Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 61 страниц)

Девчонки со 111-й

Жила у нас камере одна девчонка. Маруся Долгова. Загремела она по тяжелому обвинению – 111-я статья, часть 4-я. Драка, закончившаяся смертью. Долгова и ее дружок сцепились с каким-то гавриком по-пьяни. И ей вменяли, что она засадила тому ботинком по башке. Бедолага и умер! И действительно, глядя на здоровенную, крепко сбитую Долгову, легко можно было поверить, что все так и произошло.

Но на самом деле эта грозная, под сто килограммов девица оказалась очень податливой барышней, легко впадающей в зависимость. Как только в нашей камере появилась Ляля – Долгова тут же прибилась к цыганскому табору. Все просто недоумевали – как? Почему это произошло? Магия или колдовство пущены в дело? Суперцыганский гипноз? Иначе этот нонсенс не объяснить!

Долгова взялась за полное обслуживание цыганского семейства. Стирала, готовила, убиралась, мыла посуду. И ладно если бы Долгова делала это от безысходности, за «подогрев». Многие шли в «служанки» за определенную плату.

Но в том-то и дело, что Маруся не была нуждающейся. Она была из Солнцево, и ее отец, какой-то местный воротила, полностью обеспечивал дочку как передачами, так и обильными заказами из интернет-магазина. Никто не получал столько товаров регулярно. Ее батя, пожалуй, побил все сизошные магазинные рекорды! Плюс Долговой ежедневно лавиной приходили различные готовые блюда и кулинария. Всем этим и кормилась цыганская братия. То есть Долгова одновременно полностью и содержала, и обслуживала цыган! И при этом цыганкой не являлась. Девчонки, наблюдая за происходящим, пробовали ее вразумить: «Марусь, ты моргни, если тебя держат в заложниках!» Но та только отмахивалась. Ее засосало к цыганам безвозвратно.

Как-то Долгова попросила меня нарисовать открытку для маленькой дочки. Я нарисовала, и мы стали говорить о детях. И вдруг смотрю – у нее глаза на мокром месте! Это была невероятно больная для нее тема. Ну впрочем, как и для всех матерей в этой камере. Я поняла, что эта девчонка – с повадками и движениями «Весельчака У», такая же крупная и неловкая – в душе очень чувствительная и ранимая. И цыгане, видимо, каким-то образом понажимали на нужные струны ее души, дали то, в чем она нуждалась: моральную поддержку…

Но как же она умудрилась вляпаться в свою историю?! Долгова утверждала, что она никого не била. Но ее подельник сначала говорил обратное, валя все на нее. Потом опомнился, передумал, стал говорить, что да, Маруся не виновата. А что произошло на самом деле, кто ж его знает?..

Ее уголовное дело немного походило на историю Зои Норкиной, бывшей старшей 106-й камеры. Норкиной тоже было за 30. И ее тоже обвиняли в том, что во время какой-то потасовки она ударила человека, и тот умер. 111-я статья УК РФ, 4-я часть. Когда Норкина только пришла в нашу камеру, она производила достаточно пугающее впечатление. Огромная, накачанная. Бывшая спортсменка, когда-то занимавшаяся тяжелой атлетикой. Большой нос, маленькие бесцветные глазки. Плюс все ее лицо испещрено оспинками. Когда она шла на тебя пружинистой походкой, играя мускулистыми бицепсами, да еще с такой статьей в анамнезе – любой мог бы потерять дар речи!

И поначалу Норкина вела себя достаточно ершисто. Она, видимо, еще находилась под шлейфом того жуткого конфликта в предыдущей камере. И попав к нам, была готова броситься на любого, кто на нее косо посмотрит! Помню, пришла в гости к пенсионерке Луизе, которую только-только поселили на моих нарах. И увидела мои вещевые завалы – на тот момент Маришка их еще не разгребла. Увидела и начала громко возмущаться: «О! Что это такое! Какой же у вас тут бардак! Я бы такого не потерпела!» «Вот командирша! – думаю. – Едва пришла в нашу камеру, а уже лезет не в свои дела…» В общем, поначалу Норкина мне совсем-совсем не понравилась.

