Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 61 страниц)

Однако уже в тот же день Вика напомнила о себе. И мне, и другим обитателям 107-й пришлось обратить на нее пристальное внимание. Так как ее поведение кардинально изменилось! Сначала она в пух и прах рассорилась со своими новыми подружками. Еще вчера они все сидели вместе, болтали и хихикали. А сегодня в адрес Вики раздаются крики: «Не смотри на меня! Чего вытаращилась! Ненормальная!» Видимо, Вика сделала или сказала нечто такое, что хорошенько всех напугало.

…Глубокая ночь. Люди давно затихли, спят. И вдруг раздается громкий смех. На всю камеру! Смех не прекращается. Все просыпаются, начинают озираться – в чем дело? А это – Вика, лежит себе и хохочет во все горло!

Что тут началось! Ее пытаются утихомирить – мол, ты мешаешь, угомонись! Успокойся по-хорошему! Возле постели Вики собирается порядочная толпа. Особенно горячие барышни начинают угрожать, что заткнут эту Вику нафиг, если не замолчит сейчас же. Кто-то лезет дать Вике тумака. Ракият пытается всех успокоить.

Все заканчивается, когда в корму заглядывает дежур:

– Это что за собрание? А ну все легли!

Вика замолкает, все быстренько разбегаются по местам.

На следующий день Вика сидит у себя на постели смотрит куда-то в пространство, улыбается и время от времени начинает смеяться… Тогда на нее обрушиваются крики: «А ну замолчи! Ненормальная! Маньячка!»

Я складываю «два плюс два» и понимаю, что, блин, может, это из-за того нашего разговора на «сборке» Вика стала так себя вести? Скорее всего! Я чувствую себя виноватой. Подхожу к ней и пытаюсь поговорить. Вразумить. Мол, Вика, ты всем мешаешь! Смотри же, доиграешься! Народ у нас шутить не любит…

Но ничего не получается. Вика делает вид, что меня не слышит. Что никого не слышит. Сидит, смотрит в стену и улыбается, чуть ли не слюни пускает. Какая разительная смена облика! Какое погружение в роль! Остается только мысленно аплодировать.

– Ну ладно, ты сама знаешь, что делаешь… Тебе и расхлебывать…

Ухожу.

А ночью повторяется все то же самое. Только Вика не успокаивается больше часа. Снова все начинают шуметь, снова прибегает дежур. Ракият вынуждена подойти к корме и начать объясняться:

– Вот, смотрите сами, мы ничего не можем поделать…

Дежур заглядывает в корму и видит заливающуюся смехом Вику. Ее шконка находится на самом «пятачке», и Вику прекрасно видно.

Дежур пытается ее приструнить:

– Эй, ты! А ну тихо! Спи давай!

Вика не замолкает. Ракият разводит руками: сами видите.

Дежур с досадой плюет и уходит. Вика замолкает. Конец второго акта.

Акт третий почти не отличался от предыдущих. Только Вика не замолкала совсем уже долго. И в корму к нам заглядывали уже не только дежура. Прибежал оперативник. Потом еще кто-то, потом появился ночной фельдшер с чемоданчиком. Вошел и вколол Вике что-то в плечо. Та утихла. Обессиленные и издерганные все расползлись по своим спальным местам почти под утро.

На следующий день девчонки выдвинули Ракият ультиматум: если Вику не уберут из камеры – «мы ее сами прикончим!» Ракият и сама была готова придушить Вику. С таким ночным геморроем она еще не сталкивалась. У нее важные «ночные дела», звонки. А тут такой «праздник»!

Ракият вызвала Артема. Объяснила, что не ручается за поведение сокамерников. Люди тут сидят за тяжкие преступления, за убийства. Есть очень нервные, неуравновешенные. Давайте, мол, решайте все по-хорошему. И побыстрее!

