Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 61 страниц)

Аул

Когда я переехала к Вячеславне, на соседнем нижнем месте – жила женщина по имени Фаридка. То ли с Казахстана, то ли с Узбекистана. И у нее «в гостях» постоянно тусили ее юные землячки – почти девочки – Ярка и Наргиз. Фаридка была этим девчонкам как мать, да и по возрасту она вполне годилась им в матери. Ей около сорока, Ярке – двадцать, Наргиз – едва исполнилось девятнадцать. Они все вместе готовили, кушали, что-то шили, мастерили.

Надо сказать, что в тюрьме люди из «диаспор» практически всегда стремились образовать мини-семью. Землячество и общий язык имели огромное значение. И когда в камере собиралось несколько человек одной национальности, они почти всегда образовывали «аул», как тут говорилось. Эти женщины общались между собой, дружили, часто вели одно хозяйство. Тогда как нас, «русскоговорящих» фактор одного языка ну никак не сближал! А еще они отличались от общей массы тем, что, как правило, носили национальную одежду: пестрые восточные платья, платки, халаты, шаровары, хиджабы…

Целыми днями эта троица сидела на постели Фаридки, обложившись подушками и щебеча что-то на своем языке. И поскольку они на свой азиатский лад были фамильярно-общительными, то очень часто обращались и ко мне на ломанном русском языке, с самыми разными вопросами. Есть ли у меня дети и родители, большая ли у меня семья? А что я рисую? Что читаю? Иногда вопросы были достаточно бесцеремонными, к примеру: «А дай посмотреть твой… пресс?» Часто просили нарисовать различные мусульманские храмы, узоры, разные жанровые картинки. Или просили объяснить свои бумаги по делу, которые были написаны по-русски, и они там практически ничего не понимали. Я им ни в чем не отказывала. Показывала свой пресс, рисовала, читала бумаги. Даже написала пару ходатайств. Я как-то очень прониклась историями этих восточных женщин и ничуть не сопротивлялась их активному вторжению в мое личное пространство…

Фаридка выглядела как типичная мусульманка средних лет: длинная черная коса с изрядной долей седины, грустные черные глаза, большие натруженные руки…

Она была гастробайтершей в Москве, работала в торговых рядах и одна содержала троих маленьких детей, оставшихся на родине. Регулярно посылала им деньги и гостинцы. Как-то раз она собрала очередную посылку с вещами и продуктами – всего примерно тысяч на сорок. И договорилась с одним своим земляком, что тот, когда приедет в ее село, передаст эту посылку ее родным. И еще передаст немного денег наличными. Но этот земляк ничего не передал. Ни посылки, ни денег. Фаридка не раз пыталась с ним поговорить, мол, что происходит? Сначала этот прощелыга говорил, что скоро-скоро все передаст, пусть она не беспокоится. Потом стал говорить, что он ничего у Фаридки не брал, и пусть она отстанет! Фаридка снова приходит с ним поговорить, прихватив с собой родную сестру, которая тоже работает в Москве. Сестры пытаются убедить земляка вернуть посылку и деньги обратно. А тот записывает разговор на диктофон, идет с этим вещдоком в полицию. И на сестер заводят дело о вымогательстве, да еще «группой лиц». По 163-й статье УК РФ. Их арестовывают и закрывают в СИЗО, и вот они сидят тут уже больше года. Из-за того, что просто требовали вернуть свое имущество…

Поначалу меня эта история очень поразила. Как так? Человек просто пытается вернуть свое, а его же за это – и арестовывают! Но потом я услышала еще кучу аналогичных историй. Как ты просто пытаешься вернуть одолженные средства или получить невыплаченную зарплату. Этот разговор твоим оппонентом записывается, и все! Ты заезжаешь в тюрьму. А надо было самому идти в полицию и заявлять о долге! Эдакая игра на опережение: кто раньше побежит к «правоохранителям», тот и будет потерпевшим. Тот и будет прав…