Прошло немного времени, и Норкина вдруг удивительным образом преобразилась. Спрятала свои иголки. Оказалась очень милой и доброжелательной девушкой. Открытым и светлым человечком, очень приятным в общении. Все девчонки полюбили Норкину. И оценили. Очень скоро ее назначили «старшей по кухне» – должность достаточно хлопотную и беспокойную. «Старшая по кухне» должна неизменно вставать в шесть утра, следить за чистотой столов и посуды, контролировать выдачу всех завтраков-обедов-ужинов, расставлять наполненные тарелки. Делить и раздавать мясо, сосиски и прочее, что нужно было делить на всех поровну. Следить за выдачей хлеба, нарезать его, смотреть за ножом. Руководить местами на полках, обеспечивать чистоту в холодильниках. То есть фактически с утра до ночи торчать на кухне. Мало кому улыбалось такое времяпровождение!

Но Норкина занималась кухней с неизменным усердием и спокойствием. Она показала себя настоящей трудягой и никогда не отлынивала от своих обязанностей. Более того, придумала даже делать из лишнего общаковского хлеба сухарики. С маслом, солью и перцем. И все, кто хотел, мог ими угощаться. Тогда как раньше лишний хлеб всегда выбрасывался.

В течение нескольких месяцев, пока Норкина жила в нашей камере, пока шли следствие и суды, она изменилась и внешне. Сильно похудела. Сдулись и исчезли все ее бицепсы, трицепсы, квадры. Бычья шея вдруг вытянулась. С объемами ушла маскулинность, и Норкина вдруг предстала хрупкой, очень симпатичной барышней.

«Да она же – вылитая Хлоя Севиньи!» – подумала я, когда рисовала ее портрет. Так и сказала ей:

– Зоя, ты в курсе, что ты очень похожа на одну из моих самых любимых американских актрис? Она еще является лицом марки «Miu Miu».

Норкина, не привыкшая, видимо, к таким лестным сравнениям, аж зарделась от смущения. И стала еще симпатичнее. К тому времени я уже совсем не замечала оспин на ее лице. И думаю, никто уже не замечал! Вот что значит, хороший человек со светлой душой. Он красив прежде всего изнутри!

И я совершенно не верила, что Норкина была виновна в том, в чем ее обвиняли. Она рассказала, что они отдыхали в парке с друзьями, а неподалеку нашли избитого человека, который умер по дороге в больницу. И во всем обвинили их компанию. Хотя они в глаза не видели этого «потерпевшего».

– А как же отпечатки, ДНК и прочие улики? – спрашиваю.

– Говорят, что нашли следы нашей обуви. Но мы могли пройтись по тому месту и раньше… Мы ж там гуляли. Но, если представить, что это мы сделали – стали бы мы там вообще сидеть и дожидаться, когда нас арестуют? По идее мы должны были драпать оттуда подальше. Логично?

– Логично…

Но у суда имелась своя логика. Причем на редкость лобовая. Обвинение представило справку о том, что Норкина была когда-то спортсменкой-тяжелоатлеткой. И поэтому вполне могла нанести потерпевшему такой удар, что тот скончался. Вот так все просто! И дали Норкиной за это целых девять лет.

Зато она обрела в нашей камере настоящую дружбу.

Была у нас «старшая по чистоте» – Галя. Ровесница Норкиной, арестованная за мелкий грабеж. А по сути, за то, что была в компании с парнем, ограбившим человека. Не москвичка, украинка-гастробайтерша. Она заехала в 107-ю примерно за пару недель до меня. И поначалу сидела тихой худенькой мышкой в кругу болтушек на «тормозах».

Когда Яна Авдеева уехала на зону, и вакансия «старшей по чистоте» освободилась, Ракият вдруг почему-то взбрело в голову назначить на эту должность скромную незаметную Галю.

Поначалу Галя продолжала оставаться незаметной. Тихонько блюла чистоту камеры, никого не трогала. Не дергала. Но постепенно, день за днем, она стала меняться. Во-первых, внешне. Новая должность словно бы начала раздувать Галю изнутри. Она стала вдруг резко полнеть, тоненькие как у подростка ручки-ножки и прочие объемы начали набухать как на дрожжах. За несколько месяцев Галя увеличилась в размере раза в три, не меньше!

