заволновались. Как так? Почему человек с туберкулезом, непонятно в какой стадии и форме – теперь будет жить с нами? А значит, в нескольких сантиметрах от нас – спать, есть и просто дышать? Разве это нормально? Разве мало нам других страданий и переживаний? А теперь еще нужно беспокоиться о новой опасности? О заражении туберкулезом?

Подошли к Ракият – мол, надо что-то делать! Надо требовать вывести эту больную из камеры! Может, путь ее посадят в карантинную камеру? Или хотя бы в камеру поменьше? Где она заразит не сорок человек, а, допустим, трех? Не более ли это гуманно и логично? Но Ракият только повздыхала. Мол, раз ее слили к нам – в последнее прибежище для всех сливаемых – то все! Ее уже не выведут! А требовать логики и гуманности от наших надзирателей – это даже смешно!

– Но есть и хорошая новость. Она уже с «законкой» на руках и ждет этап, так что у нас она ненадолго. Так что давайте, девочки, потерпим, – решила подсластить пилюлю Ракият.

Ага, потерпим. Заражение так не работает! Оно же не зависит от времени. И я скажем, очень даже напряглась. Испугалась, расстроилась – гамма эмоций!..

Подхожу к Маришке:

– Мариш, может, ты что-то сделаешь? Как-то выставишь ее из камеры? Разве ты не боишься заразиться?

– Ох, Людка, я со столькими людьми сидела! Они чем только не болели. Поначалу я боялась, да. Но потом я поняла, что если страх мной завладеет, то я сойду с ума. И точно тогда заболею. Понимаешь, в тюрьме нельзя бояться. А нужно – ну как бы довериться… Богу… Тому, что происходит. И забыть про всякий страх. И тогда ничего с тобой не будет… Вот помню один случай. Завели к нам девчонку в камеру. А у нее вши и гниды оказались. Прям кишат. Все вокруг начали орать: «Срочно брить ее наголо!» Уже схватились за «мойки»… Ну ты представляешь, да? У всех же волосы длинные, и никто не хочет ходить со вшами. А я их остановила. Нет, говорю. Так нельзя, брить человека насильно. Взяла мелкую расческу и начала вычесывать ее вши. Своими вот руками. Ловила и в банку с марганцовкой. Несколько дней вычесывала. И справилась. Девчонка осталась с волосами… Вот… Я же могла подхватить эти вши в любую секунду – ты же видишь, какие у меня волосы. Но не подхватила! Потому что не испугалась. Я сказала себе: «Маришка! Все будет в порядке!» Так и вышло. Поэтому не надо в тюрьме бояться. Ты не сможешь избежать всех зараз, выгнать всех больных из камеры. Ты же видишь с кем мы живем – «вичевые», с гепатитом С, теперь вот туберкулез… Учись с этим жить…

– Учись? Но как?

– А просто скажи себе, что этой заразы тут нет. Не замечай и все тут. Твое тело должно в это поверить. И тогда оно не заметит заразу. Не подцепит ее, понимаешь?

Ладно, думаю. Раз других вариантов нет, попробую последовать Маришкиному совету. И я буквально заставила себя не думать о том, что у этой цыганки – туберкулез. Перестала шарахаться от нее, когда она шла мимо, стояла рядом у раковины или присаживалась со мной за один стол. Она, к немалому удивлению, стала моей неизменной спутницей на прогулках. Когда все вокруг отказывались гулять – эта туберкулезница – всегда выходила. И пару раз нас выводили с ней только вдвоем. А было снежно. В иные дни безумно холодно. Я-то уже привыкла гулять в любую погоду. И в любую погоду – двигаться, не останавливаясь. А тут она. Тоже все время двигается. Все шагает и шагает по дворику. Эта старая больная тетка. И это было в чем-то даже торжеством человеческого духа! Я смотрела на нее и поражалась: вот пример того, как человек хочет жить. Во что бы то ни стало! Ведь у нее больные легкие, и ей нужен свежий воздух. И она делает все, чтобы этот воздух получить. Старается изо всех сил! Тогда как остальные, здоровые, ленятся выходить и маринуются в камере…

