Текст книги "Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…"

Автор книги: Людмила Вебер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 61 страниц)

Заботы о личном телефоне

…Итак, мы четверо – я и мои сокамерницы-пенсионерки – стали владелицами своего собственного телефона. И я наконец смогла вполне прочувствовать, каково это – иметь свой телефон в тюрьме? Да, можно было звонить, когда захочешь, не спрашивая разрешения. Разумеется, после отбоя. Но я звонила очень коротко и далеко не каждый день. Я попросту отвыкла вести разговоры «ни о чем», и телефон мне требовался только для того, чтобы сообщать моим родным и близким какие-то фактические просьбы и пожелания. Заказать в магазине то-то, прислать то-то, заканчивается такой-то препарат – нужна медицинская передачка и так далее. И только очень редко разговор заходил про «как дела и как жизнь»…

Да и вести задушевные беседы в окружении десятков любопытных ушей не очень-то и хотелось. Ведь когда я звонила, со мной рядом всегда находились люди, и они, естественно, слышали все, о чем я говорила. Я не могла переступить через себя и вести в такой ситуации какие-то личные разговоры. Хотя некоторые безо всякого стеснения и напряга вели очень интимные телефонные беседы, причем на полной громкости.

Две Николаевны также звонили не каждый день, руководствуясь, видимо, такими же соображениями. А вот Вячеславна как раз-таки звонила домой ежедневно и говорила с домашними подолгу. С мужем, снохой, с внуками. С очень пожилой мамой. Ее не заботило, что все слышат, как она с трепетом и нежностью желает маме спокойной ночи или восторгается лепетом внука Егорки. Она жила ради этих минут общения с семьей, и только это поддерживало ее на протяжении дня – то, что вечером она услышит голоса родных. Вот она-то буквально жить не могла без телефона! И поэтому практически с самого начала, как только представилась такая возможность, она стала «вкладываться» в трубки. Тратить на них немалые деньги. И этот телефон был у нее далеко не первым. Я как-то спросила:

– Сколько же трубок вы потеряли за все время?

– Лучше не спрашивай… Много. – Вячеславна печально улыбнулась. – А сколько еще потеряю?

Также по нашей трубке «пропускались», то есть звонили, человек семь из нашего угла. Таково было негласное правило этой камеры. Каждый хозяин трубки обязывался брать на себя «общественную нагрузку» и давать пользоваться телефоном еще кому-то. Причем безвозмездно. Это делалось вовсе не из гуманных соображений. Это был расчет в чистом виде. Вернее – прямой подкуп. Людям давали звонить, чтобы у тех не возникало ни малейшего стимула пойти и сдать телефон оперативнику. От обиды или зависти: «мол, у нее есть трубка, а у меня нет, ай-ай-ай…» А когда каждый знал, что ему тоже дадут позвонить, он априори становился на сторону владельца телефона.

Да, иметь свою трубку было очень удобно. Но при этом чрезвычайно геморройно. Теперь приходилось жить с постоянной тревогой, а вдруг сегодня будет обыск, а вдруг ее отшмонают? Иначе говоря, в диапазон стресса добавлялся еще один элемент, и радости это не доставляло…

Задачей куда спрятать трубку, занимались обычно или Маришка, или Ракият. Они совершенно оправданно не посвящали даже нас – владельцев телефона – куда на этот раз он будет спрятан. Чтобы не было лишних «утечек».

Но однажды это изменилось.

Приглашает меня как-то к себе Маришка, сажает рядом и внимательно рассматривает. С ног до головы.

– Людка, слушай, я смотрю, ты такая укутанная ходишь все время…

– Ну да… Мне не жарко.

Я действительно носила вязанные гетры, объемными кольцами обвивающие мои щиколотки. Несмотря на адскую летнюю жару и духоту, царящую как в камере, так и на улице. День и ночь люди включали все имеющиеся в камере вентиляторы, но все равно обливались потом и снимали с себя все, что только могли. Одна я почему-то мерзла и куталась…

Маришка задергивает «шторки», достает из кармана сверток и протягивает мне. И я сразу узнаю наш телефончик, завернутый в пакетик «Почты России».