Все говорили, что это от хлеба. И действительно, все те, кто ели сизошный хлеб, начинали очень быстро и как-то болезненно раздуваться. Что туда добавляли повара – никто не знал, но очевидно – что-то не очень здоровое! Когда этим хлебом кормили тюремных голубей, те тоже начинали раздуваться. И их просто разрывало! Причем в прямом смысле. Они натурально «взрывались»! Во дворе под окнами частенько можно было увидеть раскуроченные тушки птиц. Поэтому заключенным строго настрого запрещалось кормить голубей тюремным хлебом. Но кто же слушал эти запреты? Все продолжали кормить и голубей, и многочисленных сизошных кошек. Ведь тюрьма продолжала кормить людей этим странным хлебом. Я лично его не пробовала. Но говорили, что в свежевыпеченном виде он безумно вкусный! И что на него буквально можно «подсесть». И еще болтали, что в сизошную еду добавляют бром – для снижения либидо. Так ли это было на самом деле, не знаю. Но возможно, что этот бром как раз и добавляли в хлеб…

Но Галя не только на одном хлебе так раздобрела. Она взялась стирать вещи – Вячеславне, еще паре человек. За сигареты и за разные вкусности. Вкусная еда и сладости для многих были единственным верным утешением в тюрьме. И Галя не стала исключением. Так и ходила, с постоянной конфеткой или печенькой во рту.

Но Галю новые объемы вовсе не портили. Она стала «носить» их с каким-то приятным глазу достоинством. Стала двигаться по-новому – более плавно и женственно. Да и вообще она оказалась очень приятной в обращении. А «старшей по чистоте» так и вовсе стала замечательной! Строгой, но справедливой. Во время «генералок», да и ежедневных уборок у нее никто не смел филонить! Если что-то было не так, могла и звонко гаркнуть, и головомойку устроить. Камера при ней так и сияла! Как потом говорили – лучшей «старшей по чистоте» в истории камеры не было.

И про Норкину говорили так же, что это, мол, лучшая «старшая по кухне». И когда Галя и Зоя подружились, они стали не только «семейничать», но и помогать друг другу в обязанностях, на их спорую работу любо дорого было смотреть. Они почти все стали делать вместе. И про них уже говорили так: «Галя с Зоей». Или «Зоя с Галей…»

Да, эти «старшие» стали настоящей легендой! И когда на этап сначала отбыла Норкина – отсиживать свои девять лет. А затем уехала Галя, получив свою «двушечку», то и Ракият, и Вячеславна, да и многие потом долго еще вздыхали: «Эх, где же наши Галя с Зоей?..» Вздыхали так при очередных косяках очередных назначенных «старших по чистоте» и «кухне». Бестолковых и криворуких…

Разные 105-е

История с Норкиной показала мне, как все-таки внешний облик человека может наврать о его сущности. И как может не соответствовать виду история человека, его преступление, совершенное или же нет…

Часто бывало, что встречаешь кого-то, обвиненного по 105-й статье, за «убийство». Какую-нибудь грозную на вид тетю. И вроде бы надо испугаться до потери сознания, мало ли что эта «убийца» с тобой сделает? Но начинаешь с ней общаться, узнаешь «историю преступления». И понимаешь, что перед тобой обыкновенная женщина, просто вляпавшаяся в несчастный случай. Тем более, если эта женщина не рецидивистка, а попала в систему в первый раз. И то, что она видела труп, трогала труп – мало отличает ее от любого другого в этой тюрьме.

Да и у меня самой – обвинение было по 105-й статье! «Если человек не знает мою историю, не знает меня, что он может подумать, глядя на эти цифры?» – рассуждала я. И действительно, когда кто-то случайный натыкался на запись «105 УК РФ» рядом с моей фамилией, частенько и взгляд его, и поведение хоть немного, но менялись. Так что я взяла себе за правило – не судить о ком-либо ни по внешности, ни тем более по статье. Мало ли что написано в его «деле»? Главное, какой человек на деле!

Вот взять Гузель. Ее поселили рядом со мной вскоре после того, как меня перекинули на второй «этаж». Я достаточно быстро привыкла к этому месту. Светло, перед тобой неплохой вид из окна. С какими-никакими деревьями и цветочными клумбами. С одной стороны – Вячеславна, которая все время тихонько молится, с другой стороны – другая молящаяся – Поля Митрова. Тихая и незаметная. И почти всегда спящая. В общем, сплошные тишина и спокойствие. Рисуй, пиши, читай – не хочу…

И вот Митрову спускают вниз, и на ее место водворяют Гузель, появившуюся в камере совсем недавно. Гузель перевели к нам из областного СИЗО, на время судов. И первые впечатления от нее были страшноватые. Огромных размеров, убийца, да еще и… чокнутая!