В общем, эта женщина прожила у нас недели две и запомнилась мне именно таким алогичным стремлением выжить. Ведь казалось, что у нее впереди? Долгие годы страданий в колонии. Да еще с пораженными легкими. А если доживет до воли, то в каком качестве? Выйдет явно не в расцвете лет и сил… Сплошная беспросветность. Но она хотела жить. Вопреки всему и вся! И это было удивительно.

Но я не думаю, что цыганка дожила до воли… В заведениях пенитенциарной системы – тюрьмах, колониях – здоровье человека всегда лишь ухудшалось. А если он там заболевал, то всегда с более тяжкими и разрушительными последствиями, нежели если бы он перенес это заболевание на свободе. А иногда и вовсе с трагическими.

Заехала к нам как-то одна пожилая женщина. Пенсионерка. Любовь Аркадьевна. Самообороняясь в разгаре бытовой ссоры, она убила своего мужа. Рядовой типичный случай. И обвиняли ее по чистой 105-й – «убийство», что было тоже совершенно типично. Мы понимали, что эта женщина, вернее, уже бабушка – ну никак не преступница и оказалась в этой ситуации по дикой случайности. У нее была нормальная семья, любящая дочь, которая с первого же дня стала поддерживать свою мать. Любовь Аркадьевна постоянно получала письма, передачи. Почти ежедневно – горячие обеды. То есть о ней помнили и заботились. И зачем такого человека держать в тюрьме? Неужели она стала бы бегать с ножом по городу и кромсать всех подряд? Ведь нет же, очевидно же! Но ее закрыли под стражу. Иной меры пресечения наша система для таких случаев вообще не рассматривает. Никогда!

И вот несколько уже месяцев живет Любовь Аркадьевна в нашей камере, в ожидании окончания следствия и начала судов. Где будет микроскопический шанс, что ей «перебьют» статью – с «убийства» на «самооборону». Живет тихо, замкнуто, почти ни с кем не общаясь, только все курит и разгадывает кроссворды. И вдруг она заболевает. Температура, горло, сопли, потом кашель – на лицо типичная простуда или что-то такое остро респираторное.

Пока все как обычно. Каждый человек в камере чихал, кашлял и температурил достаточно периодично. Большинство, почихав-покашляв, вроде бы выздоравливали. Но Любовь Аркадьевна температурит и кашляет месяц, потом другой. И это все никак не прекращается. Лавина переданных из дома дорогущих противопростудных препаратов: таблетки, спреи, полоскалки – не помогают. Она кашляет днем и ночью. Уже надрывно так, не просто «кхе-кхе». Люди вокруг сильно беспокоятся. В первую очередь, это мешает всем нормально спать. К тому же нам неизвестна причина этого кашля! А если заразное что-то? И все вокруг тоже начнут этим болеть? В общем, мы стали всей камерой бить тревогу. Стали думать, что делать?

Фаина Ниханова предположила, что у Любовь Аркадьевны пневмония, не меньше. И просто таблеточками тут не справиться. Мнение Фаины, как единственного дипломированного медика в камере, что-то да значило. Ракият стала донимать на каждой утренней проверке наших никчемных медиков: «Сделайте что-нибудь для этой женщины! Возможно, у нее воспаление легких! Все очень серьезно!» Потому что все, что делала медсанчасть для Любовь Аркадьевны до этого – это выдача пары таблеток аспирина и фурацилина. Пополоскать горло. Так наши псевдоврачи реагировали на каждую жалобу о температуре и кашле.