– На, попробуй, засунь его в свой носок. Чтобы не было видно.

Я внутренне оторопела. «Чего?!»

Но ничего не сказала. Взяла, засунула под носок, с внутренней стороны щиколотки, там у косточки как раз была «впадина» подходящего размера, куда телефон и поместился. Сверху замаскировала все это гетриной.

– Ну как? – спрашиваю.

– Вроде ничего незаметно… Ходить так сможешь?

– Попробую… А долго ходить?

– Будешь выносить его из камеры. На время прогулки. Ты же каждый день гуляешь, так ведь?..

– Так…

– А пока походи по камере. Я посмотрю со стороны, заметно или нет…

Маришка отдернула шторки, я вышла, а она – следом…

Я начинаю шататься по камере, захожу на кухню, потом к раковинам. Маришка вроде бы не смотрит на меня, но держится где-то неподалеку. Время от времени я бросаю взгляд на свою ногу – мне все кажется, что абсолютно всем видно, что у меня из-под гетрины что-то выпирает. Но мне это лишь кажется! Маришка улучает момент и одобрительно показывает мне палец вверх – мол, все ок!

Я совершенно не понимала, чем руководствовалась Маришка в тот момент. Как вынос телефона из камеры на время прогулки может его спасти? Но ей было виднее. Не моего ума дело! «Ладно, – думаю, – сделаю как велено. Посмотрим, что из этого выйдет…»

Вскоре нас вызвали на прогулку.

Когда при выходе из камеры нас обыскивала дежурка – мой пульс подскочил до небес! Обычно дежурка охлопывала меня поверх одежды в районе туловища и бедер и никогда не спускалась ниже коленей. Ни одна из сотрудниц этого не делала. Видимо, им всем было лень нагибаться. Но вдруг именно сейчас именно эта дежурка доберется до щиколоток? По закону подлости?

Но нет. Все прошло как обычно. Я выдохнула. Иду по коридору, руки за спиной. Следом за мной идет Вячеславна. Наблюдает за моей ногой. Она, конечно же, в курсе. Ведь именно Вячеславна предложила Маришке использовать меня в качестве «мула». Она все смотрела на мои укутанные ноги, смотрела и не раз выговаривала: «Людочка, что ж ты так паришься в своих гольфах! Жарко же! Сними их наконец!» А я не поддавалась: «Мне холодно! У меня ноги мерзнут!» И Вячеславна вдруг придумала, как можно использовать мою мерзлявость на благо.

Поначалу сверток очень сильно мне мешался, но я быстро привыкла к этому чужеродному элементу и перестала его замечать. Я решила, что буду заниматься всеми обычными вещами на прогулке: упражнениями, чтением. Делать все, как всегда. Чтобы никто ничего не заподозрил. Так все и вышло, я благополучно позанималась, почитала, и мы вернулись в камеру.

В камере я огляделась – где Маришка? Что мне делать дальше? Но Маришки я не увидела, никто никаких знаков мне не подавал, и я пошла на кухню – готовить себе чай. «Сколько же мне еще так ходить?» – думаю. И только подумала, как на кухню заходит Вячеславна с кружкой, проходит мимо меня и глядя куда-то в сторону шепчет: «Потом мне отдашь…»

Я даже не оборачиваюсь. Не спеша пью чай. Потом чуть ли не насвистывая, выхожу из кухни, иду на свое спальное место. Беру книжку, ложусь, типа читаю. Вячеславна сидит рядом с молитвенником в руках. Друг на друга мы по-прежнему не смотрим. Продолжаем разыгрывать сюжет из шпионского триллера. Мне и смешно, и в то же время таких захватывающих ощущений я давно уже не испытывала. Я словно участвую в какой-то азартной игре. Мне и страшно, и крайне интересно! Вячеславна шепчет: «Давай!.. Осторожно, главное, чтоб цыгане не заметили!» Под «цыганами» она имеет в виду Карму и ее верных прихлебателей – Мамику и Леру. Последняя все время шныряет по камере туда-сюда и зыркает глазами по нашей половине. Мамика ведет себя еще наглее. Подходит то к Ракият, то к самой Маришке с какими-то надуманными предлогами. Поэтому приходится держать ушки на макушке.

