Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 61 страниц)

Мое дело сдвинулось

После каникул, в середине января, меня вдруг вызвали на «следку». Зачем? Неужели какой-то сдвиг по делу? Вызов на «следку» заключенного был неизменно связан с уголовным делом, с какими-то действиями по нему. А в моем деле уже четыре месяца как совершенно ничего не происходило – как вывезли в сентябре на психиатрическую экспертизу, так и все – наступила полная тишина.

Захожу в следственный кабинет, а там – следователь Ливанов собственной персоной. И еще какой-то дядечка. Лет пятидесяти, в помятом костюме, с не менее помятым лицом. «Кто это такой? Что происходит?» – думаю.

– Людмила Владимировна, здравствуйте! – говорит Ливанов.

– Здравствуйте…

– Я пришел сообщить вам об окончании следствия…

– Ясно…

– И будем подписывать 215-ю статью…

Но я почти с ходу поняла, куда он ведет. Я уже прекрасно знала, что означало «сообщение об окончание следствия» и что такое 215-я статья УПК РФ. Это означало, что расследование по моему делу завершено, меня об этом уведомляют, и это фиксируется специальным протоколом. Дальше мне дадут ознакомиться с материалами дела, с тем, что они там нарасследовали. Это распространенная схема: год следствия, а потом – начало судов. И выходит, единственным следственным действием по моему делу была моя психиатрическая экспертиза. Выходит, именно для нее меня держали в СИЗО уже почти год! Вот они – реалии отечественного уголовного производства. Браво!..

– Понятно, а где мой адвокат? Где Марк Каверзин?

– А его не будет. Вот – вместо него будет другой защитник, – и Ливанов указывает на дядечку.

Ну е-мое! Мы же это уже проходили! Ливанов что, издевается? Это сраное «дежавю» какое-то! Ведь он уже приходил сюда без Марка! И чем это закончилось? Ничем хорошим. Сейчас то же самое. И то, что он притащил сюда какого-то левого адвоката, ситуацию не улучшает!

– Владимир Владимирович! Я не буду участвовать в следственных действиях без своего защитника. Извините…

– Но защитник-то присутствует! То есть ваше право на защиту не нарушено!

– Это не мой защитник! У меня есть адвокат по соглашению! Каверзин Марк Юрьевич! И вы это прекрасно знаете! Почему вы его не пригласили?

– Я пригласил! Я его уведомил! И не моя вина, что он не пришел! А в этом случае согласно статье 50 УПК РФ – вот вам другой адвокат… Все по закону!..

– Я ничего не знаю. У меня есть защитник по соглашению, и без него я ничего подписывать не буду!

– Ну и не подписывайте! Все равно 215-я будет подписана! Просто в вашем присутствии…

Ну ладно. Я сажусь напротив Ливанова, рядом с этим помятым дядечкой. Ливанов листает протокол, ставит свои подписи, потом дает листы на подпись сему адвокату, уточняя всякий раз у меня: «Вы точно подписывать отказываетесь?» – «Точно отказываюсь!» Пусть пишут, что хотят, я же буду действовать согласно мантре: «Без своего адвоката ни ногой!» Вернее – ни рукой… А адвоката Ливанов притащил совсем какого-то завалявшегося. Такое ощущение, что тот трое суток ночевал где-то на вокзале – и в чем спал, в том и явился сюда, в изолятор. Резкий запах немытого тела. Волосы засаленные, давно не стриженные. А тыльная сторона ладоней покрыта красной шелушащейся коростой. Выглядит очень стремно. Экзема? Проказа? Бррр! Видимо, это какой-то совсем уж беспризорный «дежурный адвокат». Разве востребованный адвокат попрется сюда в «Печатники» по одноразовому случайному поводу?..

Вечером я набрала Марку и рассказала в двух словах о произошедшем.

– Ливанов сказал, что тебя уведомил…

– Ничего подобного! Никто меня не уведомил! Иначе я бы пришел! Беспредел какой-то!..

– И что теперь делать?

– Ничего, я разберусь! Не волнуйся!..