А все почему? Гузель и правда была очень высокой и очень полной. Полутатарка, с маленькими узкими глазками, да к тому же слегка косящими в разные стороны. И едва поселившись в нашей камере, она как-то слишком уж навязчиво принялась рассказывать всем подряд о своем «преступлении». Да еще во всех подробностях! Так что все сразу же услышали историю о том, как она в пьяной компании встречала Новый год. Как заснула, а проснувшись, увидела два трупа. И почему-то они всей этой компанией – вместо того чтобы вызвать полицию, решили избавиться от этих трупов. Здоровенная Гузель помогала тащить тела, а затем они их повезли куда-то на свалку. «На саночках…»

Голос Гузель на удивление не соответствовал ее внешности. Он был тихим и очень мягким. Даже нежным. И то, как она неоднократно проговаривала-проворковывала слово «саночки» – навсегда отпечаталось в моей памяти. И теперь «саночки» у меня плотно ассоциируются с Гузель и телами покойников…

– Людочка, эта Гузель – да она какой-то монстр! – испуганно шепчет мне Вячеславна. Ей тоже волей-неволей, но пришлось услышать сию кровавую сагу. – Ты посмотри, рассказывает с таким спокойствием… Да и зачем она всем это рассказывает? Все же сидят и помалкивают о своем. Она что, не в себе? Вот кинется ночью на кого-то – и что тут сделаешь? Она ж размером с грузовик!

Надо сказать, когда Гузель со своими кровавыми историями только-только у нас появилась, я сама ложилась спать с невольной опаской. Но потом мне просто надоело бояться. Если в тюрьме позволить себе бояться, то в состоянии страха придется жить беспрерывно… И это прямой путь к сумасшествию.

К тому же, едва я узнала Гузель поближе, то поняла, что она абсолютно безобидна. Бесхитростная, даже наивная. Очень спокойная и даже отрешенная. Да, она была огромных размеров. Но двигалась плавно, женственно, и огромность эта совсем ее не портила.

Поселившись рядом со мной, Гузель рассказала о своей жизни до трагических событий. Оказывается, незадолго до этого она родила дочку, и теперь эта кроха находится неизвестно где, в каком-то приюте, ведь Гузель не состояла в браке с отцом ребенка. Она работала в какой-то благотворительной конторе, помогающей бездомным. Они с единомышленниками держали большой загородный дом, предоставляющий жилье различным отщепенцам и «потеряшкам». Откуда на этой миссионерской стезе возникли убийства – у меня в голове не укладывалось!

Гузель любила часами лежать на животе, уставившись в окно. Обычно тюремный двор не подавал признаков жизни. Из шевелящегося – лишь птицы да кошки… Но и это ее безмерно развлекало и радовало.

– Люд, смотри, смотри! Что делают! – дергает меня за рукав Гузель.

– Что? Что происходит? – я отрываюсь от книжки и лезу за своими очками, так как вдали без них ничего не вижу.

– Да мальчишки, вон там, кошек ловят!

И действительно пацаны из камеры, расположенной на первом этаже соседнего крыла, бросают сквозь решетку большую зеленую ашановскую сумку, привязанную за веревку. Забрасывают ее вниз, где стая кошек поедает какую-то специально разбросанную приманку. Пацанам тоже безмерно скучно, и они пытаются придумать себе хоть какое-то развлечение. Пусть даже такое ребяческое! Кошек много, приманка, видимо, вкусная. И кошки, невзирая на летающую туда-сюда ловушку, продолжают трапезу. Еще немного, и у пацанов получится. Какая-нибудь кошка – да окажется в сумке!

– Эх! Ну давай-давай! Ха-ха-ха! Вот дураки! – заливается хохотом Гузель. Она полностью поглощена этим зрелищем. И в этот миг похожа на большого ребенка. Я только не пойму – за кого она болеет? То ли за кошек, то ли за пацанов. Но внезапно все портит дежур! Подбегает к окну, начинает разгонять кошек. Машет руками на пацанов. Те мигом затягивают сумку в камеру и скрываются из виду.

В другой раз Гузель снова тянет меня к окну:

– Люд, смотри! Ребенок! Вон там!

Я бросаю рисовать и снова достаю очки. И вижу, как в окне камеры на втором этаже маячит ребенок лет трех. Волосики длинные – это девочка. Голова и ручки просунуты сквозь решетку, малышка усиленно ими машет.

