Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 61 страниц)

И показывает на сидящего на диване мужчину. Тот приподнимается и кивает мне: «Добрый день! Адвокат Яблочкин». Лет сорока, в очках, лицо умное, интеллигентное. Одет неброско.

Да они что, издеваются?!

– Послушайте, вы же должны были оповестить моего адвоката за пять дней! А так, опять нарушение! Давайте перенесем подписание! На четыре дня! И все подпишем с Марком Юрьевичем! Почему вы так торопитесь?

– Нет, я не могу перенести. Я опаздываю со сдачей материалов в прокуратуру. До суда должно пройти 14 суток, а в прокуратуру нужно сдать еще за десять дней. А у меня всего два «прокурорских дня» осталось. Вместо десяти. И если я сейчас все не сдам, то Басманный суд материалы вообще не примет. Так что нужно все подписать именно сегодня!

Вот так вот, без тени смущения, улыбаясь и хлопая своими кукольными ресницами, Наиля объясняет, как она облажалась. Затянула или забыла про мое дело, прошляпила все установленные сроки. Нарушила тем самым нормы УПК РФ и продолжает их нарушать наглейшим образом, ничуть не смущаясь. Как будто так все и должно происходить. И я даже не знаю, как реагировать на такое бесстыдство. Аллилуйя!

– Но я дам вам время познакомиться с вашим новым защитником. Вы можете поговорить наедине, – добавляет Наиля и выходит из кабинета.

Ага. Наедине! С конвоирами. Но мне не до церемоний! Этот Яблочкин вроде нормальный чел, и я пытаюсь до него достучаться:

– Вы же понимаете, что у меня есть адвокат по соглашению? И я ничего не буду подписывать! Без него!

– Я все понимаю… Но и вы тоже наверняка знаете по опыту – с вашей подписью или без нее – следователь все равно закроет сегодня 217-ю статью. И мне придется ее подписать. Как вашему защитнику.

– Но вы же не мой защитник! Вы ничего не знаете, вы не читали материалы дела! Как вы можете участвовать в этой процедуре?

– Ну в общем и целом, я успел полистать. Так что да, что-то я знаю… Но суть не в этом. Допустим, я сейчас уйду. Так приведут другого защитника. Вы же это понимаете?

– Понимаю… Но я все равно заявлю о вашем отводе.

– Хорошо. Я вас поддержу. Но повторяю – это ничего не изменит…

Это и правда ничего не изменило. Повторилось примерно то же, что и на вчерашнем судебном заседании. Я написала ходатайство об отводе Яблочкина, со вчерашними же аргументами, Наиля его отклонила. В самом протоколе 217-й статьи я написала длиннющее замечание, вспомнив, как в свое время это сделал Марк. Там я перечислила все нарушения закона, которые совершила следователь Магомаева в рамках подписания 217-й статьи. Получился довольно-таки длинный текст. Я даже залезла на обратную сторону документа, но меня никто не останавливал, и я писала и писала.

Но Наиле, казалось, до моей писанины не было никакого дела. Единственное, что ее интересовало – это поскорее захлопнуть папку с моим делом и отослать его с глаз долой. Она твердо знала, что никто не будет разбираться – законно или нет подписывались все эти документы. Поэтому шуршала своими бумажками поистине со вселенской безмятежностью.

Дозвониться до Марка мне удалось лишь на следующий день. Я пересказала ему все свои последние приключения.

– Марк, ты знал об этом суде? Получал смс-ки от Наили?

– Что? Я ничего не получал! Какой бред!

– Ох… Ничего себе… А Наиля сказала, что писала и звонила тебе. Накануне. И после суда тоже.

– Я не знаю, кому она там писала и звонила. Но точно не мне! Если надо – я получу распечатку своих звонков и смс-ок. Я ничего не знал, иначе приехал бы! Или прислал бы помощника. Это беспредел какой-то! Я напишу апелляционную жалобу!

– Я тоже напишу…

– Правильно, пиши!