Через четыре дня меня снова ведут на «следку». В кабинете – Марк, еще какой-то парень в потертых синих джинсах. Ну и Ливанов. Всякий раз, когда я вижу Марка, чувствую радость и облегчение. То самое состояние, когда ты полностью под защитой и можешь ни о чем больше не волноваться. Да, Марк умеет вызывать такое ощущение, в этом у него настоящий талант!

Он говорит:

– Люда, познакомься, это Геннадий Силеверстов. Мой помощник. Он тоже будет работать по твоему делу.

Парень протягивает мне руку. Ему лет тридцать на вид. Приятная улыбка, умные голубые глаза. Прекрасно! Теперь против Ливанова нас целых трое!

Марк уже, видимо, обо всем переговорил с Ливановым, и мы сразу же приступаем к делу. Начинаем подписывать… 215-ю статью! Заново! Во второй раз! А предыдущий протокол что, теперь ничтожен? Канул в Лету? Ну ничего себе!

Я послушно ставлю подписи везде, где показывает Марк. А он, в дополнение к протоколу, пишет довольно-таки увесистый текст о том, что такого-то числа следователь Ливанов В. В. попытался провести данное следственное действие с нарушением прав Вебер Л. В., что он не оповестил об этом адвоката по соглашению, чему имеются такие-то подтверждения, и что он просит исключить следователя Ливанова В. В. из следственной группы, о чем прикладывает свое ходатайство…

Ливанов читает эту запись, нервически пожевывая губы. Но ничего не говорит. Ну а что тут скажешь? Ведь все это чистая правда…

Я не знаю, сработали ли данные действия Марка, но Ливанова с тех пор я больше не видела. Его исключили из состава следственной группы по моему делу. Благодаря ли ходатайству Марка или из-за чего-то еще – не известно. А конвоиры потом рассказали, что он вроде бы вообще ушел из Тверского СО…

Через три дня меня снова вызвали на «следку».

Захожу в кабинет – а там незнакомый парень. Блондин лет тридцати пяти. Очень высокий и мускулистый, с добродушно-спокойным лицом.

– Здравствуйте, Людмила Владимировна… С сегодняшнего дня вы начинаете ознакомление с материалами дела…

И достает из пакета отброшюрированные тома. Шесть толстенных книжищ формата А4.

– Хорошо. А вы кто?

– Кириллов Вячеслав Михайлович. Оперуполномоченный Тверского СО… – и протягивает мне удостоверение.

Ага, оперативник! Ясно. Ну что ж, ознакомление, так ознакомление. Сажусь, открываю первый том. Читаю. Я не знаю, что мне искать, на что обращать внимание. Но я видела, что Тамара читала свои тома, выписывая оттуда разные нужные моменты в специальную тетрадочку. И я решила тоже, если что-то замечу не то, переписывать это в тетрадку. Тетрадка у меня уже была приготовлена.

В первом томе были подшиты первичные процессуальные документы. Различные постановления. Непроходимые дебри канцелярщины. Но что делать?.. Я усердно читаю и выписываю кратенько даты и фамилии. Так проходит пара часов.

– Я выйду ненадолго, – говорит Кириллов.

– Ладно…

Возвращается пропахший сигаретным дымом. Сидим дальше.

– Вы будете сегодня читать второй том? – Кириллов не выдерживает. Он явно подустал просто сидеть и пялиться на то, как я читаю и пишу.

– Наверное, не успею. А что?

– Мне уже пора…

Он протянул мне бумагу, где была нарисована табличка с несколькими колонками. В них попросил вписать дату, сколько страниц и томов было мною прочитано, и поставить подпись. Рядом расписался сам.

– Завтра придете?

– Не знаю. Скорее всего…

Кириллов пришел на следующий день, и ситуация повторилась. Я читаю тома, он сидит напротив, уже с газетой «Метро». Сидит, разгадывает кроссворд. А в руках – карандаш, с насадкой-ластиком в виде большой головки гномика. Желтого цвета. И я вспоминаю, как Тамара принесла мне кохиноровский ластик от своего оперативника. Тогда у меня отложилось в памяти, что и эти люди из органов – «тоже люди». «Была не была! – думаю. – Попрошу!» Ведь Тамара, когда я уходила из камеры, забрала у меня тот подарок, и мне вместо ластика все еще приходилось пользоваться ручкой от зубной щетки.