Артем и сам понимал, что тянуть с решением проблемы не стоит. И Вику в тот же день вывели из камеры. Сначала поселили в одиночку на карантине, а потом увезли на «Серпы». Позже рассказывали, что ее приговорили к принудительному лечению. То есть в итоге ее стратегия сработала. Она сумела «закосить»…

Жила у нас еще одна тетя, которая тоже периодически «косила» под психическую, но очень своеобразным манером. Айгуль Умнова. На вид – лет около пятидесяти. Восточная внешность, то ли татарка, то ли башкирка… Когда она заехала, то уже на второй день по камере пошли слухи, что вот эта огромная тетя – а Айгуль, наверное, весила килограммов под сто пятьдесят – «расчленяла и ела людей».

В первые дни все на нее посматривали настороженно. А потом видят, что вроде бы ведет себя тихо-мирно, разговаривает адекватно. Присмотрелись-принюхались и стали расспрашивать: «За что ты тут?»

Айгуль сразу в лоб:

– А вы что, не слышали – я же известная «людоедка»! Про меня же это болтают!

И говорит это таким иронично-ерническим тоном, с такой верно подобранной интонацией, с такой грустной усмешечкой, что аудитории становилось ясно, что все эти слухи про людоедство лишь глупые байки, которые ее очень утомили.

– Нет, Айгуль, серьезно, в чем тебя обвиняют?

– Да в чем только не обвиняют! Навесили кучу статьей. И 105-я, и 159-я, и много чего в общем.

– Так и навесили?

– Так и навесили! Я оказалась не в то время не в том месте. Зашла в одну квартиру… Камеры меня засняли… А там кого-то убили! И повесить все хотят на меня. А я ведь просто работала бухгалтером…

Вот такой версией Айгуль всех и успокоила. Типа у нее примерно то же самое, что и у всех остальных наших «убийц», случайно оказавшихся не в то время, не в том месте. Или у несчастных «бухгалтерш», попавших под раздачу. И поскольку у нас никто никогда особо не лез в чужие дела, то и в деле Айгуль копаться не стали. Пожалуй, только Ракият знала полный перечень статей Айгуль и фабулу предъявленного ей обвинения. Но Ракият была гением камерной политики – «зачем зря пугать своих подданных?» – и поэтому блюла конфиденциальность. К тому же, в постановлении, даже в обвинительном приговоре, могли понаписать много чего: даже то, чего человек вовсе не совершал. Поэтому все решало лишь поведение человека в камере. Череда его повседневных действий и поступков.

Айгуль же по большому счету вела себя обыденно. То есть как все не очень здоровые пожилые люди. Жаловалась на давление, диабет, головные боли, бессонницу и еще кучу болячек. Глядя на ее грузное нездоровое тело – в это безусловно верилось. У нее была инвалидная палка для ходьбы, и иногда она передвигалась прямо еле-еле, с улиточной скоростью…

Айгуль с самого начала объявила Ракият, что ей нужно выбивать себе нормальный медицинский сервис, диету, таблетки, дополнительный матрац. Нужно добыть необходимые справки и медзаключения. И еще отправку на «Матроску», а потом – на «Серпы». А там, глядишь и в Кащенко, на принудительное лечение…

Поэтому она будет вынуждена доматываться до нашего персонала. До медки, до оперативника, до начальника СИЗО, если потребуется. Но в то же время она не хочет создавать проблем камере, поэтому пусть Ракият подсказывает, когда можно открывать рот, а когда нельзя. Такая удивительная предусмотрительность Ракият понравилась. Обычно ее не предупреждали о желании побузить. И в этом жесте Айгуль считывался ее крайне расчетливый деловой ум. О да, «людоедкой» тут и не пахло! Никаких эмоций, только бухгалтерия!