Апелляция по «видео»

Вооруженная напутствием Марка и уголовно-процессуальным кодексом с примечаниями я накатала довольно-таки увесистую жалобу на постановление Меркулова. Нет, я ни на минуту не допускала, что ее кто-то услышит, разберется и установит в моем деле справедливость. Но мне было необходимо куда-то выплеснуть свою обиду и возмущение. Ведь тот суд проводился без моего адвоката! А это уже было совершенно за гранью! А главное, непонятно, почему!

Возня с жалобой заняла у меня целый день, ведь ее необходимо было написать понятным ровным почерком, без ошибок, причем в двух экземплярах. На втором сверху приписывалось: «Вернуть с отметкой СИЗО-6 об отправке». На данном экземпляре «спецчасть» ставила свою печать с датой отправки и возвращала обратно. Это было важно, так как при отправке апелляционных жалоб, ходатайств и прочего нельзя пропускать прописанные УПК сроки: три дня, десять дней и так далее.

До этого момента составлением апелляционных жалоб по моему делу всегда занимался только Марк. Это были жалобы на постановления о мере пресечения. И еще один раз Гена – он писал жалобу на предыдущий суд по ограничению в ознакомлении. Я же никогда ничего не писала. И тем более не участвовала в их рассмотрении. Суды по таким жалобам всегда проходили без меня. Но на этот раз я решила поучаствовать. И в своей жалобе сделала приписку, чтобы суд провели в моем присутствии.

Меня вызвали на ее рассмотрение через два с лишним месяца. По видео-конференц-связи. Накануне дежурка, перечисляя тех, кто «заказан» на выезд, сказала: «Вебер, завтра в 11:15 – на видео». Это означало, что примерно в десять тридцать меня могут забрать из камеры и мне нужно приготовиться.

На следующий день часов в десять, после завтрака и проверки я уже сидела в ожидании. Не стала наряжаться и краситься, как это делали многие, кто ходил на эти «видео». Я уже неоднократно слышала описание видеозаседаний, и в частности то, что там ничего практически не видно и не слышно. Так зачем заморачиваться? Пошла в своей обычной сизошной одежде – в спортивном костюме. Взяла с собой сумку с документами, книжкой и водой, мало ли сколько меня там продержат…

Меня повели на минус первый этаж. Здесь, на «сборке», рядом с парикмахерской и мини-конвойками и находились два кабинета для видеоконференций. В одном кабинете я уже бывала, правда не на «видео», меня просто туда засовывали иногда после выездов. Передержать между досмотровыми процедурами. Там, в небольшом предбанничке, стоял крохотный облезлый диванчик. И это была единственная относительно мягкая мебель в изоляторе, на которой мне удавалось иногда посидеть.

Но сейчас мы подошли ко второму кабинету. Он представлял собой малюсенькую комнату, разделенную решеткой на три отсека, запираемых на замки. Один отсек – это типа прихожая. В другом отсеке был втиснут совковый письменный стол. На нем компьютерный монитор и два плоских устройства – то ли динамики, то ли микрофоны – похожие на маленьких пластиковых черепашек. В третьем отсеке, напротив монитора, тоже письменный стол, несколько офисных стульев, а над стульями на стене налеплен лист А4 с надписью «ФКУ СИЗО № 6».

Дежурка впихнула меня в этот отсек, махнула рукой в сторону стульев: «Садись, жди…» и убежала. Дверь в клетку запирать не стала. На одном из стульев уже сидела незнакомая девушка. Тоже в спортивном костюме. Перед ней лежали документы и ручка. Я присела рядом, достала свою папочку, очки, книжку…