– Извините, Вячеслав Михайлович, а вы не могли бы отдать этот ластик мне? Это же ластик? Правильно? – спрашиваю.

– Да ластик… А вам зачем? – удивляется Кириллов.

– Я рисую… Я художник, понимаете? А в СИЗО ластики запрещены…

– А-а-а… Берите, конечно… Мне не жалко! – заулыбался Кириллов.

Я обрадовалась. А он не так уж и плох! Даже симпатичный на вид.

– Спасибо огромное!

– Слушайте, а почему в СИЗО запрещены ластики?

– Понятия не имею… Но это еще ладно. А вот то, что цветные карандаши запрещены – это совсем печаль!..

– И чем же вы рисуете?

– Да чем попало! В основном черно-белые рисунки. А хочется, конечно, в цвете…

В этот раз чтение томов шло намного веселее. Кириллов вовсю улыбался, да и вообще – его тянуло поболтать. Он и стал болтать.

– У вас сегодня, я смотрю, хорошее настроение? – говорю.

– Да, неплохое…

И Кириллов рассказал, то наконец-то впервые за несколько месяцев на его территории совершено убийство. Он же из убойного отдела – и наконец-то у него появилось реальное дело «по профилю», «на земле». «На земле» – это означало не в кабинете, не с бумажками. Вот он и радуется. Хотя убийство-то – пустяковое по его словам. Какие-то пьяные гастробайтеры разругались, и один придушил другого телефонным проводом.

– Вы хотите сказать, что в центре Москвы, в районе Тверской, за несколько месяцев происходит лишь одно убийство?

– Ну да…

– Так это хорошо! Радоваться надо!

– Да чему радоваться? У нас же плановое хозяйство. Есть план, а убийств все нет и нет. Не самому же идти и мочить кого-то…

Мда… Ну и дела… «Кому война, а кому мать родна»!

– Ясно… А по 228-й, наверное, легче план выполнять? – я вспомнила рассказы о том, как стряпаются «наркообвинения»…

– Еще бы! Гораздо легче! Если не дотягиваешь до плана, набираешь знакомых «бегунков», и пара «эпизодов» как на блюде… Ну а чего? Ведь все равно – берем-то их за дело!..

Ах ты, «цветочек аленький», думаю. Сидит, здоровый, румяный и такой собой довольный… И самое главное – я его совершенно понимаю. Ведь у него нет выбора, можно действовать только так и не иначе! Выходит, он тоже заложник этой «плановой системы». Либо ты крутишься в ней как послушный винтик, либо выпадаешь нафиг…

Наступает третий день ознакомления с материалами. Сажусь, открываю очередной том. А мой оперативник вдруг достает из пакета – большую новую коробку цветных карандашей. Из 18 цветов! А следом – альбом для рисования. На обложке надпись: «Для акварели».

– Вот… Вы говорили, что вам рисовать нечем…

– Ого! Спасибо огромнейшее! Это… Это просто невероятно! – лепечу я обалдевшим, срывающимся от радости голосом.

Я действительно потрясена до глубины души. Зачем? Почему? С какой такой стати? Но этот человек – мой процессуальный враг – вдруг проникся моей ситуацией, специально пошел в магазин, купил карандаши и альбом. А затем принес их сюда, в изолятор. Этот ерундовый поступок действительно дорогого стоил! По крайней мере, в моих глазах. И этого я никогда не забуду!

Но самое главное – мне удалось в целости и невредимости донести все это богатство до камеры! Это был тот редкий случай, когда сотрудницы «сборки» не досматривали содержимое моей сумки – лишь быстренько прогнали через сканер и все. Мне несказанно повезло!

В тот же вечер я опробовала новые карандаши – нарисовала изумительно цветной рисунок – лес, а посреди деревьев – девушку. Поставила свой автограф. На следующий день – достаю этот рисунок и протягиваю Кириллову.

– Вот. Это вам. Подарок. В благодарность… Вашими цветными карандашами нарисовала…

Он берет, и говорит:

– Очень красиво. Спасибо… А я у вас в последний раз сегодня…

– В последний? Почему?