Мы с девчонками, обсуждая подобные фабулы, на полном серьезе пришли к выводу, что, блин, ведя с кем-то такие переговоры, всегда нужно исходить из того, что тебя могут записывать! И использовать записанное против тебя! И необходимо быть крайне осмотрительным в своих высказываниях. Следить за каждым произнесенным словом, в буквальном смысле! А не «наговариваешь ли ты сейчас на статью»? И однозначный вывод: просить вернуть долг – небезопасно! Иногда проще махнуть на потерянную сумму рукой и навсегда забыть. В итоге дешевле обойдется…

На момент нашего знакомства у Фаридки как раз начинались суды. Она подробно пересказывала происходящее, и я не уставала поражаться казуистичности нашей правоохранительной системы. Родные нашли для сестер хороших адвокатов «по соглашению», из «диаспоры». И эти адвокаты смогли инициировать уголовное дело уже в отношении того воришки-земляка. В этом встречном деле уже сами сестры выступали как потерпевшие, а тот негодяй стал обвиняемым в краже посылки и денег. То есть правовая система признала, что тот человек совершил преступное деяние. Но это никак не отразилось на судьбе сестер – они по-прежнему сидели в тюряге! Единственное, что приносило им небольшое облегчение – соседство их камер. Они находились через стенку друг от друга и могли время от времени переговариваться через форточку…

Однако игнорировать факт встречного дела было нельзя, к тому же тот «земляк» сбежал из России, его объявили в международный розыск. В итоге суд «перебил» сестрам статью о вымогательстве на «самоуправство», и им дали по полтора года. Полтора года – это максимум по «самоуправству», а по 163-й статье – наказание шло до семи лет. То есть Фаридка и ее сестра чудом избежали ломового срока. Все говорили, что если бы не их усердные адвокаты, то суд ничего не стал бы менять, и они бы точно поехали на зону! Так как говорить по-русски они толком не могут, а суды обычно не церемонятся с такими обвиняемыми…

После приговора Фаридка, конечно же, выдохнула. Получить полтора года, сидя в камере для тяжелостатейников, это, считай, небывалое везение!

Но тут нарисовалась новая проблема. До конца срока Фаридки и ее сестры оставалось еще три месяца. И их вполне могли успеть отправить на зону. Заключенный в таком случае пишет апелляционную жалобу, чтобы оттянуть время. До ее рассмотрения как раз может пройти несколько месяцев, и все это время человека продолжают держать в СИЗО. Конечно, существовала крошечная вероятность, что в результате апелляционного слушания срок вдруг может увеличиться. Но я ни разу не слышала, чтобы такое происходило. Львиная доля апелляционных слушаний заканчивалась решением: «оставить без изменений». То есть «бэзэ».

Но все равно, зная и эту статистику, и буквы законы, где прописано, что апелляция не должна ухудшить положение заключенного, каждый, кто подавал такую жалобу, всегда волновался за ее исход: «А мало ли что?..»

К примеру, был в камере случай: одной восемнадцатилетней девочке дали всего год. А она сидела на «шестерке» уже одиннадцать месяцев. И несколько дней после приговора она все металась между двумя решениями, писать «апелляшку» или нет? С одной стороны: если не напишет, то максимум через десять дней ее точно повезут на этап. А этап – дорога до зоны – длится несколько месяцев, от одного российского СИЗО до другого, с карантинами и передержками. Со сменой кучи поездов с этими жуткими «столыпинскими» вагонами. И этот месяц ей точно придется провести в этом убийственном путешествии. Но в итоге страх, что на апелляции ей вдруг смогут увеличить срок, перевесил. И девочка эта не стала писать «апелляшку». Хотя пробовала убедить сотрудников «шестерки» задержать ее отправку в колонию. Билась в истерике, рыдала, пыталась сымитировать суицид, просилась на прием к психологу, к начальнику СИЗО. Безумные конечно же идеи, сотрудники вообще не решают такие вещи. И очень скоро ее увезли на этап.