Монитор тем временем жил в полную силу. Он был расчерчен на три прямоугольника. Одно окошко горело синим, на втором показывали нас – меня и соседку, а на третьем шло настоящее «реалити». Там транслировали зал судебных заседаний. Судя по всему Мосгорсуд. На общем плане виднелся стол, за которым сидели крошечные фигурки – двое мужчин – один в синей форме, другой в гражданской одежде. Прокурор и адвокат. А за высокой столешницей в огромном черном кресле сидел судья в мантии. На стене за его спиной висел герб РФ, похожий на этом мониторе на маленький значок. Звука не было, но было видно, как очень быстро по очереди привстают то прокурор, то адвокат, то потом снова прокурор, потом снова адвокат. Ясно! Это они выступают перед судьей. Ведь когда кто-то говорит с судьей – он должен вставать. Вот они оба разом встали, судья поднялся с места и вышел из кадра. Видимо, пошел выносить решение. Не прошло и минуты, как прокурор и адвокат снова вскочили, появился судья. И стал стоя что-то зачитывать с листа бумаги. Дальше адвокат собрал свои документы и вышел. На экране остались прокурор и судья.

Появился новый человек. В гражданке. Новый адвокат. И началось новое заседание. Оно один в один повторило предыдущее. Но поразило не это, а то, что заседание заняло минут пять, не больше. Не успела я это осмыслить, как на экране снова сменился адвокат, и пошел дубль третий! Все те же самые привставания прокурора и адвоката и то же спринтерское вынесение решения судьей. А потом – следующее заседание. Ровно такое же скоростное. Обалдеть! Если бы не сменяющиеся адвокаты, можно было подумать, что на экране прокручивается одна и та же запись. Но это была не запись! Я наблюдала те самые апелляционные слушания, которые проводились без участия подсудимых. Данный вывод напрашивался сам собой с грустной очевидностью. Так вот, значит, как оно все происходит! В режиме беспощадной и абсолютно формальной гонки!..

Я решила больше не смотреть это «шапито», и раскрыла книжку. На тот момент читала крайне интересную – «Коллекционера» Фаулза. Читала впервые, и мне вполне удалось погрузиться в чтение. Из сопереживания запертой в подвале пленнице вдруг выдернули какие-то громкие лязгающие звуки и скрип двери – все это раздалось из молчавшего доселе динамика. Окошко Мосгорсуда опустело – ни судьи, ни остальных. А вот вместо синего прямоугольника появилась тюремная клетка, где на стене висела такая же бумажка как у нас, но с надписью: «СИЗО № 2». То есть «Бутырка». Послышались мужские голоса. В клетку один за другим залезли три пацана. Там не было ни стола, ни стульев. Они, видимо, разместились на обычной лавке. И несмотря на плохое затемненное изображение, я увидела, насколько пацанам тесно – они уселись чуть ли не друг на друга. Эта клетка, судя по всему, была рассчитана только на одного человека.

Прошло минут десять. Из мужской клетки слышался невнятный бубнеж – это пацаны о чем-то переговаривались меж собой вполголоса. В зале Мосгорсуда прошлась туда-сюда несколько раз какая-то девушка с папками. Секретарша? Стало скучновато. Я снова раскрыла книжку. Но тут громкий женский голос проговорил: «СИЗО номер два на связи?»

– Да! – нестройно ответили пацаны.

– Сидорин здесь?

– Да!

– Имя, отчество?

– Сергей Валентинович…

А в зале за столом уже сидели прокурор и очередной адвокат. Прошло еще несколько минут, раздался скрежет отодвигаемых стульев, прокурор и адвокат встали. На судейское место прошел судья. Вернее, пришла. Это была уже судья-женщина. Один из пацанов встал и прильнул к клетке. Тот самый Сидорин. Женский голос объявил о начале судебного заседания, и понеслось!

Звук что из Мосгорсуда, что из «Бутырки» шел не очень. Хлюпающий, квакающий, скрипучий. Временами прерывался. Но в общем и целом, суть происходящего вполне улавливалась. У этого Сидорина, даже не пацана вовсе, а вполне себе мужчины в возрасте, проходила апелляция по очередной мере пресечения. Я не очень хотела слушать. Но невольно втянулась, так как на экране разыгрывалась настоящая трагедия! Этот Сидорин являлся обыкновенным предпринимателем. Поставлял стройматериалы. И вот он отгрузил партию товара очередному контрагенту. А тот не заплатил. Сидорин стал требовать свои деньги. А тот пошел в полицию и написал заявление о вымогательстве. И теперь Сидорин в тюрьме. Бьется за свою свободу. Буквально кричит о том, что он не вымогатель, что всего лишь просил оплату по договору, есть свидетели, есть сам договор и так далее.