Но тут пришлось бить тревогу по-настоящему. Да, жаловаться на проверках, а еще писать заявления начальнику медсанчасти, и даже начальнику СИЗО, чтобы они приняли меры! И через пару недель этого прессинга Любовь Аркадьевне наконец назначили курс уколов антибиотиков. Походив на уколы, она вроде немного приободрилась, стала кашлять поменьше. Но полностью не выздоравливала. А еще все худела и худела. Очевидно, с ней творилось что-то совсем неладное.

Дочь Любовь Аркадьевны тоже, естественно, не сидела на месте, и все это время пыталась добиться ее вывоза на обследование в настоящую больницу. Сколько обращений она написала, сколько порогов высоких кабинетов обила – даже не представляю! Но в итоге, Любовь Аркадьевну вывезли в гражданскую больницу – на спецтранспорте, со спецконвоем. На целый день. А вечером привезли обратно. А потом вывезли еще на один день. И это было невероятно! Обычно, максимум, чего могли добиться заболевшие арестанты – это попадания на «Матроску». И никто в настоящие больницы никогда не вывозился. Но тут все получилось!

Через какое-то время после этого собираюсь я как-то в суд. Встала как обычно в пять утра, умываюсь, одеваюсь потихоньку. И смотрю, Любовь Аркадьевна тоже встала и собирается.

– А вы куда? – спрашиваю. – В суд? Или на следственные действия?

– Понятия не имею… Куда-то «заказали». Никакого суда у меня нет, а если это к следователю вывозят – я просто не понимаю, зачем меня так мучать – я же еле хожу!

И правда, Любовь Аркадьевна в последнее время совсем уж сдала. Все лежала на постели, вставая только на проверку, поесть и в туалет. И все кашляла. Неужели, думаю, ленивый следак просто на очередной допрос ее вывозит? Насквозь больного человека? Вот зверюга!

– Люд, у тебя нет какой-нибудь веревочки? Штаны подвязать – спадают. Совсем велики стали, – и Любовь Аркадьевна показывает мне насколько широкими стали ей «уличные» штаны. Действительно, раза в два шире ее нынешнего тела. Вот это она исхудала! Прямо «Бухенвальд»! Меня пронзила острая волна жалости, и я едва удержалась, чтобы во весь голос не охнуть.

– Конечно! Сейчас найду, Любовь Аркадьевна…

Когда мы спускались на «сборку», я все придерживала бедную женщину за руку, боялась, что она вот-вот свалится. Она еле-еле шаркала ногами. Увез ее не мой, а другой автозак. И надеюсь, что там ей тоже помогали подниматься и спускаться по автозаковским лестницам. Вернулась я в тот день, как всегда, после полуночи и легла спать, еще не зная, чем там закончилась поездка Любовь Аркадьевны? Узнала только на следующий день. Узнала, что, оказывается, та не вернулась с выезда!

Поздно вечером к нам позвонила дочь Любовь Аркадьевны и сообщила, что ее маму вывезли на суд по смене меры пресечения, по инициативе следствия. А меру пресечения решили поменять из-за состояния ее здоровья. Ведь после обследований в больнице выяснилось, что у этой бедняжки… рак легких. Причем в какой-то самой последней терминальной стадии! До тюрьмы она была здорова, и рак этот начался после ареста. На фоне стресса. Внезапно. И развился очень стремительно. Вот за эти несколько месяцев Любовь Аркадьевна практически «сгорела». Вернее, ее легкие «сгорели». Если бы ее обследовали в самом начале заболевания, то могли бы сразу назначить лечение, могли бы что-то сделать. Но теперь уже поздно! И ей осталось жить, скорее всего, считанные месяцы. А то и недели. Вот такая вот история…

Когда мы услышали эти подробности, то долгое время пребывали в шоке. Ведь на наших глазах человека убивала смертельная болезнь. А все вокруг это каким-то образом, получается, допустили! Система это допустила! Сначала спровоцировала, а потом – допустила. И еще лишний раз подтвердилось, что система может сменить меру пресечения только если человек реально начнет умирать. А так, будет держать в своих лапах до последнего…

Девочки уходят

И вот, кстати, по поводу держания в лапах до последнего.