Поэтому Ракият дала Айгуль почти полный карт-бланш на любые выкидоны перед персоналом. Типа пусть решает свои задачи, лишь бы никому в 107-й не мешала. Возможно, Ракият также рассчитывала, что чем больше Айгуль будет заколебывать СИЗО, тем быстрее начальство захочет от нее избавиться. И отправит куда подальше! Что вполне логично…

В итоге от нашей медки Айгуль добилась получения кучи таблеток и регулярных вызовов на уколы. Еще ей каким-то образом выдали заключение о проблемах с головой. И теперь чуть что, она заявляла дежурам: «А мне ничего не будет. У меня есть справка, что я больная на голову! Я психическая!» Дежура опасливо смотрели на нее и становились шелковыми. И мы это даже использовали. К примеру, в ситуации с прогулками. Когда дежура ленились выводить гулять, мы иногда подключали Айгуль, которая начинала стучать палкой в дверь, шуметь и вопить, тем самым обеспечивая прогулку. Или если долго не доставляли интернет-магазин. Ей разрешалось начать буянить, и товары из магазина тут же подвозили.

Перед приходом ОНК Айгуль спрашивала у Ракият: можно ли пожаловаться на то-то и то-то? Ракият давала разрешение, но не просто так. Всегда зачем-то. К примеру, чтобы «отомстить Артему за несправедливо отнятую трубку». И для Айгуль наступало настоящее раздолье – шуми не хочу! Сотрудники, сопровождающие правозащитников, хватались за головы: «Ну все, это надолго!» Ведь Айгуль писала многочисленные жалобы во все места, начиная от совета по правам человека, заканчивая генеральным прокурором. Поэтому у нее всегда были вопросы к «онкашникам». Плюс еще и по своему здоровью – мол, почему ее никак не отвозят на «Матроску»? Сколько ей еще ждать отправки на «Серпы»? «Онкашники» слушали ее, сочувственно качали головами и фиксировали все жалобы в своих журналах…

Итак, не мытьем так катаньем, Айгуль добилась поездки на «Матроску». А когда ее вернули обратно, то уже не в нашу камеру. А в соседнюю. Мы вздохнули с облегчением. Все-таки от Айгуль было слишком много шума! И хотя она всегда предупреждала Ракият, что собирается начать выпендриваться, разыгрывать какой-нибудь припадок, сотрудники-то все равно злились. И пара трубок улетела у нас точно из-за Айгуль и ее закидонов… Теперь мы с чуть ли не с наслаждением слушали, как Айгуль вопит у соседей или устраивает громкие истерики на чужом «продоле». Слушали и посмеивались – нас-то это больше не касалось…

Но как же мы поразились, когда спустя месяца три Айгуль снова завели в нашу камеру!

– Здрасьте, это снова я…

– Айгуль, ты же в 106-й камере была?

– Да где я только не была… И в 106-й, и в 204-й, и в 213-й, и в 308-й…

– И что случилось?

– Да ничего, просто по вам соскучилась… – иронически усмехается Айгуль.

Ясно… Получается, ни одна камера не выдержала этой шумной тети. Она прошлась почти по всем камерам с тяжелостатейниками, и отовсюду ее повыгоняли. Ну конечно, где же ей снова оказаться как не у нас, у самых гостеприимных и миролюбивых?..

Так Айгуль окончательно осела у нас, в 107-й. Она добилась еще одной поездки на «Матроску», съездила на «Серпы». Но ни это, ни все ее игрища в итоге ничуть не помогли. Как она ни пыталась, так и не смогла «откосить». Я узнала потом, что ее признали виновной и дали аж 19 лет колонии! Остальным трем ее подельникам дали поменьше. И узнала-таки, за что именно. За убийства и расчленение двух человек. Чтобы завладеть деньгами, квартирами и так далее. Могли ли Айгуль с такой подоплекой в ее деле признать невменяемой? Думаю, что вряд ли. Даже если бы она разделась перед психиатрами догола и обмазалась бы экскрементами – даже это бы не помогло! Преступление-то было совершено «в корыстных целях». Из чистого расчета. И скорее всего, именно это все и решало. Мотив!