Оставшиеся на «шестерке» месяцы Фаридка провела в очень нервном состоянии. Она завела себе календарь и начала вычеркивать каждый прошедший день. Громко объявляя, сколько дней ей еще осталось до свободы. И чем ближе был этот день «икс», тем чаще и громче она стонала: «Как же я хочу на волю. Как же я устала… Как же я соскучилась по детям… Ох, как же еще долго мне тут сидеть!» Женщины, слушая эти причитания, начинали серьезно заводиться: «Да ты совсем берега попутала! Пара месяцев и ты гарантированно будешь на свободе! А мы понятия не имеем, когда выйдем! А вот этой, этой или этой дали девять, одиннадцать, семнадцать лет!.. Да ты охерела со своим нытьем!»

Но Фаридка не унималась. Становилась все более нервной и вспыльчивой. Начало прорываться наружу все, что сдерживалось долгое время. И я даже не успела понять почему и как, но в какой-то момент Фаридка разругивается вдрызг со своей подопечной Яркой. Они яростно орут друг на друга на своем языке, затем вцепляются друг в друга, начинают мутузиться и царапаться. До кровавых ран! Девчонки их разнимают, разводят по разным углам камеры. Фаридку не наказывают в силу ее положения. А Ярка – молодая, бестолковая – попадает в настоящую опалу. Ее селят на место возле двери, на «тормоза», она долго ходит с глубокими царапинами на лице и руках, и с ней никто почти не разговаривает. А затем ее вообще выдворяют из камеры…

Из-за чего поругались эти две особы никто так и не узнал. Но случай этот как раз-таки был характерным примером того, насколько эфемерной может быть тюремная «дружба взасос». Насколько зыбкой и псевдонастоящей.

Наконец для Фаридки и ее сестры наступил долгожданный день освобождения. За неделю до этого прошло их апелляционное слушание, решение осталось без изменения, и теперь они гарантированно отправлялись на свободу. «С чистой совестью». Оказавшись на воле, Фаридка несколько раз звонила Вячеславне и сообщала свои новости. Мы удивлялись, почему Фаридка все не возвращается на свою родину, ведь она так об этом мечтала! Уехать из «проклятой Москвы», жить наконец со своими детьми, которых она толком не видела уже много лет, и все они так из-за этого страдали. На протяжении всего срока – это была ее идея фикс. Она бредила своими детьми и встречей с ними и день и ночь. Но увы и ах! Фаридка так никуда и не поехала, а просто-напросто вернулась в дотюремную колею. На свой московский рынок… Видимо, и такое бывает, как только человек попадает на свободу, все возвращается на круги своя, и все его благие намерения – рассыпаются в прах…

А вот другая подопечная Фаридки – Наргиз – была очень спокойной и незаметной. Она почти не говорила, а если и говорила, то тихим голоском, почти шептала. Маленького роста – метр сорок, не больше, с кукольным детским личиком, и на вид ей можно было бы дать лет 12 максимум. Ее крошечность однажды даже стала причиной курьезного случая. Как-то во время проверки все женщины как обычно вышли из камеры, старшая прошлась по проходам, проверила все ли вышли и… не заметила спящую Наргиз, укрывшуюся одеялом с головой. Настолько та была маленькой и плоской. Настоящая птичка-невеличка!

Хорошо, что это была вечерняя проверка, при которой дежура не всегда пересчитывают заключенных. А иначе поднялась бы тревога. И Наргиз впаяли бы нарушение. А так все обошлось: женщины вернулись в камеру, обнаружили спящую и только посмеялись. Как можно сердиться на такую кроху?..