Я тихонько оглядываю камеру. Наших врагинь не видно. Я, не отрываясь от книги, засовываю руку в носок, достаю сверток и кладу его под сложенное вафельное полотенце рядом с собой. Потом захлопываю книгу. Спускаюсь со своей «пальмы». Иду в туалет. Когда возвращаюсь на место – под полотенцем пусто. А Вячеславна продолжает молиться…

Все, моя миссия выполнена! Я чувствую огромное облегчение. Все-таки таскать на себе нелегальный запрещенный предмет – невероятно нервное занятие! Это длилось от силы часа два, но по ощущениям словно бы целый день прошел!

Но нервное – это одно. Это было и безумно опасно! Ведь если бы меня поймали люди в форме, мне бы грозило суровое наказание. Занесение в личное дело, рапорт, всяческие объяснительные. Могли поставить полосу, отправить в карцер. Перевести в другую камеру, снова засунуть на спецблок. Да мало ли разных мер! И я ничего бы не смогла поделать, и никто в этой ситуации меня бы не защитил.

Никакое обладание телефоном не стоило таких жертв. Так почему же я вела себя так опрометчиво? Почему так рисковала? Не знаю… Об этой стороне медали – возможных санкциях – я в тот момент вообще не думала. Заботилась только о том, чтобы наш телефон не запалила Карма и ее компания. Мой здравый смысл в этой ситуации отключился напрочь, и я продолжила участие в этой авантюре.

Мы установили негласный ритуал. Часов в одиннадцать утра, перед прогулкой, Маришка передавала телефон Вячеславне, что было более естественным, ведь они общались намного чаще. Затем Вячеславна подкладывала ко мне на постель полотенчико, я доставала сверток и быстро засовывала его в свой носок. Шла в туалет, чтобы расположить его более аккуратно и незаметно. Потом в ожидании выхода на улицу я занималась обычными делами. На улицу шла под наблюдением Вячеславны. После прогулки возвращала сверток по ее же сигналу. Примерно одним и тем же способом…

Но это происходило не каждый день. Иногда меня не «загружали» и по два дня, и по три. И тогда я уходила гулять «пустой». На чем строился этот график, если он вообще на чем-то строился, я по-прежнему не понимала.

Так прошло примерно недели две. Пока вдруг я чуть… не попалась.

В тот день я пошла на прогулку «без груза». Занимаюсь себе во дворике, радуюсь, что сегодня мне не надо беспокоиться о том, видно ли из-под носка телефон, не выпадает ли он? Значит, можно подвигаться поинтенсивнее, на всю катушку…

Вдруг дверь в прогулочный двор открывается, и к нам заходят несколько незнакомых человек в пятнистой форме. Фсиновцы! У одной тетки в руках супернавороченная «ракетка». Нам приказывают построиться и подходить к ней по очереди для персонального досмотра. Обыск? Здесь? Во дворике? Ничего себе!

Мы подчиняемся. Выстраиваемся в шеренгу, подходим одна за другой.

Наступает мой черед. Фсиновка тщательно сканирует каждую складочку одежды. Заставляет вынуть все из карманов. Сканирует и перелистывает всю книгу. Как и всем тем, кто в закрытой обуви, велит ее снять. Я снимаю один кроссовок, второй. Вытряхиваю под внимательным зорким взглядом. Затем фсиновка меня ощупывает с головы до ног, добирается до моих гетр. И хоть я не была «заряжена», у меня в тот момент душа ушла в пятки. От мысли: «А если бы была?» Вот тут-то я и попалась бы!..