А еще наверняка было важно, сколько человек участвовало в преступлении. Вряд ли какой-нибудь псих смог действовать в составе «группы лиц». Само определение «по предварительному сговору» предполагает уже, что человек в этот момент был разумен и вменяем – раз он сумел с кем-то о чем-то сговориться.

Движение в цыганском стане

То состояние ожидания «кто же будет старшей?» – продлилось в нашей камере несколько дней, а потом этот вопрос вообще перестал задаваться. Потому что все понимали, что Ракият как была, так и остается в этой должности. Все темы, поднятые на собрании: желание сменить власть, предательство, подставы – все было будто бы позабыто. Тот, для кого действительно провели то собрание и к кому адресовали ту грозную речь, видимо, сделал правильные выводы. И мы все просто продолжили жить дальше.

А тем временем в цыганском стане произошли изменения. Наконец забрали на этап цыганку Мамику. Почему «наконец» – потому что она получила «законку» чуть ли не полгода назад. А человек, получивший эту бумажку, железно уезжал на этап максимум через десять дней. И Мамика тогда, разумеется, тоже настроилась к скорому отъезду. Стала собираться. И в первую очередь взяла и порвала каждую свою шмотку на мелкие кусочки. И выбросила. Вещей за пару тюремных лет у нее накопилось немало. Вот она сидит, методично уничтожает одну вещь за другой, а женщины вокруг неодобрительно качают головами: «Лучше бы отдала на общак! Как все делают! А так – ни себе, ни людям!» Но Мамика решила сделать по-своему: «Я не хочу, чтобы мои вещи кто-то трогал!» Она оставила себе только черный спортивный костюм, считалось, что на зону нужно ехать именно в такой одежде…

Потом она сложила сумку, обзвонила своих родных на воле, предупредила, что ее вот-вот заберут, и стала ожидать отправки. Дергается, почти не спит. В принципе, как и большинство перед этапом.

Однако проходит день, неделя. Проходит месяц. Мамика все сидит на «чемоданах», в своем черном костюме, а ее все не увозят. Но почему? В чем дело? Разгадка крылась в ее статусе. Она же дала показания на своих подельников и стала для них свидетелем обвинения. А поскольку основную группу судили в «отдельном производстве», и этот суд проходил гораздо позже, то Мамику и задержали в «Печатниках». Чтобы не возить в колонию и обратно понапрасну. Мамика выяснила, в чем дело, дозвонившись до адвоката. Но и после этого она не смогла выдохнуть. Потому что никто не знал, в какой именно день ей придется давать свидетельские показания. И выходило, что ее могли забрать из СИЗО в любой момент! Только «момент» этот растянулся на целых полгода. Которые превратилась для нее в сплошное тревожное ожидание…

Мы воочию наблюдали, как «неизвестность» может заживо доконать человека. И до того не очень уравновешенная Мамика была вся на нервах. Почти перестала есть и страшно исхудала. И ее немолодая кожа, и пресловутый черный костюм стали болтаться на ней как на вешалке. Почти все время она проводила лежа в своем углу, и только изредка появлялась «на людях» мрачной гамлетовской тенью.

Поэтому, когда Мамику вывезли в суд, а буквально через день «заказали» на этап – все, и даже Карма, вздохнули с облегчением. Все-таки тюрьма не место для депрессий. Если человек начинает рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом, он удесятеряет не только свои, но и страдания окружающих. От этого тюрьма становится тюрьмой вдвойне.

После отъезда Мамики Карма недолго оставалась без наперсницы. Ей снова подфартило! Почти сразу же в 107-ю завели старую Кармину знакомую – Зарину Тарасову.