– А… Да это же камера с «мамочками». Там полно детей, Гузель, ты что не знала?

– Да я знала… Но…

– Эту девочку зовут Хюррем. Ее все тут знают. Она тут родилась. И выросла… А назвали ее в честь принцессы из сериала «Великолепный век», знаешь такой?

– Конечно, знаю! Обожаю этот сериал!..

А девочка тем временем, тоненьким голоском, коверкая по-детски слова, кричит на весь двор:

– Анзор! Анзор! Передай привет Геворгу! «По-братски»!

– Да, моя маленькая, передам! – вдруг слышим мы гортанный мужской голос, судя по громкости из камеры, расположенной совсем рядом с нами.

– Анзор, спасибо! От души!

– Ах, ты моя красавица! Не за что!

Обмен любезностями продолжается еще какое-то время. Судя по всему, слова, которые нужно кричать, малышке надиктовывает ее мама. Умно! Так «мамочке» может и не прилетит за межкамерную связь…

Но от слов «по-братски», «от души» и прочего тюремного жаргона из уст ребенка просто оторопь берет. Да и от самого этого зрелища: маленькая девочка – «принцесса Хюррем» – за тюремной решеткой. Звонко смеется, радуется жизни и всему вокруг. Какой-то запредельный сюрреализм! Да и сам факт, что ребенок в тюрьме… Когда он еще только родился и совсем грудной, ничего не понимающий, это ладно. Но видеть уже подросшего человечка в тюремных стенах было грустно. За что ей такой опыт? Совсем еще невинной душе? Это же так чудовищно!

Ведь эта девочка уже соображает и запоминает. С первых дней она видит небо в клеточку, а вокруг – людей в форме. Видит эти жуткие тюремные интерьеры и предметы быта, от которых и любой взрослый повесился бы. А ребенок вырастает в этом, впитывает всю эту атмосферу. С какими знаниями эта малышка придет в свободный мир? Будет хорошо знать, что такое «шмон», «отбой», «приговор», «этап», «апелляшка», «дорога». Да и не только «знать»! Я слышала рассказы, что эта знаменитая Хюррем даже ловила «дороги» собственными маленькими ручками! Пацаны частенько заказывали «мамочкам» приготовить что-то вкусное, что-то нетюремное: настоящий плов или жареную курицу – и переводили им за это деньги на счета. Ведь «мамочкам» разрешалось получать абсолютно любые продукты, и сырое мясо в том числе. У них имелась плитка – вот они и готовили на заказ. А готовые блюда отправлялись во все стороны как раз по «дорогам».

– Какая кроха! Девочка… Как и у меня… – тяжело вздыхает Гузель и отворачивается от окна. Голос ее дрожит. Я понимаю, что она снова вспомнила о своей дочке.

– У тебя, наверное, еще молоко идет? – спрашиваю.

– Идет…

– Попроси таблетки выписать. Вот Раджабой попросила, ей помогло.

– Да ну, не хочу! – Гузель отворачивается и зарывается лицом в подушку. Было видно, как нелегко ей думать о своей малышке. Как она от этого страдает.

…Московский областной суд дал Гузель девять лет. Она очень тихо и как-то смиренно приняла этот приговор. Даже говорила, что мол, хорошо, что не больше. Ведь Мособлсуд славился своими двузначными приговорами по 105-й статье. Но лично мне этот приговор казался чудовищно несправедливым. Гузель написала «апелляшку», получила по ней «бэзэ» и как-то беззвучно, без лишней суеты уехала на зону. Увидит ли она когда-нибудь свою дочку? Думаю, что никогда. Какой урок она вынесет после своего наказания? Да никакой, думаю. Чему вообще учит эта ее история? У меня нет ответа! Может, тот, кто читает эти строки, и сделает какие-то полезные выводы. Лично у меня не получается.

Да и вообще, как бы мы, сидельцы, ни пытались временами умничать и пытаться искать что-то рациональное, что-то позитивное в нашем заключении. Как бы ни старались утверждать, что «все было не зря», «все было правильно», «что ни делается – все к лучшему»… Такие истории, как у Гузель – разносили все эти мудрствования вдребезги! Розовые очки слетали, и ты со всей очевидностью понимал, что тюрьма – это самое бессмысленное, самое жестокое и самое бесполезное, что может приключиться с человеком!