– Следователь вышел в суд с ходатайством, чтобы вас ограничили в ознакомлении…

Так. Ясно. Я уже слышала о таком фокусе, устраиваемом следствием. Если обвиняемый слишком долго ознакамливается с томами дела, следователь обращается в суд. И суд выносит решение – ограничить обвиняемого по времени. Но такое обычно происходит, когда дело состоит из сотен томов и подсудимый растягивает чтение на несколько месяцев. Человек их читает и читает, и конца этому не предвидится. Я же изучаю свое дело всего четвертый день. И томов у меня всего шесть! Зачем же меня ограничивать через суд? Где тут логика?

– Хм… Вы же видите – я почти все дочитала! Остался один том. Еще один день – и закончили бы!.. Не понимаю, какой смысл устраивать этот суд? Это же какая-то глупость! Невероятно!

– Я тоже не понимаю… Но решать не мне. Так что сегодня попрощаемся…

Ну надо же! Какой все-таки там у них творится дурдом… Ну ладно…

– Тогда прощайте, и еще раз большое спасибо за карандаши! – говорю Кириллову под занавес.

– Прощайте… И удачи!

Оперативник ушел, и больше я его никогда не видела. Надеюсь, его судьба сложилась более-менее удачно…

Стрижка волос

Ну а я стала ждать, когда меня вывезут в суд, и до выезда решила сходить в парикмахерскую. Да, на «шестерке» имелся почти настоящий салон красоты, где за оплату колдовали над твоей внешностью – волосами и ногтями. В каталоге интернет-магазина была отдельная графа, где перечислялись данные услуги, и при наличии денег и желания – ты мог спокойно выбрать и оплатить все, что тебе нужно. Различные виды стрижек и окрашивания, маникюр, педикюр… По слухам, тут даже можно было договориться об инъекциях в губы и прочие места…

Я выбрала самую простую услугу – подравнивание волос. Оформила специальный бланк, и теперь мне нужно было просто подождать, когда меня вызовут в парикмахерскую.

До этого момента я не раз слышала от своих сокамерниц, что стричь волосы в тюрьме – плохая примета. Может, поэтому я не видела никого, кто сходил бы в парикмахерскую и вернулся постриженный. Максимум, что делали мои соседки – маникюр и окрашивание волос. Да и то – пара человек. Остальным было не до этой ерунды. И я сама тоже не стала бы стричься – не из-за суеверия, а просто чтобы не стричься… Но после ареста у меня выпала почти половина волос, видимо, на фоне стресса. А потом выпавшие волосы отрасли обратно. И сейчас, спустя год, половина волос были короткими, а остальные «старые» волосы висели нелепыми длинными клочками. И я рассудила так: раз мне теперь придется регулярно ездить на суды, то лучше организовать прическу, о которой не надо заботиться. Ведь будет не до этого…

И вот меня повели в парикмахерскую. Она располагалась на… «сборке». Да-да, прямо напротив конвойки, в которую сгоняли заключенных, прошедших досмотр. Сама парикмахерская была поделена на две маленькие комнатки: прихожую и основную часть. И едва я туда вошла, меня словно бы вихрем перенесло в вольный мир! Такой здесь стоял резкий, даже ядреный запах типичной парикмахерской! Пахло специфическими средствами для волос и звучала бодрая танцевальная музыка. Так что возникала полная иллюзия, что ты в обыкновенном «вольном» салоне красоты, а вовсе не в тюрьме.

Да и весь интерьер прекрасно дополнял это ощущение! В прихожей стояли журнальный столик, заваленный толстыми глянцевыми журналами, и мягкие кресла – для ожидания. Полированный сервантик, уставленный яркими флакончиками: красками, шампунями и прочими средствами для волос. Там же пристроилась магнитола с антенной, настроенная на радиоволну «Динамит FM». На стене – большое зеркало, а вокруг – рекламные постеры с улыбающимися красавицами. Во второй комнате – трехстворчатое зеркало с подсветкой, и даже специальная раковина для мытья волос. На высоких этажерках – инструменты, расчески, и прочая парикмахерская утварь. Галогеновый голубоватый свет – непривычно яркий…

Парикмахершей была хозка. Девушка в хозовской форме. И вот эта форма жутко-зеленого цвета и возвращала тебя на землю. Такого грязно-загаженного зеленого оттенка ткани я не встречала больше нигде. А еще она была в черных капроновых гольфах на голые ноги – предписанных всем осужденным. Да, точно, я в тюрьме… Хозка позвала меня в кресло. Очень симпатичная, очень молодая. С длинными, замысловато промелированными волосами. И в синем парикмахерском фартуке.