Когда фсиновцы ушли, я плюнула на свой спорт – не до того! И подошла к Вячеславне. Ходим по кругу и пытаемся обмозговать ситуацию, понять, что это вообще сейчас было? Почему эти архаровцы появились здесь? На моей памяти такого не было ни разу! Ни разу еще фсиновцы не заявлялись в прогулочные дворики. Да и «наши» дежура тоже никогда сюда не заглядывали. Вячеславна тоже не смогла припомнить, чтобы при ней когда-либо шмонали во двориках. Так в чем же дело? Самое логичное объяснение, что сейчас в нашей камере начался фсиновский шмон. Поэтому и нас пришли обыскать. На этом мы и сошлись…

Возвращаемся в камеру, в полной уверенности, что тут побывали фсиновцы. «Ну что? Что было? Нашли что?» – спрашиваем девчонок чуть ли не с порога.

На нас смотрят удивленно.

– Вы о чем?

– Как о чем? Об обыске!

– Каком обыске? Не было никакого обыска…

Мы с Вячеславной бросаемся к Маришке и рассказываем ей о произошедшем во двориках. Во всех подробностях описываем, как именно нас обыскивали-ощупывали. Маришка тоже ничего не понимает. Если у нас в камере не было никакого обыска, так почему к нам во дворик пришли фсиновцы? Это очень странно…

Вячеславна делает мрачный вывод:

– Это неспроста. Кто-то явно стуканул, что во дворике есть что искать… И нам просто повезло, что в этот раз у Людочки ничего не было!

Маришка говорит, что вечером она «зайдет», то есть позвонит, в другие камеры, может, кто-то что-то слышал…

– Мариш, а мне что делать? – спрашиваю. – Если это специально на меня навели, то мне носить трубу больше нельзя.

– Да, ты права. Больше не будешь…

Маришка так и не выяснила подоплеку произошедшего. О фсиновцах в тот день никто из соседних камер не слышал. Возможно, они приходили на другие этажи. И по чистой случайности забрели в наш дворик… А может, их действительно на нас навели.

Все это были вопросы без ответов.

Но так или иначе моя контрабандистская карьера закончилась, едва начавшись. Внутренне я очень обрадовалась такому исходу. У меня словно бы гора с плеч упала! Наконец я выбыла из игры и теперь можно отдыхать. Морально-психологически. Все-таки эти шпионские штучки медленно, но верно стали меня доканывать. Азарт, новизна ощущений ушли, а тревога и напряжение все нарастали. Наверное, я совсем не создана для криминальной стези, и жить по правилам и законам мне гораздо спокойнее…

А ведь когда я смотрела фильмы про Бонда или «Неуловимых…» – всегда немного завидовала героям и их крышесносящим приключениям. Какой интересной жизнью они живут! Какой настоящей! И я так хочу! При этом никогда не задумывалась: каково это в реальности прожить хотя бы час в таком адреналиновом режиме? Нет. Это не для меня! Выходит, приключения мне противопоказаны. Я самый настоящий обыватель, и точка…

А телефон наш «ушел» на следующей неделе. Мы так и не смогли его уберечь. Вернулись с очередного планового шмона, смотрим – наш угол перевернут с ног на голову. Да, в этот раз нас обыскали на совесть…

В таких случаях обычно на наведение порядка уходит часа два. Сначала собираешь разгромленное спальное место: матрац, постель, подушки. Находишь опустошенные сумки и начинаешь складывать в них те вещи, которые высыпаны поблизости. Словно старатель, копающийся на свалке… Потом ищешь оставшиеся вещи – уже по всей камере. Они могут валяться повсюду: на соседних нарах, посередине камеры, иногда в противоположном углу. Попутно находишь среди своих залежей чужие предметы и громко кричишь: «Чей красный носок? Чья синяя расческа?..»

Вдруг смотрю, Вячеславна, вместо того чтобы убираться, сидит на голой кроватной решетке и потерянно смотрит куда-то в пол. Я понимаю, что дело швах!

Оказалось, что забрали и наш телефон, и зарядное устройство. Вячеславна прятала их у себя, в большом пакете с овсяными хлопьями. До этого момента спальным местом пенсионерки, заваленным религиозными книгами, никто особо не интересовался. И вот – влезли и распотрошили…

В этот же раз ушел и телефон Ракият. В нашем углу осталась только одна трубка – у Маришки. Это было очень серьезной потерей! Ракият, обычно очень разумная и спокойная – даже вышла из себя. Не так, как в свое время Маришка, но все же вышла. Она объявила, что вечером после проверки проведет общее собрание.