И тем удивительнее звучали преступления, которые ей вменялись. А шла она с кучей своих подельников по похищению человека, вымогательству и разбою. 126-я, 163-я, 162-я статьи УК РФ соответственно. Да еще и совершенные «группой лиц по предварительному сговору», то есть при крайне «отягчающих обстоятельствах». И Наргиз вменялась организация этих преступлений. Девчонки не переставали над ней беззлобно прикалываться: «О, да с тобой надо поосторожнее! Да ты же известная похитительница людей! А ты еще не организовала тут банду случайно?» Да и дежур Артур всякий раз над ней подшучивал: «Да ты за что сидишь? Котят, что ли, похитила?» Наргиз в ответ лишь смущенно улыбалась. Применительно к ней эти обвинения и правда звучали забавно – настолько не совпадал ее внешний вид с такими жуткими статьями.

Но что же она на самом деле натворила? А по сути ничего. Ее подельники – какие-то дворники-гастробайтеры, которых можно встретить в каждом московском дворе, решили получить долг с другого такого же гастробайтера. Наргиз же попросили позвонить тому по телефону и попросить выйти во двор. Чувака схватили, заперли где-то в подсобке. Все. End of story. И нелепые междворнические разборки вылились в действительно серьезное преступление, за которое им всем светит наказание от пяти до двенадцати лет.

Девчонки очень даже сочувствовали Наргиз. В первую очередь из-за ее детской внешности – она невольно напоминала об оставленных дома детях, о материнских чувствах и так далее. Ей подкидывали одежду, продукты. Если что, заступались. Поскольку она была тихой и незаметной, «старшие» при очередных переселениях частенько забирали ее в углы. Делали своей «крышей» – что означало дополнительные привилегии в пользовании телефонами.

Но. Как всегда было «но»… Наргиз на поверку оказалась не такой уж и простой! Не таким уж «одуванчиком». Вот Маришка селит ее в своем углу. Делает своей «крышей». А Наргиз вдруг проявляет свой норов. Заявляет, что ей там не нравится. Там шумно! Там постоянные разговоры, не прекращающиеся целыми ночами!..

Ну конечно там шумно, ведь «телефонная станция» начинала свою работу после отбоя, и это могло длиться до самого утра. А Наргиз это «мешало». Когда Маришка услышала это заявление, она прям изумились. В первую очередь тому, что «валаамова ослица» вдруг заговорила. Заговорила Наргиз, которая всегда молчит! Ну и ни один вменяемый человек никогда по своей воле не отказывался жить в углу – то есть пользоваться телефоном по первому требованию. Ради такого каждый был готов потерпеть некоторые неудобства…

А еще все заметили, что Наргиз «глотает» одну библиотечную книгу за другой. Причем читает в основном русскую классику – толстые серьезные книги. Вот это было странно. Мы же думали, что она едва говорит по-русски!

Я заподозрила, что эта малышка не так проста, как кажется, еще тогда, когда она вдруг стала ходить со мной на прогулку. Единственная из всех обитателей камеры неизменно отзывалась на мой призыв погулять. Выходила, как и я, в любую погоду. А потом, насмотревшись на меня, стала делать всяческие упражнения во дворе. Вообще заниматься во дворике, глядя на меня, начинали очень многие женщины. Но почти все спустя какое-то время бросали. Слишком скучно. Слишком безрезультатно. А ведь чтобы чувствовать результат, необходимо пахать как дьявол. А кому охота мучить себя, ведь «мы и так в тюрьме»! А вот Наргиз, на удивление, не сдавалась. Упрямо гуляла и занималась. И читала. Молодец, что тут скажешь…

Но не считая этих моментов, Наргиз продолжала вести себя в камере очень тихо и незаметно. И как-то совершенно незаметно покинула ее. Судья дал Наргиз всего два года. С нее сняли обвинения в организации преступления. Я уверена, что все это – благодаря ее кукольной внешности. Если представить на ее месте женщину другой комплекции и возраста, то скорее всего, приговор был бы гораздо суровее. Наверное, Наргиз повезло. Она как раз досиживала в СИЗО эти два года. И ей не пришлось ехать на этап. И однажды она ушла домой, чего почти никто из ее сокамерников и не заметил.