– У тебя заявка на «подровнять»? На сколько сантиметров?

– Сама смотри. Надо чтоб стало одинаково, – я распустила свой разношерстый хвост.

– Ого… Понятно…

И хозка приступила к работе.

Я полагала, что она просто расчешет волосы и парой небрежных движений отстрижет мне рваные неровные концы, на этом все и закончится. Но нет! Эта милая девушка возилась со мной не меньше часа. Сначала помыла голову. Потом высушила. Потом стала стричь слой за слоем, с использованием кучи расчесок и зажимов. Затем начала сушить и вытягивать мои пряди специальными утюжками, чем-то их опрыскивая. И это были великолепные ощущения. Я полностью расслабилась и совершенно потеряла ощущение реальности. Сидела с закрытыми глазами, слушала музыку и кайфовала. Улетела куда-то в стратосферу – не меньше… Когда в финале я взглянула на себя в зеркало – результат меня просто потряс! Никогда еще мои волосы не выглядели такими ровными, густыми и блестящими. Словно бы парик-шапочка из искусственных волос.

– Ничего себе! Как картинка! Спасибо огромное! От души! Ты талантище!

– Да не за что, – усмехнулась хозка.

Добрые слова – это единственное, что могла получить хозка за свой труд. За эту стрижку с моего счета списали 200 рублей. Но эта девушка не получала с этого ни копейки. Поэтому она старалась не за деньги, а ради «любви к искусству». В данной ситуации явно был главным «путь», а не «результат». А так, я слышала, что основной ее клиентурой являлись наши сизошные сотрудницы. Вот их, опять же за бесплатно, она стригла и красила целыми днями. И маникюр им делала. Поэтому-то все дежурки тут и щеголяли длиннющими креативно разрисованными ногтями…

Когда я вернулась в камеру, моя новая прическа произвела настоящий фурор. Девчонки подходили и дивились на мои «новоприобретенные» волосы, такие густые и ровные. Некоторые даже просили потрогать… И забавно, что после этого пример моего кардинального преображения стал вдруг как бы заразительным. Мои сокамерницы отбросили суеверия и начали стричься. Здесь же, в камере. Ну по крайней мере – ровнять волосы. Кто умел держать в руках ножницы выступал в роли парикмахерши, а «клиентка» усаживалась на перевернутом ведре, посередине туалетного отсека. С завязанной вокруг шеи простыней. И начинался процесс. Прям вот несколько человек в течение недели – раз, и обкорнали свои отросшие локоны. Даже Маришка поддалась этой волне и решилась подстричься. Она, как и все, верила в тюремную примету и за все годы ни разу не стриглась. За пять лет ее волосы отросли аж до середины бедер. И вот теперь она тоже уселась на ведро. Подставила голову под ножницы. И после стрижки осталась с волосами лишь по пояс.

Решилась постричься и Вячеславна. Правда не на ведре, не камерными ножницами. А тоже сходила в парикмахерскую. Все эти игры со стрижками были, конечно, полной ерундой «по сравнению с великой отечественной». Просто забавно было видеть, как легко вдребезги разлетаются на твоих глазах некие страхи и приметы. Хотя в тюрьме суеверия и подобные штуки имели очень большую силу…

Выезд на суд по «ограничению»

Не успела я привыкнуть к ощущениям от новой прически, как около трех часов дня меня «заказали» на выезд. Вот оно! Началось! За мной приехали мои старые знакомые – конвоиры Тверского СО. Погрузили в свою раздолбанную маршрутку и повезли в Тверской суд. Это были уже хорошо знакомые моменты: долгий и нудный выезд из СИЗО, трясучая дорога под аккомпанемент сирены, бесконечное стояние у шлагбаума, потом – у самого здания суда.