Я уже участвовала в нескольких камерных собраниях. И все проходило так. После вечерней проверки, когда нас уже точно никто не побеспокоит, старшая объявляла, чтобы все шли на собрание. Люди тут же бросали свои дела и набивались в кухонное помещение. Плотненько садились за столы, забивали проходы. Кто не влезал – теснились в дверном проеме и за ним.

В принципе, данное мероприятие походило на типичное собрание в школе. Только вместо парт – кухонные столы, а вместо учительницы и завуча – Ракият и Маришка. А в роли школьников – притихшие женщины разного возраста. Подследственно-обвиняемые…

Обычно повестка собрания носила хозяйственно-бытовой характер. Время от времени в камере скапливалось слишком много новичков, которые косячили, и именно перед ними нужно было во всеуслышание проговорить установленные правила и разобрать недопустимые моменты: кто-то лезет курить без очереди, кто-то небрежен в посещении туалета и так далее.

Был случай, когда пришлось собрать народ после посещения ОНК. Какая-то новенькая не поняла инструкцию Ракият: «У нас жалоб и вопросов нет!» – и полезла к «онкашникам» с жалобами на СИЗО. И после этого Ракият вызвали к Артему, где он вставил ей по полной. После чего Ракият пришлось объяснять всем нам, уже не стесняясь выражений, что именно означает фраза: «Жалоб и вопросов нет!»

Вот и в этот раз Ракият не стеснялась выражений. Заявила, что она отказывается от должности старшей. Что мы не ценим того, что она делает для камеры. Что, видимо, кто-то из нас очень хочет занять ее место. Так что вперед, она предоставляет такую возможность! Пусть тот, кто хочет стать старшей – выдвигает свою кандидатуру. «Думайте до завтрашнего дня, ждем ваших кандидатов!»

Маришка, как обычно, стоит рядом с Ракият. И одобрительно кивает. Обе грозно смотрят на нас, сидящих за «партами».

Я хорошо понимаю, что разыгрывается спектакль. Никто в здравом уме добровольно не полезет на должность старшей. Во-первых, это страшный геморрой, ведь ты должен день и ночь быть готовым подбегать к корме по любому зову человека в форме. Ты должен отвечать за все, что происходит в камере. Практически своей головой. А во-вторых, самовольно претендовать на роль старшей – это практически бунт на корабле. И никто этого не допустит.

Ракият обращалась к человеку, который «сливал» наши телефоны. И означало это то, что на этот раз палку перегнули. Трубку Ракият не следовало трогать! Фактически она обращалась к Карме и ее сторонникам. Мол, раз так, забирайте руководство камерой себе, но уже открыто! А также берите на себя и «корешки» – весь головняк, связанный с должностью старшей!

Иными словами, Карме предоставили в тот момент возможность «возглавить» камеру. Но она уже вовсе не претендовала на «старшинство». Да, она хотела всем рулить, но быть старшей официально – нет, не собиралась. К тому моменту она уже достаточно пожила в 107-й, пообтерлась и поняла, что ей здесь и так комфортно – делай что хочешь, никто к тебе не лезет. Ее управленческие амбиции сами собой поутихли. И она продолжала делать что делала – сливать наши телефоны ради сохранности своей трубки – и больше в принципе никуда не лезла. И тут такой вот поворот.

Что делать?

Карма вдруг вылезает на авансцену, становится рядом с Ракият и начинает возмущаться: «Вы что? Не цените старшую – да она столько делает для вас! Ай-ай-ай! Неблагодарные! Просите Ракият остаться!»

Тут уже пришлось чесать репу самой Ракият.

В общем, все запуталось еще больше. После собрания девчонки бродили по камере и спрашивали друг друга: «Так кто теперь старшая? Нам что – нужно искать новую старшую? Стали даже шутить: «Бухарова, давай, может, ты будешь? Или Яровенко?» Это они про наших чокнутых барышень…

Чокнутые

Бухарова – молодая девчонка лет двадцати пяти – реально умственно отсталая, с официальным диагнозом. Ей даже выплачивалось приличное государственное пособие за это, и грамотные сокамерницы помогли перенаправить эти деньги на ее тюремный счет. Когда она говорила, понять ее можно было лишь сильно напрягшись, так как чаще всего это походило на невнятное мычание.