«Я честный человек, всю жизнь работал, платил налоги! Я не преступник! Судите меня и разбирайтесь! Мне скрывать нечего! Сижу уже полгода, ничего не происходит, следователь не приходит! Что я тут делаю? У меня трое детей! Отпустите меня под подписку – мне нужно их кормить!» В конце своей пламенной речи он начинает плакать. Прям по-настоящему! И от того, что мужчина плачет (!) – вот в этот самый момент, «в прямом эфире», пусть и где-то далеко, за видеокамерой – мне становится очень не по себе. Так становится его жалко, что и у меня выступают слезы. Смотрю на свою соседку. Она тоже сидит, не сводя с экрана глаз и кусая губы. Блин! Да что же это такое происходит с нашей системой! С нашей страной!

Но судья определенно привыкла и не к таким еще драмам. Скучнейшим монотонным голосом проскороговорила, что на данном слушании не разбирается само «дело по существу», а рассматривается лишь мера пресечения. И что обвиняемый, по заявлению следствия, может «скрыться, препятствовать, давить на свидетелей». Все как обычно. Мужик попробовал, было, возражать – куда же он скроется с тремя детьми? Ему нужно находиться рядом с ними, работать, чтобы их кормить, а не в изоляторе прохлаждаться! В этом суть! И аргументы этого работяги – такие хозяйственно-житейские – красноречиво орали о том, что он говорит правду. Что он абсолютно не преступник. Но систему это совершенно не волновало. Поэтому финальный вердикт прозвучал однозначно ожидаемо – Сидорин останется под стражей! А дальше, скорее всего, получит срок. Я, уже насмотревшаяся на похожие дела по псевдовымогательствам, в этом даже не сомневалась…

Мосгоровский конвейер тем временем продолжил свою работу. Началось следующее заседание. На экране сменился адвокат. А в мужской клетке заговорил следующий фигурант. Его судили по 159-й статье, якобы за мошенничество. Заключенный просил о домашнем аресте. Апеллировал к своим многочисленным заболеваниям, а главное к тому, что его дело – о спорящих хозяйствующих субъектах – должно рассматриваться в арбитражном суде, а вовсе не в уголовном!

Ну-ну… Я уже слышала подобные доводы от обитательниц нашего изолятора. Которые тоже сидели по 159-й. И видела их рьяные надежды на то, что вот-вот уголовное преследование предпринимателей вообще отменят. Или отменят для них по крайней мере арестную меру пересечения. Как пообещал им предпринимательский омбудсмен Титов. Который неоднократно посещал московские СИЗО, в том числе и «Печатники», где обходил камеры, лично собирал жалобы по экономическим статьям и все обещал радикальные перемены. У нас даже сама Ракият после таких щедрых посулов написала для Титова жалобу по своему делу. Я видела, как она воодушевилась. Улыбалась и вся светилась. Прямо ведь искренне поверила, что ситуация изменится! Однако шли месяцы и даже годы, а по экономическим статьям все заезжали и заезжали новые арестанты. Ничего не менялось! И у этого мужика на экране – ничего не изменилось. Не помогла ни его аргументированная речь, ни довольно-таки цветистое выступление защитника. Решение о его аресте осталось в силе…

А дальше секретарский голос говорит:

– СИЗО номер шесть! Слышите нас?

– Да! – говорим мы хором с девушкой.

– Назовите фамилии!

– Вебер…

– Никифорова…

И я смотрю, на экране появляется фигура Марка. Наша очередь! Я суечусь, достаю копию своей жалобы, начинаю нервически ее просматривать, хотя читала столько раз, что знаю уже чуть ли не наизусть.