Но, конечно, не стоит думать, что абсолютно все барышни, попавшие в тюрьму по 105-й, не совершали того, в чем их обвиняли. Да, таких, пожалуй, было более чем достаточно. Но иногда попадались и настоящие убийцы! Действовавшие с прямым умыслом и злонамерением. И такую «убийцу» я тоже здесь встретила.

Однажды к нам в камеру заводят женщину. С кучей ашановских баулов. Значит, сидит давно, понимаю я.

– Вот принесла нелегкая! – восклицает Вячеславна. – Это же Запаршина! Она с Нино, моей подельницей сидела! В 106-й! Жуткая особа!

Когда на нашу половину камеры зашла Ракият и стала озабоченно оглядываться, Вячеславна и Маришка чуть ли не хором зашипели на нее:

– Нет! Нет! Даже не думай! К нам ты ее не поселишь!

– Ну ладно, ладно вам!.. Заберу к себе, – тут же сдалась Ракият.

Ведь Запаршиной, как «старосидке», нужно было сразу же выделить нижнее место. К тому же поближе к какому-нибудь углу. Пришлось Ракият поселить ее рядом с собой.

В тот же вечер Вячеславна узнала у Нино, что Запаршина в той камере с кем-то крупно повздорила, и дело дошло даже до драки с заточкой. Такой вот «подарочек» очутился в нашей камере.

Еще Вячеславна рассказала, что Запаршина – бывшая наркоманка, у нее ВИЧ. Мало нам своих «вичевых»!? А судят Запаршину за участие в групповом убийстве! Она со своими подельниками из-за дозы убила нескольких человек. Цыган-наркобарыг!

Выглядела Запаршина очень колоритно. На голове множество мелких длинных косичек ярко-синего цвета. Лицо некрасивое, но очень выразительное. На руках и шее – тюремные синюшные татухи – бессмысленные и беспощадные в своем кустарном дизайне. Стильный спортивный костюмчик. Недешевый. Фигура спортивная, накачанная. Двигается по-кошачьи упруго и расслабленно, даже развязно. От нее исходит ощущение хищницы в чистом виде.

Но у нас Запаршина вела себя тихо, не бузила. Едва сюда попав, она стала пытаться вернуться обратно в 106-ю. Там у нее, похоже, остались и друзья, и «семья». Ракият сказала, что Артем пообещал и ей, и Запаршиной, что спустя какое-то время ее вернут в старую камеру. Если она будет хорошо себя вести. Вот она и старалась!

Как-то раз Запаршина подошла ко мне с вопросом:

– Говорят, ты ходишь в спортзал?

– Ну да.

– С какими этажами?

– Не знаю. Всегда по-разному…

– Передашь «эмку»? На третий?

– Ладно…

Этой отказывать неразумно, решила я. Передам, от меня не убудет. Если, конечно, кто-то будет с третьего этажа…

Когда пришла Ираида Андреевна и крикнула: «В спортзал!», Запаршина незаметно сунула мне комочек бумаги, запаянный в целлофан.

– Вот, передашь в 318-ю…

Я молча кивнула и спрятала маляву поглубже в носок.

В спортзале на этот раз было многолюдно. Я обошла женщин с вопросом: «Есть кто с третьего? Из 318-й?» Запаршиной повезло. Такие нашлись. Насколько я поняла – это были второходы. Да, оказывается и рецидивистки ходили на спорт. И прилично выглядели! Не все из них были сторчавшиеся калеки.

Вернувшись в камеру, я, поймав вопросительный взгляд Запаршиной, показала вверх большой палец – мол, все ок! Она кивнула.

Прошло недели три, Запаршина вела себя прилично, но назад ее все не переводили. «Что, обманул тебя Артемка?» – поддразнивала Вячеславна Ракият. Та только отмахивалась. Все мы понимали, что слова людей в форме стоят меньше, чем «ничего».

Что ж, значит Запаршина остается в нашей камере, ничего не попишешь! В принципе, она никому особо не мешала, никаких эксцессов не создавала. Она быстро сошлась с нашей «молодежью». Стаей шумных бестолковых девчонок во главе с главной бузотеркой – Райкой Анопочкиной. Любящих потанцевать под радио, громко поржать, поиграть в картишки.

Анопочкина была героиновой наркоманкой, она заехала к нам с еще незажившими следами от уколов. «Вичевая». Но взяли ее за грабеж – неумело стырила в магазине какую-то мелочь. Плюс в анамнезе у нее уже имелся условный срок за похожее правонарушение. В камере она какое-то время приходила в себя, отлеживалась, «переламывалась». А затем запрыгала очень бодрым и резвым козликом. Вернее, коровкой. Без наркоты она стала резко набирать вес, что ей очень не нравилось.