Фаина Ниханова, проездив на суды несколько месяцев, приезжает однажды с выезда и заявляет, что ее дело возвращается обратно к прокурору. Нашлась какая-то ошибка. «Так может, это к лучшему?» – спрашиваю я, с намерением хоть как-то ее подбодрить. «Может, и к лучшему, Людочка!» – говорит Фаина, как-то очень уж довольно улыбаясь. Я тогда не поняла, в чем дело? Почему она такая довольная? Ведь она всегда злилась, когда ее суды заволокичивались и заседания переносились. А тут вообще все вернули на исходную точку! И по логике Фаина сейчас должна была бы рвать и метать!

Но очень скоро все объяснилось. Буквально через пару дней мы узнали, что Фаину отпустят из СИЗО – на подписку о невыезде. Под залог в полтора миллиона рублей. Так как следствие по ее делу уже завершено, вину свою она полностью признала, сотрудничала со следствием, и все мыслимые сроки ее содержания под стражей были превышены. То есть Фаина имела законное право на бесстражную меру пресечения. Она требовала и требовала освободить ее из-под стражи. И, наконец, добилась своего!

Это, конечно же, всех очень обрадовало. И меня в том числе. Всякий раз, когда кто-то из камеры уходил на свободу или хотя бы под домашний арест – это становилось огромным событием, будоражащим каждого. Радовались все, без исключения – как бы кто ни относился к освободившемуся. Это словно становилось общей коллективной победой в схватке с правовым беспределом. И тогда в каждом пробуждалась искорка надежды: «Значит, все возможно!.. Чудеса случаются!..» И действительно, каждый такой уход из камеры приравнивался к чуду, а Фаинина ситуация вообще была из ряда вон выходящей! Да, формально она имела право на изменение меры пресечения. Как и многие заключенные в СИЗО. Многие сидели более трех лет, у многих было и признание вины, и малолетние дети… Но уйти под залог спустя более чем три года после ареста удалось только Фаине. Система наконец-то выпустила ее из своих лап!

И вот Фаина ушла из 107-й, оставив тут почти все свои вещи, в том числе и свой знаменитый вентилятор. Поначалу она названивала то Лизке, то Ракият, рассказывала свои новости. Но она почти на следующий же день вернулась на свою прежнюю работу в больницу, где ее преданно ждали и не увольняли, за что этой структуре огромный респект… И Фаину неизбежно затянула реальная жизнь свободного человека. И ее звонки в камеру со временем прекратились. Что совершенно закономерно…

А вскоре после этого… ушла Вячеславна. И случилось это так. У нее тоже все шли и шли суды. Она тоже все ездила и ездила на свои заседания. Уже более полугода. И мы понимали, что дело близится к приговору. Ее заседания проходили несколько раз в неделю, и в промежутках между выездами Вячеславна сидела на своем спальном месте в крайне задумчивом состоянии. Непривычно отстраненная и молчаливая. Было видно, что человек мыслями не в этой камере, а где-то совсем в другом месте, в других переживаниях, что являлось явным признаком того, что назревает развязка.

И вот однажды возвращается Вячеславна с выезда, и на ней совсем лица нет. Что такое? Что случилось? Оказывается, что на заседании был «запрос». То есть прокурор озвучил, какой именно срок он просит для подсудимых. И для Вячеславны запросил… восемь лет! Тут, конечно, любой лицо потеряет. Тем более Вячеславна – простая пенсионерка и кассирша из банка.

– Как так, Людочка! У нас за убийство дают столько! А то и меньше! Вон Коняхиной, помнишь, дали всего четыре года! А тут восемь лет, и ни за что главное!.. – растерянная Вячеславна едва сдерживала слезы.