Начинается заседание. На этапе «судебного следствия» Марк весьма красноречиво и эмоционально излагает свою жалобу, под конец предъявляет распечатку своих телефонных биллингов. Где нет и следа поступавших ему от следачки звонков и смс-ок. Это означает, что его точно никто не оповещал о том суде. УПК нарушено – нагло и злостно.

Когда судья произносит: «Вебер, вам слово…», мое сердце начинает отчаянно биться – ну опять, е-мое! Я встаю, ноги дрожат. А-а-а! Помимо оппонентов из Мосгорсуда на меня еще смотрят незнакомые люди с «Бутырки» и эта девушка по соседству. Когда я планировала выступать, то не думала, что будет так много зрителей! Я сосредотачиваюсь на том, чтобы просто проговорить весь текст моей жалобы, проговорить как можно громче и четче. И у меня получается! Я вполне себе справляюсь и умудряюсь даже ни разу не заглянуть в бумаги.

Но все это снова безрезультатно! Судья вернулась из совещательной комнаты не мгновенно, конечно же. Но через минут пять. Со словами: «Постановление Тверского районного суда оставить без изменений». Марк на экране помахал мне рукой и вышел из кадра.

Ну все! Больше мне тут делать нечего. Надо отсюда выбираться! Я уже заколебалась тут сидеть, ведь прошло не менее трех часов. И еще мне хотелось в туалет. Дверь клетки оставили открытой, и я решилась выйти наружу. Выглянула в коридор – никого. Пошла к кабинету с дактилоскопическим сканером. Осторожно заглядываю. Там дежурка.

– Чего тебе?

– …А можно в туалет?

– Видео закончилось?

– Мое закончилось. Да.

– Ладно. Идем.

И отводит меня к сборочным камерам. Отпирает одну из них:

– Посиди пока здесь.

Я захожу. В камере пусто, только на лавке лежит одна женщина. С закрытыми глазами. Похоже, спит. Рядом с лавкой полупустая ашановская сумка. Стараясь особо не шуметь, я воспользовалась туалетной кабинкой. Но звук спускаемой воды показался оглушающим. Однако спящая женщина даже не пошевелилась! Видимо, привыкла и не к такому шуму…

Прошло около часа, и женщина встала. Я оторвалась от книжки, стала тихонько ее разглядывать. На ней грязно-зеленый пуховик, похожий на спецодежду для дворников, на плечах – темно-зеленый платок, черные войлочные «прощайки» на ногах. И плотные черные колготки. Это был типичный зоновский набор одежды. Значит, едет из какой-то колонии. Да и лицо ее это подтверждало: измождено-уставшее, бледно-серого цвета…

А женщина тем временем достала из сумки зубную щетку и пасту и пошла в туалетную кабинку. Умылась там, ничуть не брезгуя жуткой грязью и вонью. А потом принялась обедать – консервами из коробки «Рациона питания».

И в этот момент дверь камеры открывается и входит высокий статный мужик в незнакомой форме. Как у военных. По крайней мере его шапка-формовка с серо-голубым искусственным мехом была типично армейской. Женщина спешно вскакивает на ноги. А он так грозно гаркает: «Покрыть голову! Доложить по форме!» Она инстинктивно вжимает голову в плечи, натягивает платок, вытягивается по стойке смирно и оттарабанивает скороговоркой: осужденная такая-то, такого-то года рождения, статья такая-то, дата приговора, дата освобождения… Вид у нее при этом такой зашуганный, такой приниженный… что смотреть больно! А мужик возвышается над ней в позе настоящего хозяина. Я тут же вспоминаю сцену из «Списка Шиндлера», где спятивший от всевластия гестаповец с таким же барско-вальяжным видом разглядывал выстроившихся перед ним дрожащих пленниц. Кого-то расстреливал, а кого-то выбирал себе в наложницы. Этот мужик – судя по всему, конвоир из фсиновского этапного КАМАЗа – ведет себя ровно так же. Разве что пистолетом в руке не поигрывает! Он командует: «Следовать за мной!» и выходит. Женщина сгребает свои пожитки в сумку и чуть ли не бегом – вон из камеры!