Меня поражало то, что эта девица, с разрушенным наркотиками телом, с иммунодефицитом, почти круглый год ходила с босыми ногами в одних сланцах. И в камере, и на улице, при этом ни разу не чихнув. «Все кутаются, но вечно с мокрыми носами, а ей хоть бы хны! Как такое может быть?!» – недоумевала я.

Едва заслышав танцевальную музыку по телеку ли, или же по радио, которое мы время от времени включали, Анопочкина вскакивала и начинала танцевать. Словно по условному рефлексу. Она просто не могла стоять спокойно при этих звуках! В общем с ее появлением музыка в нашей камере стала включаться намного чаще. Что неимоверно бесило Вячеславну и прочих молящихся. И подчас из-за того, включать радио или нет, и насколько громко включать телевизор, разгорались целые баталии.

Все в Анопочкиной выдавало самую отчаянную дворовую шпану. Она нещадно материлась, была очень вспыльчивой и несдержанной. Чуть что, начинала громко орать, ругаться и не раз пыталась пустить в ход кулаки. Просто ходячая граната в костюме «Balenciaga». Поначалу каждый день с ней был словно на пороховой бочке. Дело стало выправляться, когда ее, к нашему удивлению, взяла под свою опеку Маришка. Она поговорила с Анопочкиной и, видимо, умудрилась ее вразумить. И сделала своей «крышей». Анопочкина с того момента стала вести себя более цивилизованно. Но ее бьющая через край энергия и бесшабашность никуда не делись. Она не переставала искать все возможные развлечения, которые могла ей предоставить тюрьма. И быстренько саккумулировала вокруг себя таких же дворовых «потеряшек».

Самой ближайшей подружайкой Анопочкиной стала Варя. Двадцатипятилетняя девчонка, во многом повторяющая судьбу Анопочкиной. Тоже героиновая наркоманка, тоже «вичевая», посаженная за грабеж и с таким же условным сроком за плечами. Тоже практически с младенчества живущая во дворе и со всем двором. Единственное, у нее оказалось уже трое малолетних детей на счету. И Варя, в отличии от Анопочкиной, была очень спокойной и дружелюбной.

Второй подружайкой Анопочкиной стала 18-летняя Марьям. Особа иного толка. Реальная преступница. Почему «реальная»? Потому что Марьям и правда являлась таковой. Она совершенно не скрывала, за что ее посадили, и даже гордилась этим. Правда, досадуя, что так глупо попала под судебный каток! Из-за предательства своей подельницы.

Марьям и еще одна малолетка занимались профессиональным вымогательством «в особо крупном размере». Ее маленькая подельница, выглядевшая как ангелочек – я ее видела как-то в автозаке – соблазняла какого-нибудь высокопоставленного педофила. А дальше начинался шантаж: «Или отдавай столько-то миллионов, или мы идем в полицию и в прессу!» Марьям крупная, очень высокая и выглядящая гораздо старше своего возраста, сама лично никого не соблазняла. Она хоть и была невероятной красавицей, но из-за своих габаритов не могла быть «приманкой». Но она всем руководила: находила жертв, выбивала бабло… И вот одна из жертв, какой-то крупный чиновник с хорошей крышей, платить не захотел. А решил наказать наглых вымогательниц… Их арестовывают, подельница Марьям пугается, дает признательные показания. «Наговаривает себе на срок», и ей дают три года. Самой Марьям дают целых восемь лет! Но она даже не дрогнула. Она заехала в СИЗО уже после приговора и держалась очень самоуверенно. Мол, плевать на этот срок! И сам черт ей не брат! Вот такие они – восемнадцать лет!

Анопочкина, Варя, Марьям и еще пара девчонок сбились в стаю. И сутками тусовались общей кучкой у кого-нибудь на нарах. Грызли семечки, болтали, ржали, ходили вместе курить. Рисовали самодельные карты, ведь настоящие карты в тюрьме запрещены. Играли. Дежура время от времени их ловили, отбирали запрет. Они же рисовали новые. Иными словами, всегда искали себе приключений на одно место. Чтобы хоть чем-то да разбавить тюремную повседневность. И такая возможность возникала как правило с приходом какой-либо новенькой…