Заехала она по довольно-таки жутковатому делу. Бухарова, словно в поддержку своей фамилии, вела совершенно асоциальный образ жизни. Чуть ли не с детства тусовалась с настоящими бомжами. Которые жили на свалке, в самостройных палаточных хибарах. Там они ежедневно пили все, что имело градусы, вплоть до технического спирта. И это длилось годами. Как-то раз на этом притонном лежбище произошла пьяная драка, закончившаяся кучей трупов… Где-то сбоку-припеку присутствовала и эта слабоумная девчонка. Так и пошла она за компанию по участию в групповом убийстве двух и более лиц.

Бухарова была очень симпатичной на вид, и даже то, что у нее отсутствовали зубы – все были или выбиты, или вырваны – почти ее не портило. Несмотря на то, что она постоянное скалила свой беззубый рот в олигофренической улыбке. Мы все жалели Бухарову и старались ее опекать. Следили, к примеру, за тем, чтобы она не разбазаривала все свои деньги. Ведь она частенько по доброте душевной и недалекости скупала в тюремном магазине чуть ли не все товары и раздавала их налево и направо… Также мы помогли оформить ей выдачу диеты – у Бухаровой, помимо всего прочего, был ВИЧ.

Но самым безумным оказалось то, что при таких составляющих у нее имелось двое детей! Старшей – уже тринадцать! Бухарова показывала нам фотографии и все рассказывала, что ее дети с ней не живут, а вот где они живут и с кем – дальше мысль ее путалась, и она зависала как маломощный процессор. Она ждала суда в Мособлсуде, и вроде бы даже суд присяжных, но по-хорошему – ее должны были тупо направить на лечение, с ее-то психиатрическими диагнозами…

Яровенко имела не менее драматичную историю. Это была женщина под пятьдесят, с небрежно слепленным некрасивым лицом, с очень быстрой невнятной речью и дерганными движениями. Она поступила в камеру в состоянии сильного нервного срыва. По поводу нее нас даже специально предупредили – мол, присмотрите за ней!

В первые дни Яровенко тряслась как осенний лист, и ее маленькие круглые глазки не просыхали от слез. А самое главное – одной из ее реакций на стресс было то, что она очень сильно потела. Причем таким ядреным пахучим потом, что находиться с ней рядом было проблематично. И тогда наши девчонки начали загонять Яровенко в душ раза по три в день. Она беспрекословно подчинялась, полностью отдав себя в руки сокамерниц. Ей подобрали несколько смен одежды, причесали ее жиденькие волосенки, и она немного подуспокоилась. Перестала плакать и нести бессмыслицу. Начала улыбаться…

Яровенко – бывшую библиотекаршу – обвиняли в покушении на убийство. Но в реальности жертвой преступления являлась она сама, что даже ежу было понятно. Из ее бумаг. Обычно людей не особо тянет знакомиться с чужими документами – и так своих забот хватает. Поэтому читают только тогда, когда сильно попросят, или от сильной скуки, чтобы развлечься. Но про бумаги Яровенко начали вдруг говорить многие, типа смотрите какой явный беспредел! Совсем уж наглый и циничный!

…Некий сотрудник органов, кавказской национальности, снимал комнату в квартире Яровенко – в неплохой такой московской двушке, в районе Царицыно. Он заморочил этой убогой вековухе голову, вступил с ней в интимную связь, и та переоформила свою квартиру на него. А потом он написал заявление о том, что эта робкая, как цыпленок, женщина хотела его… убить.