Я же еще долго нахожусь под впечатлением от этой сцены. Так вот как обращаются с настоящими осужденными! С «реальными зэчками»! Мда…

«Розовая полоса»

«Посиди пока здесь» – в итоге продлилось часа четыре. Обратно в камеру меня подняли практически перед ужином, около семи.

– Людочка, ты где шорохалась? – спрашивает Вячеславна.

– Как где? На видео!

– Как? Все это время на видео? Почти целый день прошел!

– Да ваще…

– Ну и как? «Бэзэ»?

– Ну а что же еще, Надежда Вячеславовна?! Конечно, «бэзэ»! Разве по-другому бывает? Тем более по видео?..

– Ну да. По видео всегда «бэзэ». Ну то есть почти всегда. Помнишь, у нашей Лапиной было не «бэзэ».

– А-а-а! Точно!..

Да, я прекрасно помнила случай с Никой Лапиной. И ее нестандартную во всех смыслах историю. Как-то незадолго до Нового 2017 года на пороге камеры появляется девчонка с несколькими большими спортивными сумками, набитыми под завязку. И все вокруг начинают ее приветствовать, обнимать, как старую знакомую. Несмотря на перенаселение ей тут же освобождают хорошее спальное место. Привилегия, обычно положенная «старосидам», заезжающим в камеру или из других камер, или с зоны. Только вот Ника Лапина заехала… из дома.

Она шла по весьма нестандартному маршруту. Да и статья у нее была по всем параметрам совершенно исключительной. 131-я статья УК РФ. Изнасилование! Ей вменяли то, что она… изнасиловала какого-то парня! Одна или с подругой, точно не знаю. Но парня связали, и что-то там с ним эдакое вытворили, засняв все это на видео. А потом слили видео в сеть. Ника в то время работала на позициях администратора-организатора в шоу-бизнесе. Бывала ассистенткой Лолиты, Маши Распутиной – крутых в общем-то звезд! Вела она жизнь довольно-таки яркую, разнузданную и развлекалась с фантазией.

Потерпевший разозлился не столько из-за факта изнасилования, а из-за публикации этого видео. И подал заявление. Тогда Лапину арестовали и посадили в СИЗО. Она пробыла в 107-й пять месяцев, а потом ее отпустили под домашний арест. Что само по себе – редкость. Казалось бы – все, конец страданиям – надо радоваться! Но на приговоре ей дали четыре года реального срока. Хорошо, что Лапина собрала на всякий пожарный все необходимые вещи! Так что заехала обратно на «шестерку» в полной боевой готовности. И теперь ей нужно было сидеть и ждать исхода апелляционного слушания. В тревоге и страданиях…

Девчонки пересказывали друг дружке кейс Лапиной, хихикая и корча рожи. Типа какая же дикая дичь! Во-первых то, что она вообще сотворила такое! Надо же оказаться такой… «озабоченной»! Во-вторых то, что парень пошел и заявил о таком! А потом еще выступил на суде, дал показания. «И не стыдно ему было? Что он за человек такой? Разве настоящий мужчина так себя повел бы? Да никогда!.. А этот – недоделанный какой-то. Так ему и надо!»

Я же все смотрела на Лапину и в упор не могла разглядеть в ней женщину, участвующую хоть в какой-то интимной сцене! И уж тем более в акте сексуального доминирования над мужиком. Нет, внешне Лапина была безусловно очень привлекательной. И очень даже секси. Лет двадцати восьми. Лицо очень яркое, сочное, с правильными чертами. Похожа на прибалтийскую актрису из старого советского фильма «Мираж». Волосы длинные и густые, покрашенные в ярко-рыжий цвет. Фигура с выразительными изгибами. На плечах и спине – симпатичные цветные татуировки. Настоящая hot-girl. Но на ее лице намертво застыло выражение вселенского страха. Да и вся ее скованная присгорбленная фигура, неуверенные дерганные движения – тоже олицетворяли страх. Словно человека ведут на расстрел. Да еще и по минному полю. Из-за чего вся ее харизма совершенно испарилась…