«Беременная»

…Когда Фаридка освобождалась, Вячеславна ворчала: «На кого же ты меня бросаешь?..» Она, конечно же, шутила, но все же не совсем. Фаридка к тому моменту полностью взяла на себя обслуживание всего быта Вячеславны. Стирала, мыла посуду, следила за ее продуктами, делала уборку, вязала, штопала… Она была очень аккуратной и чистоплотной – лучшей «домработницы» не пожелаешь. За это Вячеславна ее кормила, давала предметы гигиены, кремы и прочее. Вячеславне с предельной регулярностью приносили обильные передачи из дома, так что у нее всегда имелись хорошие продукты: фермерские молоко и творог, сырокопченые колбасы, свежие овощи и зелень – все что пожелаешь! Так что содержать еще один рот Вячеславне было совершенно не трудно. А Фаридку, всю свою жизнь работавшую руками, ничуть не затрудняли «домашние обязанности». В итоге образовался такой вот бартерный симбиоз.

Помимо Вячеславны Фаридка обслуживала и Маришку. Занималась стиркой, что-то ей шила. Взамен получала возможность звонить и защиту в конфликтных ситуациях. Все по-честному.

Но Фаридка уходит, и на целый спектр услуг образуется зияющая вакансия. И надо еще очень постараться, чтобы отыскать того, кто бы мог так усердно и тщательно заниматься этой пресловутой стиркой-уборкой. С трудом, но такой человек нашелся.

В камере была еще одна Фаридкина землячка, с которой она общалась. Девушка лет тридцати. По имени Хадиджа. Невысокого роста, с длинной черной косой, с длинными раскосыми глазами…

Хадиджа всегда держалась в стороне, возможно потому, что вообще не говорила по-русски, а может из-за своего характера. Она казалась весьма нелюдимой. Проходила она вроде бы по 105-й статье – что-то, связанное с убийством. Вроде бы это было неоконченное преступление, как у Скородумовой. Никто толком не знал. Она ни с кем, кроме Фаридки, не разговаривала, проводя на своем спальном месте целые дни: или шила, или молилась. Да к ней никто и не лез…

В первый раз я обратила на нее внимание, когда вдруг услышала, как Фаридка громко ей что-то выговаривает. Практически ругает. Фаридка обычно говорила очень тихо, а тут – разошлась. «В чем дело? – спрашиваю. – Почему ты так на нее кричишь?»

И Фаридка рассказала, что Хадиджа, оказывается, беременная. И решила избавиться от ребенка, уже записалась на аборт. А Фаридка пытается ее отговорить. Мол, и грех это, и очень опасно для здоровья, так как срок уже большой, месяцев пять или шесть… Я удивилась: по маленькой и субтильной фигурке Хадиджи и не скажешь, что она на таком сроке. И, конечно же, горячо поддержала: «Аборт – это неправильно! Это ужасно! Отговори ее!»

Но ничего не вышло. Хадиджа сделала, как задумала. Через пару дней ее забрали из камеры, потом она вернулась уже проабортированная. Насколько я поняла, ее отвозили на операцию в какую-то стороннюю больницу. Хадиджа пролежала несколько дней в лежку, стиснув зубы. Молча страдая от болей. А потом ничего, оклемалась. Стала ходить, заниматься привычными делами. Разговаривать, даже смеяться. И все очень быстро забыли о произошедшем.

Лишь потом я узнала, что Хадиджа забеременела от мужа своей сестры. И именно покушение на его убийство ей вменялось. Он дал на нее показания, из-за него она получила в итоге восемь лет колонии. И поэтому никакого ребенка от этого некогда любимого человека она не хотела! А как отнеслась ко всему этому ее сестра – это уже совсем за скобками… Такие вот горячие восточные страсти.

В общем, уходя на волю, Фаридка передала все свои хозобязанности Хадидже. Хадиджа к тому времени уже почти все понимала по-русски, но по-прежнему не говорила. Но этого и требовалось. От нее никто не ждал болтовни – нужно было просто работать. Хадиджа молча стирала и убиралась, и на какое-то время хозяйственный вопрос в нашем углу был закрыт.