Яровенко эта история полностью раздавила и выбила из седла. И она подписала все, что потребовал следователь. И то, что она признает вину, и что будет судиться в особом порядке, то есть в одно слушание – без рассмотрения доказательств. А доказательств кроме слов ее любовника никаких не было. Все это девчонки вычитали из бумаг Яровенко, и страшно возмущались ее глупостью: «Зачем ты все подписала?» Самое обидное, что перед выездом на следственное действие, где ей предъявили окончательное обвинение, мы хорошенько натаскали Яровенко – мол, отказывайся от признания вины! Ничего не подписывай! Говори, что невиновна! Та послушно кивала головой и твердила: «Да, да я не буду подписывать…» Но когда она вернулась, тут же выложила, что все подписала. И она даже не смогла объяснить, почему это сделала, только плакала без конца. Да эта женщина реально спятила! Из-за потрясения ли, или же она всегда была такой?.. Непонятно, зачем ее вообще выставили перед судом в таком состоянии. Но это никого не волновало. Яровенко без колебаний прогнали сквозь строй следаков и судей и осудили за одно судебное заседание на восемь лет…

Эти две бедолаги с явными умственными отклонениями задержались в нашей камере дольше других аналогичных барышень. Обычно, если человек был с явной психиатрией, он даже не доезжал до СИЗО, его сразу же везли в психушку – как когда-то произошло с няней, отрубившей ребенку голову.

Ежели человека привозили в изолятор, то на него автоматически вешали бирку «нормальный». И за редким исключением чаще всего так и было. До Яровенко и Бухаровой мне встретилась тут только одна по-настоящему чокнутая – та самая Краснюк, которая кидалась на меня в первые дни моего пребывания в 107-й.

Остальные же были абсолютно нормальными и лишь «косили» – кто успешно, а кто не очень. Цель таких «закосов» – выйти на свободу не через суд, а через принудительное лечение. Выход более чем сомнительный, так как в этом случае ты попадал в руки карательной психиатрии, где любой бесконтрольно мог уничтожить твои мозги, причем в буквальном смысле.

Однако и в «дурку» попадали далеко не все, ведь статус «невменяемый» получить довольно непросто. Для этого надо долго и усердно «трудиться». Неустанно разыгрывать психиатрический спектакль, позабыв про все условности и нормы. Стать совершенно девиантным!

Однажды к нам заселили девочку, примерно дня на три. Уже когда ее привели, по одному ее виду стало понятно, что человек настроен серьезно. По сути, это была очень красивая молодая барышня, с изумительно правильными чертами лица, высокая, стройная, с прекрасными пшеничными волосами. Но вот что она творила!.. Стоит у входной двери – спутанные волосы свисают перед лицом как у девочки из «Звонка», сквозь волосы – сверкают большие впавшие глаза. Мы изумленно смотрим на ее посиневшие отекшие ноги – она босиком в резиновых тапках, и ее нестриженные серые ногти длинными звериными когтями достают аж до пола! И у нее настолько бутафорско-безумный вид, что я тут же понимаю, что все это лишь хорошее погружение в роль. Она стоит так целый день, ни разу не присев. Ей велят идти в душ, пойти покушать – она не реагирует. Все стоит и стоит, время от времени ударяясь головой о дверь.

После отбоя она ненадолго ложится, а потом снова встает у двери, пугая всех «ночных жителей» своим привиденческим видом. Так проходит пара дней. Пока она маячит у двери днем, на нее время от времени кто-нибудь да натыкается – места в камере не так уж и много! А потом мы замечаем, что она сама намеренно задевает проходящих мимо. Большинство не реагируют. Но вот кто-то роняет посуду. Начинается ор: «Ты чего толкаешься!» Та в ответ вцепляется в горло. Крики, вопли, дерущийся клубок. Барабаним в дверь: «Дежур! Дежур!» На авансцене появляются люди в форме. Барышню выводят из камеры. Занавес. Обратно ее уже не заводят…

Привели как-то другую девочку, и она поначалу вела себя вполне вменяемо. Поэтому я даже узнала ее имя – Вика. Ей было лет двадцать – очень симпатичная, с аккуратной стрижкой. Она быстро подружилась с нашей так называемой «молодежью», то есть с группой общительных девчонок, которые любили приветить у себя кого-то новенького и интересного.

Я, как и все «взрослые», даже не обратила на нее поначалу никакого внимания. Ну очередная новенькая малявка, ну и что?..