Заехав в СИЗО после приговора, Лапина вела себя очень сдержанно и в чем-то даже весьма достойно. Так, она безоговорочно помогала всем, кто только просил о помощи. Ну то есть буквально раздавала людям вещи, продукты, предметы гигиены, сигареты. Без рассуждений, без всяческих условий – типа «верни тогда-то!» Она просто раздавала. Забирай, и все! Я сама испытала это на себе. Подошла как-то попросить «взаймы» бумагу А4. Я уже себе «заказала» в магазине, но ее все не привозили. Говорю: «Я тебе отдам, как доставят…» А Лапина сует мне едва начатую упаковку, а там почти все 500 листов:

– На, возьми! Возвращать не надо!

– Как не надо? – удивляюсь я и не понимаю, что делать дальше.

– Вот так – не надо! Возьми, сказала! – и это прозвучало настолько необсуждаемо-сурово, что я взяла.

И так она вела себя со всеми. В общем, это вызывало хоть и некоторую оторопь – с чего бы такая щедрость? – но и уважение. Хотя подозреваю, что Лапина наложила на себя что-то вроде епитимьи – раздавать людям то, что они просят. И тем самым что-то вымаливала для себя… Прощение? Спасение?.. И когда она взяла под свою полнейшую опеку одну новенькую – Тину Плетневу – это было по ходу тоже одним из вариантов ее «послушания».

Тина Плетнева обвинялась по классической 105-й статье – «убийство». Ей было под сорок, но выглядела она моложе. Бывшая профессиональная спортсменка. Пловчиха. И ее конституция соответствовала: широкие плечи, очень узкое, даже плоское тело, высокий рост. Плетнева с первого дня показала себя очень молчаливой, какой-то даже мегаспокойной. И оставалась таковой до самого конца. А ведь трагедия с ней произошла нехилая такая! Общалась она мало с кем, но мне, в процессе рисования портрета, немного приоткрылась. Рассказала про нелегкие спортивные будни, постоянные курсы допингов. Про то, как спорт пережевывает и выплевывает человека, словно отработанный мусор. Причем достаточно рано. И тот остается один: без образования, без карьеры, с искалеченным телом, с зависимостями от медикаментов. И вот Тина потихоньку превратилась в настоящую наркоманку. Героиновую. Хоть и вращающуюся в полубогемной тусовке. В разгаре очередного наркоманского угара Тина ссорится со своим сожителем и всаживает тому в сердце нож. По самую рукоятку. И заезжает сюда, на «шестерку». Где трезвеет и приходит в себя. И теперь учится жить заново. Без наркотиков. Я смотрю на ее одутловатые кисти рук, без единой прожилочки, и в какой уже раз слышу экс-наркоманский речитатив о том, что, возможно, «тюрьма спасла меня от передоза».

А еще Тине пришлось учиться жить без друзей и какой-либо поддержки. Вся ее великосветская тусовка после случившегося мгновенно от нее отвернулась. А родителей и родных – у нее нет. И вот теперь ходит она по тюремной камере в дорогущем спортивном костюме от «Дениса Симачева», а питаться вынуждена лишь пустой тюремной баландой.

И эту одинокую печальную Тину очень быстро приметила и взяла под свое крыло наша Лапина. Стала с ней дружить и «семейничать». Делить с ней свои продукты и вещи. Они начали проводить вместе все свое время, чуть ли не день и ночь. Я уверена, что это была просто женская дружба, не более. Но однажды, когда они сидели вдвоем на одной шконке и болтали, это вдруг заметили из коридора. Дежура, через глазок. Заметили и позвали Ракият – сделали замечание. Мол, так сидеть нельзя! Примите меры, иначе поставим розовую – лесбийскую – полосу! А как так именно «сидеть нельзя»? Ника и Тина сидели друг напротив друга просто-напросто накрыв свои ноги одним пледом. От холода. У нас на такое никто и внимания не обращал. Совершенно нормальная ситуация же! Житейская такая. Но вот дежура почему-то всполошились. Вот придурки! После этого не только Нике и Тине пришлось шугаться всякий раз, когда они усаживались рядышком. Но и всем остальным. Мол, а как это выглядит со стороны? Не слишком ли по-лесбийски?..