Когда та появилась на пороге, то сразу кинулась обниматься с Кармой, а потом еще с Маришкой. И стало понятно, что эта девчонка – когда-то сидела с ними в одной камере. И действительно, эта полурусская-полутатарка была их бывшей сокамерницей. Давно уже отсудилась, получила срок и года два успела посидеть в колонии. А теперь приехала на «касатку» – кассационное слушание своего дела. Случай довольно-таки редкий. Потому что мало какие дела доходят до кассаций. Но самое главное – кассации, в основном, проводят без участия осужденных. В лучшем случае их вызывают на такое заседание по видеосвязи. А Тарасову привезли из колонии участвовать лично. Что у нее было за дело, что за преступление, я так и не услышала. Но получается, вину Тарасовой поставили под существенное сомнение, раз дело приняло такой оборот…

Приехав в «родное» СИЗО, Тарасова попросила поселить ее с кем-либо из бывших сокамерников. Сотрудники пошли ей навстречу и поселили с Кармой. Нам всем по большому счету было все равно, кто такая Тарасова и откуда она взялась. Одна лишь Вячеславна по привычке разворчалась – мол, теперь жди новой беды – во вражеской банде пополнение!..

Но они жили в своем цыганском углу мирно, никого не трогали. Днем Карма отсыпалась, а Тарасова развлекалась как могла. Ей было всего лет двадцать пять, и она буквально искрилась энергией юности. Весело носилась по камере, готовила разные вкусняшки, смотрела телек, играла в нарды. Она охотно шла на контакт с нашими девчонками. Слово за слово – те стали расспрашивать ее про жизнь на зоне. И вот тут Тарасова оторвалась по полной!

И теперь частенько можно было наблюдать такую картину: сидит Тарасова, вокруг нее небольшая толпа девчонок из самых любопытных и из тех, кому скоро отправляться на этап. Все притихшие, хмурые, внимательнейше слушают. Чуть ли не открыв рты. Ведь не каждый день встречается человек, вернувшийся «с того света»!..

Расспросы начинаются с того, как там в колонии? В чем ходят? Что едят? Тарасова показывает свою «зоновскую» форму – косынку, синтетический халат грязно-зеленого цвета с нашивкой, страшные дерматиновые ботинки. Мол, в этом заставляют ходить и зимой, и летом. Достает железные консервы, кофе в стеклянной банке. Все дивятся такому чуду, оказывается, на зоне стекло и железо не запрещены!

Далее спрашивают: что можно везти с собой в колонию, а что – нельзя? Что пропустят, а что нет? Со слов Тарасовой выходит, что лучше из СИЗО вообще ничего не брать! На въезде в колонию – все изымается и уничтожается. Человек вступает в новую жизнь практически голый… Дальше идет подробный и жуткий рассказ о жизни на мордовской зоне. Звучат слова «промка» и «швейка», «план» и «норма». В лагере заключенные с утра до ночи работают. Восьмичасовой рабочий день – это официально. Но по окончании смены камеры наблюдения отключают, и всех гонят обратно работать еще часов по шесть. До самого отбоя, а может, и до полуночи. Нет возможности перекусить, сходить в туалет, даже вздохнуть. Нужно давать практически невыполнимый «план». Если не дашь, не сделаешь, если что-то нарушишь, то не видать УДО! Людей принуждают вкалывать до изнеможения, пока они буквально не заболевают от физических перегрузок! Единственный шанс передохнуть – попасть в больничку. О да, привет «Ивану Денисовичу» и почтенному Солженицыну! За полвека в наших лагерях ничего поменялось!..

В общем, жуть Тарасова нагнала полнейшую. Беспросветнейшую! Наиболее впечатлительные после этих рассказов были готовы бежать в душевую и вешаться. Однако, глядя на здоровую как кобылка Тарасову, задорно скачущую по камере, наши девчонки все же сообразили, что, возможно, не так страшен черт, как его малюют. И что колония все же не убивает. Так что решили не заморачиваться, тем более что все зоны разные и везде свои порядки…

Я же поняла, что человек – зверюга такая – ко всему приспосабливается! Даже к самым невыносимым условиям жизни. А чтобы выжить в колонии, нужно просто-напросто перестать быть человеком. В привычном смысле этого слова. Именно там самым наглядным образом воплощается принцип: «хочешь жить – умей вертеться». И судя по всему, Тарасова, как и Карма, вполне себе научилась «вертеться». Это было особенно заметно здесь, на «шестерке». Эти особы вели себя абсолютно иначе, не то, что мы – мирные овечки, не опаленные чудовищным опытом российской зоны. Они были более наглыми, беспринципными, прожженными. Не боялись нарушать тюремные правила, вернее, следовали своим собственным правилам. И это сходило им с рук!