И вот возвращаюсь я как-то с выезда. На «сборке» ко мне подходит эта Вика. Ее тоже куда-то вывозили. Здоровается. Я ее едва вспоминаю. Ах, да, мы же из одной камеры! Начинаем болтать, чтобы скрасить многочасовое ожидание. Вернее, болтать начинает Вика. И она рассказывает такое, от чего все моя усталость и сонливость мгновенно улетучиваются.

Она начинает с того, что очень тоскует и скучает по своей бабушке, которая единственная из всей семьи ее любила. По щекам Вики текут слезы.

– Ну успокойся, вот возьми… – даю ей салфетку.

– Я никогда себя не прощу за то, что сделала!.. Но я не виновата!

– А что ты сделала?

– Я… убила бабушку.

– Что?..

– Сковородкой. Я ее забила сковородкой… Но я думала в тот момент, что это была не бабушка, а инопланетянин! Он светился в темноте!.. И голос мне говорит: «Сделай это! Сделай это!» И я сделала!.. Но я же ее любила больше всех на свете! Мне нет прощения!..

Господи, думаю, она же не разыгрывает меня? Вроде нет. Вот сидит и искренне горюет. И вроде нормальная девушка такая, ухоженная, с грамотной речью. Пытаюсь понять, что же произошло на самом деле? И Вика рассказывает, что оказывается, она употребляла «спайсы». Синтетические наркотики. И что следствие вменяет ей убийство из корыстных целей. Вроде как ей не хватало на дозу, она стала просить деньги у бабушки, та не давала, вот Вика и прикончила старушку… сковородкой.

– Слушай… Тебя, скорее всего, глючило – из-за этих спайсов! Ты действительно не осознавала, что делала. Это же страшный наркотик! Я видела ролики в интернете, как от спайсов плющило людей – жуткое зрелище!

– Но я лишь пробовала! Пару раз. А потом нет. И я месяц точно была чиста…

– Хм… Так что же случилось? Это же ненормально – так поступать с любимым человеком – ни с того ни с сего? Ты говоришь, что больше всех любила бабушку, почему же тогда так вышло? Если не спайсы, то что?

– У нас дома испортилась проводка, и меня ударило током – я даже сознание потеряла! Я думаю, что меня стало глючить из-за удара током.

– Вполне может быть, вот и факт в твою пользу! А это кто-то может подтвердить?

– Да, у нас отключилось электричество, и приходили из ЖЭКа…

Вика не прекращает рыдать и говорит, что на самом деле ей все равно, что с ней теперь будет, ведь ее любимую бабушку уже не вернуть! Пусть ее обвиняют, в чем хотят и делают с ней, что хотят…

Я задумалась. Осознано или же нет действовала Вика – под спайсами или без – в любом случае она совершила дикий поступок. Я даже не хотела представлять себе, что такое нужно сотворить со сковородкой этой хрупкой барышне, чтобы та стала орудием убийства? У меня перед глазами вставали кадры из сериала «Американская история ужасов», и нормальности услышанному это не добавляло.

Однако самое логичное – это то, что следствие право: Вика, скорее всего, находилась под кайфом, а сейчас, протрезвев, по-настоящему горюет о любимой бабушке. Но наркозависимость – это тяжелая болезнь. И кто виноват в ее зависимости? Вопрос…

Я так и сказала Вике, что объективно рассуждая, факты таковы:

– Под чем бы ты ни была в тот момент – сейчас ты однозначно в здравом уме и твердой памяти… Если ты хочешь свалить все на наркотики или на удар электричеством, то тебе нужно действовать соответственно…

– А как же бабушка? Разве я не должна заплатить за то, что сотворила?

– Ну думай сама… Тебе лучше знать, чего бы для тебя сейчас хотела бабушка. Она же тебя очень любила, разве нет?..

Через пару часов нас подняли в камеру. А на следующий день я почти забыла этот разговор – хватало и своих забот. К тому же история Вики, несмотря на чудовищность, была далеко не единственной чудовищной историей, что мне доводилось тут слышать.