…Прошло около полугода. И вот наступает день апелляции Лапиной. И ее выводят на видеоконференцию. То, что «апелляшка по видео» – совершенно бессмысленное и безрезультатное мероприятие – понимали все. Поэтому никто даже не рассчитывал, что Лапина вернется с каким-то иным результатом, отличным от пресловутого «бэзэ». И тем ошеломительнее стало известие о том, что Лапинские четыре года колонии общего режима сменили на четыре года условно! Невероятное чудо!

Тут, как водится, мы все бросились Нику обнимать и поздравлять. В тот же день, примерно перед отбоем ее «заказали» из камеры: «Лапина, с вещами, на выход!» То есть на свободу! Мы еще долгое время очень радовались, вспоминая историю Ники. Как так вышло? Как получилось, что ее срок заменили на условный? Ходили слухи, что на ее апелляционное слушание явился… сам потерпевший, да еще – с огромным букетом цветов! И выступил со словами, что он Лапину прощает и просит суд ее освободить. Это было похоже на правду, раз ее освободили. Верно же?..

А Тина тем временем стала еще молчаливее и печальнее. Она осталась без подруги. Правда не без поддержки. Лапина, выйдя на свободу, стала посылать Тине письма. Очень и очень часто. А еще начала делать для нее заказы в интернет-магазине, приносить передачи, посылать посылки. Не бросила подругу. А для всей камеры «заказала» несколько килограммов апельсинов. Это была такая традиция, если кто-то освобождался – он присылал на общак апельсины. Для всех. Как особый знак! Традиция-то имелась, только далеко не все ей следовали. Я своими глазами видела такие «апельсины со свободы» лишь несколько раз.

Иногда Тина рассказывала, о чем там ей пишет Лапина. Чем там она занимается на свободе. Так мы узнали, что в свой шоу-бизнес она не вернулась. А пошла работать в сферу организации банкетов и праздников. А еще купила машину. Фольцваген-жук. Пусть и в кредит. Зато исполнила свою тюремную мечту! И проехалась, как ей и грезилось, с открытиями окнами и под громкую музыку по ночным сверкающим улицам Москвы. Зажгла! Девчонки, слушая этот рассказ, кивали головами – молодец, все правильно сделала! Нужно воплощать мечты, жить здесь и сейчас! Потому что никогда не знаешь, где ты окажешься завтра…

А тут и у Тины начались суды. Вернее, один лишь суд. Одно судебное заседание. Дело в том, что она полностью признала свою вину и взяла «особый порядок». То есть дело ее должны были рассмотреть в одно заседание, без исследования доказательств. Она поступила так потому, что, в первую очередь, безумно раскаивалась в содеянном. Но главное – рассчитывала на минимально возможный срок. Это обычно и обещают следаки, раскручивая обвиняемых на сделку со следствием.

Но Тине дали целых девять лет! Девчонки, когда услышали об этом, заохали. Ничего себе – ведь ровно по таким кейсам – «непреднамеренное убийство во время бытовой ссоры сожителей» – другим давали лет семь-восемь! Не говоря о том, что в других российских городах – и пять, и четыре… Вот тебе и сделка со следствием! Лишнее подтверждение того, что приговор по «особому порядку» всегда тяжелее, чем при обычных слушаниях…

Тина приняла эту цифру очень стойко. Без рвания-метания, без единой слезинки: «Все честно, я заслужила…» Лапина прислала ей к тому моменту посылку с вещами для этапа. Там лежали спортивная сумка, спортивный костюм, термобелье – все черного цвета. Дошираки, чай, кофе, конфеты. Сигареты – универсальная тюремная валюта. Так что на этап Тина уехала в полном порядке. Не пустой. Только жалко, что на такой долгий срок. Нам всем было ее очень жалко…