Захожу я как-то на кухню, там сидит Тарасова, смотрит телевизор, грызет семечки. Я грею себе чайник и вижу, что рядом с Тарасовой лежит удлинитель, а от удлинителя идет шнур зарядника для телефона, который тянется к ее… пояснице. На пояснице намотан толстый пуховый платок.

А когда я ставила чайник обратно, то эта наглая девица сидела уже с телефоном в руках. Вернее, со смартфоном. Сидела и скролила его под столом. То есть среди белого дня прямо напротив кухонной кормы, куда постоянно заглядывали дежура! То обед принесут, то передачку, то нож выдадут-заберут. А Тарасова сидит перед этим окошком и нагло пялится в телефон! Я аж оторопела. Тарасова заметила мой удивленный взгляд, усмехнулась и подмигнула. Ничего себе, думаю… Мы даже слово «телефон» боимся вслух произносить, а тут такая бесшабашность. Что это? Слабоумие или отвага?.. Но ни то, ни другое. Просто это был Кармин телефон. И Тарасова знала, что Карме чуть ли не официально разрешено его иметь. А играть в партизанские игры ей было совсем недосуг. Она хотела насладиться своим маленьким отпуском на нашем «курорте» по полной. В том числе и побалдеть у телевизора с телефоном. Почти как обычный свободный человек, почти как дома…

И что же, никто из дежуров Тарасову не запалил! То ли они действительно ничего не замечали, то ли просто делали вид. Но она гуляла с телефоном почти все время чуть ли не в открытую! Это было понятно по пуховому платку: если он намотан, значит, Тарасова ходит с телефоном. И за все это время нашу камеру ни разу не обыскивали, так ей фартило!

И продолжало фартить. Вскоре Тарасову вывезли на ее кассационное слушание. Вернувшись, она радостно объявила: «Скинули полгода!» А всего у нее было шесть лет. То есть скинули не так и много, но все же достаточно. И теперь ей ждать свободы на полгода меньше. Все принялись Тарасову поздравлять – небольшая, но все же победа над системой!

И вот пришло время ей возвращаться обратно. На зону. Но и выезд из СИЗО Тарасова обставила по своим собственным правилам!

Обычно человека «заказывают» на этап за несколько часов. А если этап утренний, то дежур сообщает об этом вечером, накануне. Мол, завтра, с судовыми такая-то – на этап! Еще до «подъема» надо быть полностью собранным и одетым и сидеть с сумками у двери на низком старте. Для чего нужно встать в четыре-пять утра. Девчонки в таких случаях обычно даже не ложились спать: всю ночь собирали оставшиеся вещи, прощались с подругами или просто сидели на кухне в одиночестве. Сидели и ждали. Думаю, что в таком состоянии мандража никто и не пытался заснуть.

Тарасову «заказали» на шесть утра. Перед отбоем дежурка, перечисляя тех, кому завтра на выезд, назвала и ее фамилию. Но утром, когда те, кого «заказали», выходили из камеры, Тарасова не вышла. Дежурка стоит у выхода с личными карточками, отмечает выходящих. И видит, что одной не хватает.

– Тарасова! – заглядывает в камеру.

Тишина.

– Тарасова! Ты где? Выходи давай!

Тут из своего угла выползает сонная взъерошенная Тарасова:

– Я тут… Что такое?

– Что такое? Тебе на этап! Ты что? Не собралась еще? Только встала? – дежурка в полном… изумлении.