Да, Коняхину я помнила. Хотя то было еще в 2016 году, но как тут не запомнить? Меня ее приговор тогда тоже удивил. Коняхина, едва за сорок, но уже седая, изрядно помятая жизнью женщина, убила кого-то в результате бытовой ссоры. Тоже вроде самооборона, но кто же на это смотрит? Убийство, а значит, 105-я статья и все тут! И обычно за такие дела давали именно восемь лет. В большинстве случаев. Но иногда семь, гораздо реже – шесть. А Коняхиной вдруг дали всего четыре года! Все страшно удивились. Это же «ниже низшего»! Но дальше больше – на апелляции ей скидывают до трех лет. Из-за здоровья, астмы и всего такого. Но все равно такое «мягкое наказание» по 105-й – редчайшая редкость. Что это было? Чудо? Сбой в системе? Непонятно. Но пуля, считай, пролетела мимо…

И вот Вячеславна несколько дней до приговора ходит как в воду опущенная. Что же с ней будет? Сколько ей дадут? Все вокруг тоже гадают – называют разные цифры. Но сходятся в одном: раз запрос такой большой, то Вячеславне дадут не меньше пяти лет. Ведь как правило человеку давали не менее двух третей от запрошенного срока.

Однако случилось очередное чудо! С приговора Вячеславна не вернулась! Ей дали «за отсиженное» и выпустили на свободу прямо из зала суда. Она просидела на «шестерке» два с половиной года. Невероятно долгий, особенно в пожилом возрасте, срок! Но то, что в итоге ее выпустили, не сослали в колонию – это удивительно для такого дела. Ведь та же Оксана Казакова, или Алевтина Николаевна, да и куча других пенсионерок, обвиняемых по экономическим статьям, все неизменно отправлялись на этапы. А Вячеславна ушла домой! К мужу, детям и внукам. И представляю, какое для всех них было счастье – получить наконец свою дорогую женщину обратно!

Вячеславна ушла. А мы остались. Она позвонила к нам в тот же вечер. Велела раздать все свои вещи, кроме материалов дела, иконок и молитвенников. И весь следующий день мы сидели и разбирали ее сумки. Делили «наследство». Большую часть вещей забрала себе Раджабой. Потому что именно она весь последний год ухаживала за Вячеславной и делила с ней быт. Стирала, убирала, мыла посуду и так далее. А Вячеславна за это кормила Раджабой и обеспечивала всем остальным. Это был один из вариантов «семейничанья». Поэтому к Раджабой и ушло почти все имущество Вячеславны: сумки, одежда, продукты, посуда, гигиенические принадлежности. Кое-что Раджабой все же раздала. Некоторым девчонкам. На свое усмотрение. Зная, что Вячеславна была также близка и со мной – Раджабой подошла ко мне:

– Гюзалем, не хочешь ли взять что-нибудь из вещей Вячеславны?

– Да нет, Раджабой, у меня вроде все есть… Да у меня и без этого полно вещей! Сама раздаю постоянно…

– Да ты что, Гюзалем? Возьми! Сделай себе «дорогу на свободу»!

А… Я поняла, о чем она! Есть такая тюремная примета, если забрать себе вещь освободившегося человека – то и сам освободишься.

– Ладно, – говорю, – давай мне ее одеяло!

Нам всем какое-то время назад раздали новые одеяла. И, вместо серых потертых покрывального типа тряпиц, мы получили мягкие уютные синтепоновые одеяла. Почти домашнего вида. Но по качеству они оказались не все одинаковыми. Мне досталось какое-то бракованное, с расползающимися швами, неоднородно заполненное.

И тогда я решила взять себе одеяло Вячеславны. У нее оно было как раз-таки добротным и качественным. А еще Раджабой практически насильно всучила мне носочки Вячеславны. Голубенькие, летние.

– Вот тебе «ноги на свободу»! Обязательно носи, Гюзалем! Теперь точно уйдешь! – Раджабой озорно мне подмигнула.

Ну ладно, думаю. Кто я такая, чтобы отвергать сложившиеся тут традиции и ритуалы? А вдруг это все и правда работает?..