И вот наконец меня повели в конвойный отсек. Само здание было старым и маленьким, и все в нем было тесным и неудобным – в том числе и эти секретные помещения. Мы прошли через крошечный предбанник, в котором куковали сами конвоиры. С диванчиком, телевизором, чайником и прочими нужными для долгого сидения вещами. Дальше – были три конвойки, в одну из которых меня и засунули. Она представляла из себя очень узкую, пеналообразную нору. Даже щель. Словно выдолбленную в скале. Подземельные ощущения дополняли волнообразные стены, сделанные словно бы из огромной серой губки. Свет был тусклым и каким-то темно-желтым. При котором невозможно не то что читать, а вообще что-либо видеть. У узкой части стены – не менее узкая скамейка. Пол – неровный, цементный, и его даже нельзя было разглядеть при этом свете!

…Мне пришлось торчать в этом склепе несколько часов. И когда меня привели в зал заседаний – часы на стене показывали уже восемь вечера.

В зале – вижу Гену, помощника Марка. Он подходит к клетке, куда меня завели:

– Марка сегодня не будет. Его нет в городе. На заседании тебя буду защищать я…

– Хорошо!

– Не волнуйся! Сделаю все, что могу…

Но меня можно было и вовсе не защищать. Заседание оказалось чистым фарсом. Судья Саранцева с непроницаемым видом выслушала доводы – мои и Гены – мол, «тома дела читались в течение всего четырех дней, остался один том, и ограничивать меня во времени – незаконно…» Противная сторона – юная следачка Жихарь Дарина Сергеевна – настаивала, что меня нужно ограничить, потому что… потому. И судья моментально вынесла постановление – да, ограничить!.. Ну конечно! Что бы ни запросил следователь на суде – судья с этим неизбежно соглашался! Но более абсурдного слушания я еще не видела. В чем его смысл? Что он меняет?.. Я так и не поняла, зачем следствие решило его инициировать. И сопротивлялась лишь по инерции. «Дерусь, потому что дерусь»…

В «Печатники» меня вернули около десяти вечера. Сборочные камеры как раз заполнялись возвращающимися из судов женщинами. Безумно усталые, полностью выжатые – они бросались на лавки, присесть или прилечь. Примерно половина их них нещадно курили, и в воздухе стояла плотная завеса дыма. Дышать было практически нечем, но это никого не волновало. Я пристроилась у самой двери и старалась втягивать воздух из щели, ведущей в коридор, что едва получалось… А тем временем заводились все новые и новые партии женщин. Мест на лавках уже не оставалось, люди садились прямо на пол, невзирая на невероятную грязь. А под занавес – народу стало так много, что новоприбывшим приходилось просто стоять и топтаться посередине.

Прошло часа полтора, когда дежурка наконец распахнула дверь:

– По три человека, выходим!

Люди встрепенулись. Три наиболее бодрых барышни сорвались с места и выскочили за дверь. Ну все! Это означало, что запустился процесс досмотра. Сейчас всех по очереди быстренько обыщут и разведут по камерам!

Однако «быстренько» не случилось. Прошло примерено минут пятнадцать, когда дежурка забрала еще троих. А следующих – минут через двадцать. Все заволновались – почему так долго? Что происходит?

…И вот мне удается попасть в очередную тройку. Нас выводят из сборочной камеры и ведут на досмотр. В уже знакомой досмотровой посередине возвышается прямоугольный металлический стол. Какие бывают в моргах. Одна из стен представляет собой прозрачную перегородку. За ней виден офисный стол, заваленный бумагами, с кучей телефонных аппаратов и компьютерных мониторов. А за столом сидит… дежур! Парень-дежур! Когда меня досматривали в мой первый день в СИЗО – я этого даже не заметила. Видимо, совсем была «не в сознании».