– Этап? А я не знала… Мне никто не сказал. Я еще не собралась… – на голубом глазу невозмутимо врет Тарасова. Ведь эта дежурка из утренней смены, а вчерашняя уже ушла. И никто не сможет доказать, что ее предупредили, что все она знала! А если бы и доказали, то что бы с ней сделали? Как бы наказали в этой ситуации? Она уже и так в тюрьме, она уже и так едет на этап! И дежурка все это понимает. И даже не ругается. Вздыхает и спрашивает:

– Сколько времени тебе собираться?

– Полтора часа!

– Даю час…

Вещей у Тарасовой немного. Она успевает не спеша умыться, собраться, позавтракать. И в отличие от остальных этапируемых выходит из камеры в полнейшем состоянии «дзена».

И она все делает совершенно правильно! Потому что те, кого вывели из камеры в шесть утра, все равно железно просидели часа три-четыре на «сборке» в ожидании этапной машины. И это после того, как они не спали всю ночь! Хорошего мало.

Опытная Тарасова прекрасно понимала, что спешить некуда, что дежура торопятся вывести этапируемых из камер с большим запасом времени. Просто для того, чтобы потом не подниматься лишний раз со «сборки» на этажи. Им тупо лень, а люди должны томиться в многочасовом бессмысленном ожидании в тесных прокуренных камерах «сборки». Люди, впереди у которых страшнейшая тяжелейшая дорога…

Пока у нас жила Тарасова, в камеру завели новую цыганку. По «текущему» паспорту ее звали Мигаева Света, а как на самом деле – понятия не имею! Документ, по которому ее задержали, был на сто процентов фальшивым, так как по нему Мигаевой выходило пятьдесят лет. Тогда как в реальности ей было лет на десять меньше. И хотя она пыталась объяснить свой молодой вид хорошими генами, ей никто не верил. И я тоже. Какими бы хорошими генами ни обладала бы женщина, есть законы земного притяжения, по которым обвисают определенные участки тела и кожи. Даже при хорошем уходе! Есть всякие локти, колени, руки, которые выдают возраст у любого. И в случаях, когда возраст завышается – тоже. Мигаева много курила, никогда не занималась спортом, вела бродячий образ жизни, безо всяких спа-процедур и уколов красоты. Поэтому она уже была достаточно потасканной и изношенной, но именно для лет тридцати восьми или сорока, но не больше.

Но никто в камере не собирался докапываться до истины. Хочет эта женщина носить такое имя – пожалуйста. Хочет быть пятидесятилетней – ладно. Всем по большому счету все равно.

К моему удивлению, поначалу Карма совершенно проигнорировала появление новой цыганки. Она даже не стала с ней разговаривать, куда уж селить в своем углу! То, что эта женщина ее рода-племени – ничего для Кармы не значило. Вот тебе и зов крови! А я-то думала, что все цыгане кидаются в объятия друг друга и считают себя братьями-сестрами. Получается, что нет!

Мигаеву поселили на «тормозах», где она лежала с неделю, буквально умирая от переживаний. Арестовали ее по ерундовому обвинению. Групповое участие в краже, переквалифицированной в разбой. Ей должны были дать год-полтора максимум. То есть по меркам нашей камеры совсем немного. Но Мигаева то плакала, что ее несправедливо арестовали, то стонала: «Мне плохо, у меня голова болит, мигрень…» «Какое-то дежавю», – подумала я. У них, у цыган, что, одно и то же преподают на актерских курсах? Даже позы одни и те же используют!

Никто на стенания новенькой не реагировал. Если что-то болит, сообщи в медсанчасть. Точка! Мигаева похныкала-похныкала и увидев, что «играть» бесполезно, давить на жалость тут некому – тут же выздоровела. Стала потихоньку осваиваться…

После отъезда Тарасовой Мигаева все же сумела втереться в Кармино окружение. Слово за слово, услуга за услугой, улыбочка за улыбочкой. Ведь Карма не могла существовать в одиночестве. Ее табору требовалось пополнение. И она приняла новенькую. Поселила в своем углу. Так для Мигаевой наступила пора относительного благополучия…