А как-то в камеру завели еще одну восточную барышню – Гулю. Ее поселили рядом с Хадиджей. И очень скоро они стали не разлей вода. Часами сидели вместе и о чем-то тихонько щебетали на своем языке. На русском эта Гуля тоже почти не говорила. Но умудрилась начудить такого, что о ней вскорости заговорила вся камера!

Дело было так.

Гулю арестовали за то, что она пыталась украсть из супермаркета сколько-то коробок с конфетами. В принципе, так называемые «дети Ашана», то есть те, кто попадался на воровстве продуктов из магазина, сидели в камерах для легкостатейников. Или вообще не сидели в тюрьме. Потому что 158-я статья – «легкая», чепуховая. В некоторых же случаях задержание при таком преступлении сопровождалось какой-нибудь потасовкой с охранниками магазина. И тогда обычная «кража» превращалась в «грабеж», в «тяжелую» статью. И человек заезжал в нашу камеру.

Гуля была высокой, здоровой такой девахой. При том, что ей было лет двадцать пять, из-за своей крупности выглядела она гораздо старше. И ее традиционно, как новенькую, поставили дежурить. Убираться, подметать, чистить туалеты и так далее. А она оказалась страшной лентяйкой. К тому же хитрожопой. Мягче и не скажешь. Отчебучила такой номер, что хоть стой, хоть падай!

Вдруг мы узнаем от Хадиджи, что Гуля беременна. Мол, вот она только что вернулась с медки, и там этот факт подтвердили. Причем беременна двойней. И что типа Гуля пытается узнать, как ей записаться на аборт.

О! Мы как услышали об этом, начинаем Гулю отговаривать. Мол, как же так! Уничтожить целых две жизни! А ведь двойня – это такая редкость, это так здорово! Мы все спешим уверить Гулю, что будем ее поддерживать здесь, на «шестерке». И с такой статьей ее скоро выпустят. А на воле тоже найдутся люди, которые ей помогут, потому что дети – это прекрасно, и так далее и тому подобное. Для нас становится даже какой-то миссией – спасти неродившихся Гулиных детей. Сделать здесь, в тюрьме, что-то хорошее… К уговорам подключается даже старшая Ракият. И Гуля, так и быть, сдается. Сообщает, что оставит детей. Ура! Все девчонки в восторге! Как же, у человека будет двойня! Хоть что-то настоящее – мирозданческое – происходит в нашей камере!

Гулю тут же освобождают ото всех трудовых обязанностей. Переселяют с верхнего яруса нар на нижний. Следят, чтобы она не курила. Начинают ее подкармливать. Давать всяческие вкусняшки. Постель Гули просто заваливается тортиками, шоколадками, печеньками. Она начинает день за днем раздуваться. Начинает ходить тяжелой утячьей походкой беременных. Сидит и гладит себя по округлившемуся животику.

А девчонки начинают требовать от сизошной столовой диету для Гули. Ведь всем беременным положена диета: вареные яйца, масло, творог, молоко, сок, курица… Требуют, требуют, а диеты все нет! Хозка, разносящая диету, говорит, что ей ничего на Гулю не передавали, что, мол, обращайтесь в медсанчать, все распоряжения идут оттуда! Хорошо. Девчонки начинают донимать наш медперсонал: где диета для такой-то беременной заключенной?

И что же мы слышим в ответ? Такой заключенной нет в списках беременных!

Как нет? Вы проверьте! Вот же она – уже пару месяцев как беременна! А нам отвечают: не беременна! Отстаньте от нас!

В игру вступает Ракият. Нужно же заступиться за бедную беременную девушку, не говорящую по-русски. Нужно выбить ей и диету, и все что положено!..

Ракият добивается того, чтобы Гулю вывели на медку. На персональный прием. И она сама идет вместе с Гулей, чтобы проконтролировать все лично.