Нам приказывают снять с себя все вещи, кроме трусов, и выложить их на этот железный стол. Мы начинаем раздеваться. Одновременно, втроем. Я стараюсь не смотреть ни на раздевающихся барышень, ни на двух дежурок, в четыре руки ощупывающих нашу одежду, ни и тем более – на парня за стеклом. Сосредотачиваюсь лишь на том, чтобы побыстрее снять с себя всю одежду. Когда снимаю обувь и носки, понимаю, что придется встать босыми ногами прямо на этот грязный холоднющий пол. Но что поделать… Когда остаюсь в одних трусах, мне приказывают их приспустить и присесть на корточки. У меня – самый разгар месячных. Но мне совершенно все равно. Я приспускаю трусы, а дежурка пластмассовым голосом говорит: «Убери прокладку». Я отдираю от трусов пропитанную кровью прокладку – там естественно ничего больше нет – и дежурка кивает: «Одевайся!»

Теперь нужно выложить на стол все содержимое пакета. Там лишь бутылка с водой, недоеденная шоколадка, книга и пачка прокладок. Мои соседки так же выгружают свои сумки. У них вещей побольше. Дежурка быстренько все это перебирает, и нас гонят в кабинет напротив на рентген. Где стоит пресловутый Homo-scan – небольшая квадратная кабинка зеленого цвета. Такая примерно, как в аэропортах. Поэтому заключенные называют эту штуку «аэропорт». Залезаю в аппарат, пакет оставляю снаружи. Изнутри аппарат напоминает кабинку для моментальных фотографий, только нет шторки. Я встаю на нарисованные на полу отпечатки человеческих ног. Смотрю прямо перед собой, начинается сканирование. Рядом с аппаратом – стол с компьютером. Дежурка следит, как на мониторе появляется изображение моего туловища, внутренних органов, раскрашенных в сизо-синие, красные и оранжевые цвета.

Дальше – нас заводят в следующий кабинет, туда, где обычно сканируют «ручную кладь». Мой пакет быстренько прогоняют через вещевой сканер. Но еще тут почему-то топчутся несколько женщин – из тех, кто ушел на досмотры намного раньше. Мне приказывают встать рядом с ними.

– Вы чего тут делаете? Вас что, еще не досмотрели? – спрашиваю шепотом.

– Досмотрели! А теперь они сканируют! – шепчет одна в ответ.

– Что сканируют?

– Пальцы сканируют! И заносят в цифровую базу. Видишь, им новую «игрушку» притащили. Дактилоскопический сканер…

Я смотрю – и действительно, у прибора, похожего на обыкновенный сканер для бумаг с откинутой крышкой – только большего кубообразного вида – одной из женщин сканируют ладони рук. Получается, это будет сканирование «номер три»? Да сколько же можно?

– Видимо, хотят всех внести в эту новую базу… Говорят, они с Нового года этой хренотенью занимаются… А эта штука едва работает! С одной возились полчаса, не меньше! – возмущенно шепчет женщина.

– Полчаса? На одного? Так на «сборке» не меньше пятидесяти человек! Это когда же со всеми закончат?

– Таким темпом – едва под утро!

Мы обреченно замолкаем…

Перспектива вырисовывалась печальная. Мы прекрасно знали, что пока не досмотрят всех людей, собравшихся на «сборке», в камеры никого не поднимут. Здесь главенствовало правило: «Семеро ждут одного». И неважно, сколько было на часах – одиннадцать ночи, полночь или три утра… Дежуркам по барабану, они-то вышли на свою смену со свежими силами, а после смены – пойдут отсыпаться. И излишне суетиться, отводить в камеру каждого человека в отдельности – им недосуг. С какой такой стати?..

Наконец, подходит моя очередь к дактилоскопическому сканеру. Дежурка создает новый файл, начинает вбивать туда одним пальцем мои ФИО, год рождения, место жительства, статьи и так далее. Потом начинается сканирование пальцев. Я прикладываю сначала одну ладонь целиком, потом другую. Затем – все пальцы по одному. Итого двадцать раз. Но на экране – на отпечатках подушечек нескольких пальцев вылезают красные крестики. Знак того, что линии на коже не запечатлелись как положено. Дежурка сканирует эти пальцы еще и еще. А они все не получаются! Она смазывает мои подушечки детским кремом, просит нажимать посильнее, послабее, но ничего не выходит. Один палец – все еще под красным крестом. А это не дает завершить оформление файла. После каждого сканирования сначала появляется синий экран и изображение грузится чуть ли не с минуту. Я понимаю, что компьютер, к которому подключен сканер, невероятно тормозит. Видимо, этот системный блок стоит тут еще с прошлого века…

И вот, после примерно двадцатой попытки, программа принимает мой несчастный отпечаток. Дежурка облегченно вздыхает и ставит меня у разлинованной в сантиметры стены – сделать фото. В фас и профиль. Меня уже фотографировали тут год назад – на «мыльницу». И теперь фоткают заново – уже на цифровой носитель. Я снова в сапожках на каблуках, и значит, мой рост опять будет показан неправильно. Но дежурке на это плевать – ну а мне-то тем более!..