Когда они возвращаются в камеру, мы просто поражены тем, как рассерженна Ракият. Пожалуй, это был единственный раз, когда я видела хоть какие-то эмоции в глазах этой кремень-женщины.

Оказалось, что Гуля – вовсе не беременна! И гинеколог, немало удивленная такой настойчивостью, полностью ее осмотрела и не нашла никаких следов беременности. То есть не было даже выкидыша, что хоть как-то оправдывало бы поведение Гули!

Мы все были немало обескуражены и не на шутку возмутились. Это надо же так «развести» всю камеру! Так водить всех за нос! И на что эта Гуля надеялась? Ведь нельзя же изображать псевдобеременность бесконечно! Что это – невероятная наглость или просто глупость?

Гулю тут же из углового «купе» переселяют на самые «тормоза». В наказание! Нас всех очень и очень обидел такой циничный обман. Такая спекуляция на самом сокровенном! Ведь в этой камере, где женщинам грозили гигантские сроки, дети были самой больной, самой невыплаканной темой. Кто горевал об оставленных дома, кто – о нерожденных. А Гуля так запросто решила поиграть с этими материнскими чувствами! И ради чего? Лишь бы не драить унитазы?..

А пребывание Гули в камере закончилось еще более удивительным образом. Проходит еще пара месяцев, корма распахивается, и Гулю «заказывают» на выход с вещами. Ее освобождают! Все впадают в настоящий ступор. От удивления.

Как же так вышло? Мы вдруг вспоминаем, что Гулю недавно вывозили из СИЗО. Но это было один раз, и причем ее вернули очень быстро, практически сразу же после обеда. А поскольку с ней кроме Хадиджи никто не разговаривал, то никто так и не понял, что ее, оказывается, вывозили на судебное заседание. Единственное и окончательное, где она получил свой приговор – полгода заключения. И полгода как раз на днях и истекали.

Гуля уходила из камеры без единой сумки, даже без пакета. Совершенно налегке – какой сюда и пришла. Уходила улыбаясь. И с ней все, несмотря на ее заскоки, очень тепло попрощались. Потому что человек выходил на свободу! А любое освобождение было для всех праздником! Поэтому Гулю мы проводили с легким сердцем.

И даже потом, когда после ее ухода одна девочка обнаружила, что у нее пропали какие-то эксклюзивные сигареты, и путем нехитрых расспросов вскрылось, что эти сигареты видели в последний раз у Гули – мы все только посмеялись. Типичная Гуля! Бестолочь и воровка! Что с нее взять! Жалко только, что тюрьма не вправила ей мозги, ведь так недолго заехать и во второй раз…

А тут вскоре засобиралась и Хадиджа. Наступил срок ее апелляционного слушания. Поначалу она после приговора даже не хотела подавать «апелляшку». Вот такая странная восточная женщина! Почти сто процентов заключенных в СИЗО писали апелляционные жалобы. Это была фактически незыблемая последовательность действий. Особенно если человек получал приличный срок, а не уходил на свободу… А восемь лет – еще какой срок! Но Хадиджа упрямо и молча собиралась на этап еще при Фаридке. И хорошо, что Фаридка в тот момент забила тревогу и попросила всех вокруг вразумить Хадиджу! Уговорить написать апелляцию. И нужно было успеть подать ее в течение десяти календарных дней после приговора! Жалобу ей, не говорящей и не пишущей по-русски, составила Доброва, наш «штатный» юрист. Успели чуть ли не в последний день.

Конечно же, это не сработало. В судьбе Хадиджи ничего не поменялось. В принципе, все прекрасно понимали, что на «апелляшках» что-то менялось в очень редких случаях. И основное назначение этих жалоб имело сугубо практический характер: задержаться в СИЗО. Пусть СИЗО и считается объектом строго режима.

И вот Хадиджа уехала. И когда я огляделась вокруг, вдруг поняла, что наш «аул» фактически опустел. Где вы, луноликие восточные барышни? Ау? Вот странно. Их что – перестали арестовывать?