Наконец, процедура моего цифрового оформления закончена. Меня запирают в конвойку для тех, кого уже досмотрели. Эта глухая, без окон, крошечная камера, размером примерно в восемь квадратных метров. Без лавочек. Здесь можно только стоять. Те, кого сюда заводят после досмотра, поначалу присаживаются у стен на корточки, а по мере заполнения – вынуждены вставать, так как дальше люди вмещаются только в стоячем положении. Через часа два, когда все оказываются в положении килек в консервной банке – так, что не поднять даже руку – начинается волнение. На экране дактилоскопического сканера кто-то глазастый заметил часы: «Уже половина третьего! Утра!» Безумие! Но все и без часов прекрасно ощущают, как много прошло времени. Беспредельно много! Меня забрали на выезд после обеда, но и то я чувствую себя смертельно уставшей. Как же держатся на ногах остальные? Те, кто встал в четыре-пять утра – почти сутки тому назад?!..

– Мне завтра ехать в суд! То есть сегодня! Вернусь в камеру – и тут же обратно, на выезд!

– И мне!..

– Да они совсем охерели! Так нельзя!

Женщины начинают барабанить в дверь:

– Дежур! Домой! Дежур! Эй!

Когда дверь распахивается и в камеру запихивают очередную досмотренную, все начинают орать:

– Дежур! Поднимите нас в камеру! Сколько можно! Три часа ночи!

– Сейчас, сейчас! Не орите! Сейчас пойдете!

Где-то через полчаса нас наконец выводят из конвойки. А в коридоре – толпа оставшихся девчонок. Они тихонько сообщают, что их пальцы не сканировали, и вообще – не досматривали, просто перегнали из сборочных камер сюда… Ну понятно. Видимо, до дежурок дошло, что они налажали с этим сканированием пальцев, устроив его посередине ночи…

Нас всех ведут по длинному извилистому коридору, мимо карантинных камер. Дальше – мимо женского спортзала, по железной винтовой лестнице – на первый этаж.

Здесь, на площадке, дежурка оставляет тех, кто обитает на первом этаже – меня и еще примерно десятерых. Одной из заключенных вручаются наши личные карточки. Мол, стойте, ждите, за вами придут… А вся остальная толпа поднимается дальше – на второй и третий этажи.

Мы стоим на этой площадке в совершенном одиночестве. Безо всякого присмотра. Но никому и в голову не приходит шагнуть куда-то в сторону. По всем коридорам развешаны видеокамеры, и попадать под них без сопровождения – себе дороже! Через минут десять, треща рацией и гремя ключами, появляется наша собственная этажная дежурка. Зевает и потягивается, видимо, только что со сна…

Она забирает карточки и, сверяясь с ними, начинает разводить нас по камерам. Вот подходит к 107-й, отпирает дверь с громким лязгом. Я ныряю в камеру. Тут тихо. Почти все уже спят. Я вижу, как из-за дальней шконки показывается голова Ракият. Она неустанно бдит – кого привели? Увидев меня, кивает и исчезает обратно.

А я, стараясь не скрипеть половицами, иду к своему месту. У меня одно-единственное желание: рухнуть на постель прямо так – в сапогах и куртке. И вырубиться. Но тут так нельзя. И я, сжав волю в кулак, снимаю с себя сначала уличную одежду, затем – то, в чем была на заседании – темно-синее трикотажное платье, лосины, водолазку. Все мои вещи, а также волосы – густо пропитаны сигаретным дымом. Завтра придется все перестирывать. Переодеваюсь в свою обычную камерную одежду – футболку и треники.